ПО ДЕЛУ O СТАНИСЛАВЕ И ЭМИЛЕ ЯНСЕНАХ, ОБВИНЯЕМЫХ BO ВВОЗЕ B РОССИЮ ФАЛЬШИВЫХ КРЕДИТНЫХ БИЛЕТОВ, И ГЕРМИНИИ АКАР, ОБВИНЯЕМОЙ B ВЫПУСКЕ B ОБРАЩЕНИЕ ТАКИХ БИЛЕТОВ

Третьего марта 1869 г. с.-петербургской сыск­ной полицией в Миллионной улице задержа­ны были: с.-петербургский 1-й гильдии купец Станислав Янсен и его сын.

При задержании их у Эмиля Янсена най­ден небольшой деревянный ящик и в нем 360 фальшивых кредитных билетов 50-рублевого достоинства.

B деревянном ящике по вскрытии его найдены два тючка: пер­вый был упакован сначала в холст, затем в белую бумагу, опеча­танную пятью печатями, и в нем в изрезанной бумаге найдено 245 фальшивых кредитных билетов 50-рублевого достоинства выпуска 1864 i4 1865 годов; другой был уложен сначала в розового цвета бумагу, то­же за пятью печатями, а погом в коленкор, и в нем — 115 фальшивых кредитных билетов того же достоинства и одной подделки. Третье­го же марта, в половине первого часа дня, судебный следователь сделал обыск в квартире Янсена, причем в спальне, в одном из ящиков комода, в портмоне найден кредитный билет 50-рублевогс достоинства 1864 года за № 91701; в кабинете Эмиля Янсена — печать с изображением трех лилий и с графской короной. Печать э'та оказалась совершенно тождественной с той, которой были за­печатаны пакеты с 50-рублевыми .кредитными билетами, привезен­ными Янсену курьером Обри.

Кабинет-курьер французского министерства иностранных деЛ Евгений-Людвиг Обри при следствии под присягой показал, что 1 марта (нового стиля), за 8 дней до его отъезда в Петербург по делам службы, пришел к нему некто Риу и просил передать шури* ну его, купцу Янсену, в Петербурге, деревянный ящик, покры.тый черной клеенкой, по словам Риу, с образчиками модных вещей; гіри этом Риу спрашивал его о вознаграждении, но он об этом предмете счел более удобным переговорить с самим Янсеном.

Датский подданный Георг Газе вполне подтвердил показание Обри, присовокупив, что Обри 50-рублевые .кредитные билеты при­нял сначала за настоящие и намеревался отдать прямо пакет по принадлежности, взяв с Янсена порядочное вознаграждение за провоз его, и заявил полиции, по созету его, Газе, что отец и сын Янсены, прощаясь с Обри, особенным образом заискивали в нем, несмотря на резкое с ними обращение самого Обри.

Станислав Янсен, 57 лет, объяснил, что он в 1831 году эмигри­ровал во Францию, а в 1858 году возвратился в Россию; после возвращения в Россию он два раза ездил в Париж по своим ком­мерческим делам, именно в 1860 и 1868 годах; в первый ра'з про­был в Париже около двух месяцев, во второй — около шести не­дель. B Россию приехал вместе с ним сын его Эмиль, но в 1863 или 1864 году снова уехал в Париж и приехал в Петербург толь­ко месяц тому назад по случаю болезни своей матери. Относи­тельно получения через курьера Обри посылки Станислав Янсен показал согласно с Обри. Что было в ящике, он, Станислав Янсен, не знал; сын говорил ему, что хотя посылка и адресована на его имя, но она принадлежит третьему лицу; кому же именно — сын не объяснил. За посылку он заплатил Обри 20 рублей вследствие уверений сына, что за посылку можно получить 50 и даже 100 рублей. Найденный у него при обыске кредитный 50-рублевый би­лет 1864 года за № 91701 получен женой его от неизвестного поку­пателя, когда имѳнно — не знает, и как сомнительный спрятан в ко­моде для справки о его действительности. Сомнительным билет по­казался ему потому только, что он выпуска 1864 года, а 50-рубле­вые билеты этого года редко кто принимает. Печать с короной и тремя лилиями принадлежит сыну его Эмилю и привезена им из-за границы. O переводе фальшивых кредитных билетов он ничего не знает.

Эмиль Янсен, 30 лет, объяснил, что приехал из Парижа в Пе­тербург около месяца тому назад по случаю болезни своей матери; получив известие о болезни своей матери от отца, он в тот же день вечером выехал из Парижа. B день отъезда он встретился с одним господином, известным ему под именем Леона Верникё, бронзовых дел мастером, знакомым ему только по встречам в раз­ных кафе. Этот Вернике, узнав, что он, Эмиль Янсен, едет в Пе­тербург, ютал просить его захватить с собой для передачи какому- то Куликову маленький ящик; при этом Вернике просил его по­дождать до следующего дня, говоря, что посылка еще не готова и он едва ли успеет приготовить ее к вечеру того дня.

Ho найденного в их квартире 50-рублевого кредитного билета 1864 года за № 91701, показала согласно с мужем своим.

Экспедиция заготовления государственных бумаг по освиде­тельствованию 50-рублевых кредитных билетов как полученных Янсеном через Обри в количестве 360 штук, так и билета за № 91701, найденного в квартире Янсена, нашла, что все 361 билет фальшивые.

B опровержение показаний Станислава и Эмиля Янсенов и в подтверждение того, что ящик с фальшивыми кредитными билета­ми 50-рублевого достоинства, привезенный курьером Обри, предназ­начался самим Янсенам, а не Куликову, что из Парижа он отправ­лен Леоном Риу по поручению Эмиля Янсена, а не какого-то Леона Бернике, и что билеты те ввезены в Россию с целью пустить их B •обращение, дальнейшим предварительным следствием обнаружены следующие данные:

1.

2. Из акта обыска у Эмиля Янсена видно, что найденные в де­ревянном ящичке два пакета с фальшивыми 50-рублевыми билета­ми были за-пятью печатями; по сличении печати, найденной в ка­бинете у Эмиля Янсена, с оттисками печатей на пакетах эксперты пришли к несомненному заключению, что пакеты запечатаны были печатью, найденной у Эмиля Янсена.

3. Из переписки Эмиля Янсена с Леоном Риу в феврале 1869 года видно, что посылка имела большое значение для первого, что, кроме него, ее ожидали с большим нетерпением и другие лица, ко­торые обращались к Янсену с оскорбительными требованиями.

худо; просит поискать древних гравюр, а не новых для иллюстра­ции разных книг; говорит, что ему указали на руководство для гравюр, но не сказали ни его имени, ни имени его издателя. Из переписки Эмиля Янсена за февраль 1869 года обратило на себя внимание письмо Эина к Эмилю Янсену от 26 февраля 1869 г.* где говорится, что он накануне два часа чистил их тюрн (turne), она блестит, как су с чеканного двора, что он наполнил сорок две пач­ки, что он начал несносную, хотя доходную работу, состоящую в копировании списка, о котором Эмиль Янсен знает.

4. B квартире Янсена во время обыска 3 марта найден был фальшивый кредитный 50-рублевый билет 1864 года за № 91701. Хотя Станислав Янсен и жена его показали, что билет тот получен последней от неизвестного покупателя при распродаже товаров, которая началась перед Рождеством 1868 года, но показания эти представляются крайне сомнительными ввиду сообщения экспеди­ции заготовления государственных бумаг, что билет этот одной подделки с теми, которые захвачены в ящике при Эмиле Янсене. Затем из дела видно, что фальшивые 50-рублевые кредитные биле­ты 19-го разряда подделки появились в обращении в конце августа 1868 года; в обращении по разным городам России таких билетов обнаружено 647, то есть на сумму 32 350 рублей.

5. Почти одновременно с арестом Станислава и Эмиля Янсенов в Петербурге, именно 20 марта (1 апреля) в Варшаве открыто фальшивых 50-рублевых кредитных билетов с лишком на 100 000 рублейчу сына содержателя гостиницы Якуба Шенвица. Билеты, открытые в Варшаве,— одной подделки с открытыми в Петербур­ге. Кроме этих данных, обнаруживавших непосредственное участие Станислава и Эмиля Янсенов в привозе из-за границы в Россию 50-рублевых фальшивых кредитных билетов, было выяснено, что перевод фальшивых денег уже давно составлял одно из занятий Станислава Янсена.

Так, во-первых, с.-петербургский мещанин Людвиг Герман Гар­ди показал, что в 1865 году он вступил в дело с Станиславом Ян­сеном и вскоре, перебирая банки с румянами, он в одном из ящи­ков нашел таковую банку, плотно завернутую в 50-рублевую бу­мажку; Янсен объяснил ему, что он таким образом прятал от жены деньги. B тот же день Гарди нашел другой такой же билет, обер­нутый около другой баночки с румянами. Дня через два или три после того, перебирая бумаги в конторке Явсева, он нашел боль­шую пачку 50-рублевых билетов выпуска 1856 года в синей бума­ге. Янсен лишь только заметил из другой комнаты, что он, Гарди, трогал бумагу в конторке, сейчас пришел и стал с заметным бес­покойством искать чего-то, спрашивал Гарди о свертке в синей бу­маге, и когда он указал ему на сверток, Янсен унес его в другую комнату. Через несколько времени Гарди нашел еще в шкафу, сто­явшем в кабинете Янсена, одну бумажку того же достоинства и выпуска, которую и взял к себе. Затем Янсен сам передал бывше­му приказчику Гарди, Александру Бадеру, 50-рублевый фальшивый кредитный билет, прося его сбыть тот билет; но Гарди советовал Бадеру сохранить билет. Ревельский мещанин Александр Бадер подтвердил ссылку на него Гарди.

Во-вторых, в рапорте сообщений начальника парижской тайной полиции Клода содержатся сведения о месте жительства Янсена в Петербурге, его отношениях к модистке Акар, его коммерческих оборотах и знакомствах и, наконец, указываются пути, которыми доходили к Янсену фальшивые кредитные билеты. B нем в форме предположения говорится, что Янсен в сношениях с английскими курьерами и один из них является посредником между Янсеном и подделывателем ассигнаций; что фальшивые деньги Янсен прятал где-то под паркетом в своем доме; что он никогда не имеет при себе более одного билета и никогда не выдавал более одного "за раз; что пребывание его в Париже имеет предметом «какое-либо поручение касательно тех же самых фальшивых денег, и, наконец, указывается на Гарди, бывшего товарища Янсена, который мог бы -сообщить драгоценные по этому делу сведения и способствовать к открытию всего.

В-третьих, 14 октября 1868 г. судебный следователь сумского окружного суда Путивльского уезда сообщил с.-петербургскому обер-полицмейстеру, что им производится следствие о сбыте фаль­шивых кредитных билетов 10-рублевого достоинства; что по сде­ланному им обыску найдены между оставшимися вещами сбытчи­ка, французского подданного Августа Жуэ, 92 таких билета и два письма от торгующего в С.-Петербурге аптекарскими материалами на Екатерининском канале Янсена, из которых, видимо, можно за­ключить, что эти деньги прислал к Жѵэ Янсен в таком-то ящике; что из тех же писем видко, что Янсен выехал в Париж за чем-то, для какого-то выгодного предприятия.

В-четвертых, по собственному показанию Станислава Янсена, к нему два раза попадал 50-рублевый фальшивый кредитный би­лет: первый он поручил Александру Бадеру для удостоверения в его действительности, и что сталось с этим билетом — не известно, так как Бадер не возвратил его Янсену; второй найден при обыске 3 марта. Что это не один и тот же билет, видно из того, что пер­вый был у Янсена *еще в 1865 или 1866 году, а второй получен только в конце 1868 года или даже в. начале 1869. И, наконец, один из курьеров французского посольства, Гани, показал, что в январе 1869 года он был свидетелем, как в Петербурге, в Гости­ном дворе, от Станислава Янсена не приняли 10-рублевого билета, потому что билет этот был фальшивый.

В-пятых, при осмотре бумаг и переписки Станислава Янсена 10 ап­реля найдена карточка для стереоскопа с немецкой подписью и с обоз­начением наверху «фиг. 17-я». Ha запрос судебного следователя о значение карточки экспедиция заготовления государственных бу­маг ответила, что из надписи на карточке видно, что она учит, как должно располагать под стереоскопом бумажные денежные знаки для распознавания их подлинности по способу, предложенному не­мецким ученым Дове в 1859 году. Способ этот основывается на том, что при рассмотрении в стереоскоп двух оттисков, располо­женных, как на вышеозначенной карточке, один подле другого, совпадение линий рисунка и шрифта этих оттисков может про­изойти только в том случае, когда междѵ ними нет.ни мцлейшей разницы, то есть если они отпечатаны с одной и той же доски.

Предполагая, что подделывателю невозможно воспроизвести копи­руемого подлинника с математической точностью во всех частях, существующая разница, незаметная простому глазу, должна ясно выказаться при сравнении настоящего и фальшивого билегов в стереоскопе.

В-шестых, из показаний курьеров французского посольства Га- НИ И Жилу видно, что через посредство первого из них лет семь назад Янсену передано было письмо или посылка от его жены, после чего он доставлял такие письма или посылкѵ Янсену пять или шесть раз; содержание их ему было неизвестно, но жена Ян­сена говорила ему, что то были счета: они были запечатаны и име­ли вид и размер 10-рублевых билетов; толщина их была весьма незначительна; за доставку их Янсен ничего не платил. K курьеру Жилу жена Янсена лет пять назад тоже обращалась с просьбой доставить мужу ее в С.-Петербург подобную же посылку, но он возвратил ей посылку, потому что, вопреки его наказу, она была принесена к нему запечатанной.

В-седьмых, наконец, в переписке, взятой у Станислава и Эмиля Янсенов, встречаются такие письма, которые останавливают на се­бе внимание своей таинственностью, недомолвками или же косвен­ными указаниями на подделку и перевод фальшивых кредитных билетов. Так, между ними есть одно к Станиславу Янсену от 8 ию­ля 1860 г. из Парижа: «В ящике, который будет тебе вручен ку­рьером, ты найдешь мое главное письмо вместе с поступившими до настоящего времени отзывами. Ho так как курьер, вместо того чтоёы уехать первого, уезжает сегодняшнего дня, то я имею слу­чай написать тебе еще несколько слов и просить о передаче Иоси­фу прилагаемой при сем расписочки. Быть может, это побудит лентяя к ускорению нашей редакции... Извести меня, остаются ли всегда без изменения твои условия о платеже ему 15 руб. с ки- логр... Вероятно ты меня известишь письмом о своей поездке B Паршж, хотя я рассчитываю, что ты остановишься в Вильне и Варшаве... вместо курьера на этот раз едет с депешами в Петер­бург какой-то attache d’ambassade[61], и сомнительно, будет ли от­правлен ящик. Мне приказано адресовать этот яіцик на имя Lenoir. Впрочем, надеюсь на будущее время лучше исполнять свои обязан­ности». Письмо это подписано «Старый».

С.-петербургская сыскная полиция сообщила судебному следо­вателю, что Станислав Янсен находился в дружеских отношениях с модисткой, французской подданной Герминией Акар;_что послед­няя после ареста Янсена, распродав свое имущество, спешит вы­ехать за границу и уже получила на то надлежащее разрешение. При обыске в квартире Акар ничего подозрительного не найдено, но затем дальнейшим следствием обнаружено, что из магазина Акар довольно часто выпускаемы были 10-рублевые фальшивые кредитные билеты. Это особенно установлено показаниями: а)Иоанны-Луизы Дозье, показавшей, что она жила у Акар с авгу­ста 1867 года по апрель 1868 года; в течение этого времени ей ча­сто приходилось видеть, как купцы, с которыми рассчитывались за забранный товар, по субботам возвращали 10-рублевые кредитные билеты, утверждая, что билеты фальшивые. Акар большей частьк> обменивала возвращенные ей билеты беспрекословно. Сама Дозье при расчете с Акар получила одну фальшивую 10-рублевую бумаж­ку; б) швейцарского гражданина Леопольда Десиметьер, показав­шего, что с 1868 года он содержал булочную в доме Клея, где по­мещался и магазин Акар; от Акар часто приходили менять кредит­ные билеты и в числе их попадались такие, которые ёму возвраща­ли под предлогом, что они фальшивые. Обратив на это внимание, он в январе 1869 года попросил девушку из магазина Акар, принес­шую ему разменять 10-рублевый кредитный билет, записать номер билета в его книгу] Когда через несколько дней он хотел отдать билет тот в уплату, у него не приняли его, и сестра его, Жозефина, обменяла билет в магазине Акар на новый; в) французской под­данной Элодии Шевильяр, два раза жившей у Акар, показавшей то же, что Дозье; г) французской подданной Маргариты Наво, про­живавшей у Акар с ноября 1867 года до конца февраля 1868 года, которая тоже получила в январе 1868 года от Акар 10-рублевый фальшивый кредитный билет для размена его; но Наво, не успев в том, возвратила билет Акар; и д) артельщика Кондратия Филип­пова, тоже получившего от Акар 10-рублевые сомнительные бумаж­ки в 1867 или 1868 годах.

Вследствие этого Янсены и Акар были преданы суду по обви­нению: Станислав Янсен и сын его, французский подданный Эмиль Янсен, в том, что по предварительному уговору между собой в на­чале марта 1869 года заведомо ввезли в Петербург через посредст­во кабинет-курьера французского посольства Обри 360 фальшивых кредитных билетов 50-рублевого достоинства заграничной механи­ческой подделки, то есть в преступлении, предусмотренном 573 ста­тьей Уложения о наказаниях, и французская подданная Герминия Акар — в том, что выпускала в обращение фальшивые государст­венные билеты 10-рублевого достоинства, зная лиц, занимающихся их переводом, то есть в преступлении, предусмотренном в 576 ста­тье Уложения о наказаниях.

Заседание по этому делу происходило в петербургском окруж­ном суде с участием присяжных заседателей 25 и 26 апреля 1870 г. под председательством товарища председателя Сабурова. Защи­щали— Эмиля Янсена — присяжный поверенный Спасович, Стани­слава Янсена — присяжный поверенный Буймистров, Акар — при- сяжный поверенный Языков.

Ha судебном следствии подсудимые себя виновными не приз­нали. При этом Эмиль Янсен настаивал на том, что Вернике тре­бовал передачи посылки какому-то Куликову, но не дал его адре­са, говоря, что он сам придет за посылкой. По приезде Эмиля Ян­сена в Петербург к нему явился незнакомец, назвавшийся Кулико­вым, и очень рассердился, узнав, что ящнк не доставлен, а может быть прислан лишь впоследствии, через курьера. Передать ему пе­чать, по поручению Вернике, подсудимый забыл. Станислав Янсен объяснил, что Гарди, изобличавший его, был им облагодетельство­ван, но принятый из сострадания в компаньоны вел себя дурно, пьянствовал и забирал массу денег в долг без отдачи. B подтвер­ждение этого он сослался на письмо своей жены.

Из сведений, сообщенных префектом парижской полиции, ока­залось, что по самым тщательным розыскам Вернике в Париже не найден. Защитой Станислава Янсена указано было, между прочим, на удостоверение парижского мэра о хорошем поведении подсуди­мого во время пребывания его в Париже и на письмо саксонского посланника в Париже, барона Зебека, который, заменяя во время Крымской войны русского резидента во Франции, ходатайствовал о разрешении Янсену вернуться в Россию и писал ему: «Я аплоди­рую вам! Сведения о вас прекрасные». Сам Станислав Янсен пред­ставил 78 свидетельств, служащих доказательством его разносто­ронней торгово-промышленной и ученой деятельности и честности сго в расчетах с доверителями.

Из сообщений Особенной канцелярии по кредитной части ока­залось, что как билеты 50-рублевого достоинства, так и билеты 10-рублевого достоинства, подделки 17-го рода, были распростра­нены в России на 32 560 рублей, причем приложен список городов, по которым они были распространены — от Петербурга на юг до Харькова, на восток до Вологды, на запад до Варшавы. Bo всех почти городах найдено по две или по три такого рода бумажки, которые обнаружены при размене.

Решением присяжных заседателей все подсудимые признаны виновными по предъявленному против них обвинению.

* *

*

Господа судьи, господа присяжные заседателиІПозд- нее время, в которое начинаются судебные прения, уто­мительное судебное заседание «,. наконец, то внимание, с которым вы слушали настоящее дело, обязывают меня и дают мне возможность быть кратким, дают возмож­ность указать лишь на главные стороны дела, основа­нием которых послужат только те данные, которые вы слышали и оценили на судебном следствии. Я не буду касаться многих побочных обстоятельств и мелочей, по­лагая, что они все оставили в вас надлежащее впечат­ление, которое, конечно, повлияет и на наше убеждение. Когда возникает серьезное обвинение, когда на скамье подсудимых сидят не совсем обыкновенные люди, когда они принадлежат не к тому слою общества, который по­ставляет наибольшее число преступников,— если не ка­чеством, так количеством — то, естественно, является желание познакомиться с личностью подсудимых,узнать свойства и характер самого преступления. Быть может, в их личности, быть может, в свойстве самого преступ­ления можно почерпнуть те взгляды, которыми необхо­димо руководствоваться при обсуждении дела,— быть может, из них можно усмотреть и то необходимое и пра­вильное освещение фактов, которое вытекает из отноше­ния подсудимых к этим фактам.

Перед вами трое подсудимых. Один из них старик, уже оканчивающий свою жизнь, другой—молодой че­ловек, третья — женщина средних лет. Bce они принад­лежат к классу если не зажиточному, то, во всяком слу­чае, достаточному. Один из них имеет довольно прочное и солидное торговое заведение; он открыл и поддержи­вает в Петербурге торговый дом, у него обширные обо­роты, он занимается самой разнообразной деятельно­стью: он и комиссионер, и предприниматель, и прожек­тер, и член многих, по его словам, ученых обществ, на­конец— человек развитой и образованный, потому что получил во Франции даже право читать публичные лек­ции; он некогда занимался медициной, но затем оставил ее и пустился в торговые обороты, посвящая этим обо­ротам всю свою деятельность и все свои способности, для того, чтобы довести эти обороты до возможно боль­шего объема. Поэтому у него положение в коммерческом мире довольно хорошее и прочное. Вы слышали здесь, что он производит большие уплаты и находится по де­лам в связи с главнейшими торговыми домами.

Другая личность — его сын. Он стенограф, говорят нам. Чтобы он был хороший стенограф, об этом судить трудно. Мы знаем из его собственных слов, что он не может прочесть стенографической надписи на карточке, отзываясь, что забыл стенографию в течение двух меся­цев. Ho тем не менее, он еще может выучиться своему делу, и если у него нет прочного положения в обществе, то зато у него есть семейство, любящая мать, занимаю­щийся обширной торговлей отец, молодость, силы, на­дежды на будущее и, следовательно, наилучшие усло­вия, чтобы зарабатывать хлеб честным образом.

Наконец, третья — модистка высшего полета, имею­щая заведение в лучшем месте Петербурга и посещае­мая особами, принадлежащими к высшему кругу обще­ства.

Таковы подсудимые. Они обвиняются в важном и тяжком преступлении. Есть ли это преступление следст­вие порыва, страсти, увлечения, которые возможны при всяком общественном положении, при всякой степени развития, которые совершаются без оглядки назад, без заглядыванья вперед? Нет — это преступление обдуман­ное и требующее для выполнения много времени. Чтобы решиться на такое преступление, нужно подвергнуться известному риску, который может окончиться скамьей подсудимых, как это случилось в настоящем деле. Что­бы рискнуть на такое дело, нужно иметь в виду боль­шие цели, достижение важного результата и притом,ко- нечно, материального, денежного. Только ввиду этого результата можно пойти, имея уже определенное обще­ственное положение, на преступление. Ho если важен результат, если заманчивы цели, если решимость связа­на с большим риском, если можно видеть впереди скамью подсудимых и сопряженную с нею потерю доб­рого имени и прочие невеселые последствия, то естест­венно, что при совершении этого преступления нужно употребить особую энергию, особую осмотрительность, обдумать каждое действие, постараться обставить все так хитро и ловко, чтобы не попасться, постараться осо­бенно, чтобы концы были спрятаны в воду. Итак, вот свойства подобного преступления. Преступление это есть распространение фальшивых кредитных билетов. Я по­лагаю, что излишне говорить о его значении. Оно пред­ставляется с первого взгляда, по-видимому, не нару­шающим прямо ничьих прав; в этом один из главных процессуальных его недостатков. Пред вами нет потер­певших лиц: никто не плачется о своем несчастьи, никто не говорит о преступлении подсудимого с тем жаром, C каким обыкновенно говорят пострадавшие. Ho это про­исходит оттого, что потерпевшим лицом представляется целое общество, оттого, что в то время, когда обвиняе­мый сидит на скамье подсудимых, в разных местах, мо­жет бьїть, плачутся бедняки, у которых последний кусок хлеба отнят фальшивыми бумажками. Этих потерпев­ших бывает много, очѳнь много. Bo имя этих многих, во имя тех, которые не знают даже, кто их обидел и от­нял их трудовые крохи, вы, господа присяжные заседа­тели, должны приложить к делу особое внимание и — если нужно — особую строгость. Замечу еще, что дела подобного рода возникают довольно часто, но на суд попадают редко, и причина тому — обдуманность и хит­рость исполнения. Только случай, счастливый случай— если можно так выразиться — представляет судебной власти возможность открыть виновников этого рода темных дел и коснуться тонко сплетенной сети подделы­вателей и переводителей фальшивых бумажек. Такой случай был в настоящем деле, и с него лучше всего на­чать изложение обвинения.

Вы знаете, в чем состоял этот случай. K курьеру французского министерства иностранных дел Обри явился неизвестный человек, назвавшийся Леоном Риу. Он принес ему посылку и просил отвезти ее в Петер­бург. Обри решился взять эту посылку. Как курьер, он нередко это исполнял и понятно, почему исполнял. Ои не подвергается таможенному досмотру, везет беспош­линно всю кладь, а между тем бывают драгоценные ве­щи, которые можно переслать и верно, и дешево, и ие безвыгодно для курьеров. Вы слышали показание Газе, который говорит, что Обри не хотел согласиться, но что начальник его приказал взять посылку.Может быть.это и так. Из дела видно, что Риу действовал особенно на­стоятельно, что он покланялся и начальнику Обри, что­бы посылка была отправлена. Bo всяком случае, ввиду ли выгодного обещания или просто, чтобы отвязаться от навязчивого просителя, но Обри везет ее в Петербург вместе с депешами Тюильрийского кабинета. Что же тако'е в посылке? Это, как говорил курьеру Риу и как значится в безграмотном переводе, артикулы, то есть образцы товаров. Посылка пустая по цене, она стоит 30 франков, ее можно бросить куда-нибудь,— и она бро­сается в саквояж, где клеенка, которой она обшита, распарывается. B Петербурге у Обри является желание посмотреть содержимое посылки, и не защищенные больше оболочкой, в ней оказываются фальшивые бу­мажки. 06 этом заявлено,— и вот, благодаря несколько необычной любознательности французского курьера, русские кредитные билеты попадают на стол веществен­ных доказательств нашего суда. Вы знаете, что Янсены- были затем арестованы. Обстоятельства этого ареста вам более или менее известны. Я не считаю нужным их повторять, но напомню только вкратце, что к Обри сна­чала явилась г-жа Янсен, но ей Обри не отдал приве­зенной посылки; она просила его отдать сначала с ви­димым равнодушием, потом настойчиво и тревожно, обещала ему 100 франков, была до крайности любезна и ласкательна...,но и 100 франков не склонили Обри от­дать посылку; он не поехал в театр, куда его звала г-жа Янсен,и не согласился на ее предложение заехать кней пообедать. Это последнее предложение было весьма об­думанно, потому что если бы ехать в’чужой дом обе­дать, то, конечно, надо было из простой любезности за­хватить и посылку, адресованную в этот дом. Ha дру­гой день явились оба Янсена, отец и сын. Они получили посылку; отец предложил сыну расписаться и выдал деньги по требованию Обри, немножко поспорив о раз­мере вознаграждения. Затем они вышли. Ho едва толь­ко они вышли, как старика окружили двае или троелю- деш Оказалось, что это чины сыскной полиции, и отец был задержан. Вы слышали показание Э. Янсена,кото- рый говорит, что их разделило проходившее по улице войско и он, видя как к отцу подошел кто-то, перешел с ящиком под мышкой через улицу, чтобы узнать, что случилось с отцом, но также был задержан. Э. Янсен го­ворит, что если бы он знал, что в ящике, то мог бы бе­жать, мог бы бросить ^ящик в канаву, но я полагаю, что объяснение это не заслуживает уважения. Бежать он не мог, потому что, не перейдя через улицу, он не знал еще, что отца остановила полиция; а не какое-либо неопасное частное лицо, а потом бежать было уже нель­зя, его сейчас бы схватили; в воду бросить — тоже неку­да, ведь дело было в начале марта, и вода в канаве бы­ла покрыта льдом; остается отдаться полиции. Очевид­но, что пришлось попасть в засаду; очевидно, прошла пора физического сокрытия следов преступления, а оста­лась лишь возможность скрыться от преследования пу­тем умственного напряжения, то есть посредством раз­ного рода хитросплетенных и тонких оправданий. Таким образом — они арестованы с фальшивыми бумажками; признаки преступления очевидны; арестованные у Эми-

ля Янсена бумажки привезены из Парижа. Понятно,что способов объяснения может быть только два; или они получены заведомо, или нечаянно, по незнанию, и в та­ком случае Эмиль Янсен играет роль несчастной жерт­вы, попавшейся в руки интриганов, которые его погуби­ли для своих целей. И вот, действительно, такое объяс­нение является в устах Янсена. Он рассказывает, что в Париже к нему пришел некто Вернике, бронзовых дел комиссионер, с которым он встречался в кафе и мало его знал. Верникё, узнав, что Янсен едет в Петербург, просил его, взяв с собой посылку, передать-по принад­лежности. Забыв посылку, Янсен обратился к своему дяде Риу, который прислал ее через курьера. Риу это подтвердил, но потом, по расчету или же, быть может, желая показать правду, говорил иное. Я не придаю зна­чения его показаниям, потому что оба считаю ложны­ми, но, во всяком случае, как на более правдивое, ука­зываю на второе показание Риу. Он говорит во втором показании, что племянник собирался ехать, получив из­вестие о болезни матери, и торопился; что при хлопотах о паспорте какой-то ящик стеснял его и он дал ящик дяде, чтобы тот отдал при отъезде; дядя забыл это сде­лать, потом получил телеграмму от племянника и всдед затем письмо, в котором Эмиль Янсен просил дядю ящик отправить через французского курьера, что и было сделано. Ha этом Риу умолкает, и продолжает уже Ян­сен. Ящик был отправлен в Петербург, где должен был быть получен каким-то мифическим лицом, каким-то Куликовым, который, по словам Эмиля Янсена, явился к нему за 10 дней до получения посылки, до приезда Обриг, и очень сердился, что посылка еще не привезена, настойчиво требовал, чтобы она была ему прислана, и затем обещал снова явиться, но не явился. Думаю, что внимательное рассмотрение такого рассказа приводит к убеждению, что он с начала до конца неверен и выду­ман Янсеном в свое оправдание.

Прежде всего, в этом рассказе в’стречаются на пер­вом плане действия переводителей фальшивых бумаг. Эмиль Янсен попал в руки двѵх лиц: Верникё—.кото­рый через его дядю отправил бумажки, и Куликова, ко­торый их должен был получить. Посмотрим, как дейст-

вуют эти лица. Верникё приносил к Янсену посылкудля отправления, а ведь Янсен обыкновенный человек, едет обыкновенным путем в Петербург., Этого Верникёнемо- жет не знать. Ho багаж обыкновенных путешественни­ков осматривается в таможнях, и, вероятно, у Эмиля Янсена тоже осмотрят, могут у него найти фальшивые бумажки, и они пропадут. Ho фальшивые бумажки,как бы плохо они ни были сделаны,— а настоящие сделаны хорошо,— представляют известную ценность, они стоят, в смысле труда, дорого, и подделка их сопряжена с большим риском, поэтому отдавать их незнакомому че­ловеку, зная, что они при таможенном обыске могут весьма легко пропасть, по меньшей мере — неосторож­но, и обличает неуважение к своему труду в таких лов­ких людях, как фальшивые монетчики, которые, конеч­но, работают не из простой любви к искусству. Итак, вот первая странность со стороны Верникё. Затем Вер­никё все-таки оставляет эти бумажки у Эмиля Янсена. Понятно, что, оставляя их, он должен бы был известить немедля своих сообщников о том, где они находятся. Ho он этого не делает сейчас же, потому что Эмиль Янсен приехал в Петербург 21 января, а Куликов явился го­раздо позже. Это объясняется отчасти рассказом Риу. Вы слышали, что посылка передана Риу, который от­правил ее в ящике. По мнению Риу и Эмиля Янсена — в этой коробке французские товары на сумму в ЗОфран- ков. Вы знаете, что Обри, французский курьер, уехал из Парижа, как он показывает, около 8 марта. Затем, за семь дней до его отъезда к нему Риу принес коробоч­ку с бумажками, следовательно, это было около 1 м.ар- та по французскому стилю, то есть это было, во всяком случае, не ранее 16 февраля по русскому стилю. Кули­ков же явился за 10 дней до приезда Обри в Петербург: приезд этот произошел 1 марта нашего стиля, следова­тельно, Куликов явился 18 февраля. Таким образом, он явился через два дня после того, как Обри получил бу­мажки. Предположим, что Верникё телеграфировал сво­ему сообщнику, но он мог телеграфировать только пос­ле того, как Обри согласился везти пакет. B таком слу­чае Куликов явился чересчур скоро, немыслимо скоро. Ему телеграфировали 16 февраля, что Обри взялся вез­ти бумажки, а 18 он уже является за их получением, да еще сердится, что Обри не доехал из Парижа в одни сутки! Ho предположим, что телеграммы не было посла­но, а было послано письмо, в котором Вернике извещал, что бумажки сданы Обри и прибудут к Янсену. Письмо это могло быть отправлено в день вручения бумажек, следовательно, 16 февраля. Письмо из Парижа полу­чается на четвертый день, следовательно, могло быть в Петербурге только 20 февраля, между тем, Куликов яв­ляется 18. Каким же образом он мог прийти ранее по­лучения письма? Таким образом, в действиях Куликова представляется явная несообразность. По числам мы ви­дим, что если он получил телеграмму, то явился слиш­ком рано, если же получил письмо, то должен бы явить­ся гораздо позже; — между тем, он является в срок, слишком ранний для телеграммы и невозможный для письма. Затем, Куликов знает, что ему отправлены фальшивые бумажки, он заботится о посылке, сердится, что бумажки в свое время не прибыли, а между тем не оставляет Янсену своего адреса, не приходит в течение 12 дней, не приходит и до настоящего времени. Где же этот переводитель или приемщик, куда он девался? Оставил он бумажки на произвол судьбы? Забыл оних? Ho это невозможно: ведь бумажки представляют капи­тал в 18 тысяч! Ведь не случайный же он человек в этом, хотя и опасном, но выгодном предприятии, если ему прямо были адресованы бумажки!

Потом этому же Куликову поручено передать печать дома Бурбонов. Это тоже довольно странное явление. Зачем какому-то Куликову печать дома Бурбонов? И зачем не укротил гнев Куликова Эмиль Янсен хотя бы отдачей печати? Мы видим, что оба — и отправитель, и получатель посылки — действуют странно: оба поручают ее лицу, им совершенно неизвестному; оба сначала употребляют большие хлопоты, чтобы отправить и по­лучить ее, сердятся, шумят и затем внезапно умолкают, мало того — оба исчезают, и притом бесследно. O Кули­кове мы не имеем никаких сведений, о Вернике также. Из справки французской адресной экспедиции видно, что никакого Вернике никогда не жило в той местности, на которую указал Эмиль Янсен. Есть указание на какого-то португальского выходца, но он уже уехал из Парижа, когда шло дело об отправке посылки; этот же Верникё был, по словам Янсена, не португалец и имел определенные занятия и постоянное место­жительство.

Посмотрим теперь на действия самого Эмиля Янсена и Риу. Ведь ящик, который должен был быть отправлен в Петербург, заключал в себе весьма недорогие вещи: образчики товаров, оцененные в 30 франков. Их нужно перевезти в Петербург. Очевидно, их поручают перевез­ти не по почте потому, что не желают заплатить несколько франков почтовых расходов, а между тем ка­кие из-за этого хлопоты! Эмиль Янсен оставляет пакет в Париже у дяди и говорит, что поручил отдать его себе в минуту самого отъезда, то есть тогда, когда берутссо- бой самые нужные вещи, которые надо всегда иметь под рукой, а не в багажном вагоне. A тут чужая, мало­ценная посылка, с которой придется возиться всю до­рогу, бояться утраты ее, рисковать, забыть и т. д. Ho пусть будет так! Дядя позабыл ее отдать на станции железной дороги — и Эмиль Янсен уехал без драгоцен­ного ящика с образчиками товаров на 30 франков. Ho что за важность, если он забыл пустую посылку, оце­ненную недорого и порученную ему мало знакомым че­ловеком? Ведь ее можно прислать по почте, н в наказа­ние за забывчивость заплатить за это несколько фран­ков. Ho мы видим, что из-за пустой посылки начинают­ся большие затраты, посылаются телеграммы, которые стоят по 4 рубля, между тем как посылка по почте стоила бы не более 4 франков, начинается писание пи­сем, являются хлопоты и беготня. Из писщла Эмиля Ян­сена к Риу видно, что он должен отыскивать адрес курьера, ходить в министерство, кланяться и умолять начальника Обри... Наконец, Риу должен обещать воэ- награждение курьеру, торгуясь, по словам письма Эми­ля, но немного. И эти-то затраты и хлопоты происходят из-за образчиков в 30 франков! Правдоподобно ли это? Защита здесь приводила письмо Риу к Эмилю Янсену, в котором он рассказывает о своих хлопотах и пишет, что первые хлопоты были неудачны. Защита обращает особенное внимание на то, что письмо приходит из Па­рижа 12 февраля, то есть до отправки письма Эмиля Янсена к Риу, в котором он просит хлопотать в мини­стерстве, просит исполнить поручение относительно от­правки посылки. Ho что же это доказывает? Доказывает только, что нужно было хлопотать в министерстве даже до получения письма Эмиля. Откуда же знал об этом Риу? Из телеграммы, которая была ему прислана, как видно из его письма к Эмилю. Он отвечает на эту теле­грамму, что в министерстве ничего нельзя устроить. За­тем, 14 февраля, ему посылается письмо с более под­робными указаниями. Может быть, нам скажут, что это вызывалось обещанием Куликова, который, рассердив­шись, что бумажек нет, выразил обещание заплатить много, лишь бы посылка была скорее на месте. Ho Эмиль Янсен показал, что Куликов приходил за десять дней до прибытия посылки через Обри, то есть, как мы уже доказали, ни в каком случае не позже 18—20фев- раля. Между тем письмо Эмиля Янсена, в котором он требует, чтобы Риу так сильно хлопотал, помечено 14 февраля, то есть до прихода еще Куликова, когда, следовательно, никто не мог обещать вознаграждения и сам Эмиль знал только, согласно своему рассказу, что ему был поручен маленький ящик с образчиками това­ров. Такими представляются действия Риу и Эмиля Ян­сена.1 Действия эти весьма странны. Они указывают вместе с отсутствием Куликова на то, что Эмиль Янсен не мог не знать, что находится в ящике, который отправ­ляется к нему. Почему он пересылается через Обри — это весьма понятно: Обри не будут осматривать, он мо­жет провезти бумажки безопасно; но ни по почте, ни са­мому везти их нельзя. Единственное средство препрово­дить бумажки — это или запрятать их в какой-нибудь товар, например, в карандаши, как это делается иногда, что довольно хлопотливо и трудно, или отправить их с таким лицом, которое не будут осматривать. Ho такое лицо можно найти только среди дипломатических аген­тов, курьеров посольства. И вот обращаются к Обри. Являются хлопоты, телеграммы, деньги, и, наконец, бу­мажки прибывают в Петербург. Здесь их ждет Эмиль Янсен. Он посылает за ними свою мать. Ho женщине их не отдают. Тогда он является со своим отцом.

Здесь мне предстоит перейти к определению отноше­ний отца к сыну и участия его в настоящем деле.

Прежде всего возникает вопрос о том, мог ли знать отец Эмиля Янсена о том, что такое получил сын. Я ду­маю, что он должен был и мог это знать. Для этого су­ществует уже одно первоначальное указание. По при­бытии посылки в Петербург к Обри явилась жена Янсе­на и предлагала ему 100 франков. Ho жена Янсена по­казала здесь, что она в материальном отношении была в полной зависимости от мужа: у нее нет своих средств и она не может истратить без разрешения мужа даже такой небольшой суммы, как 25 франков. Однако она предлагает вчетверо больше,— значит, уверена, что муж одобрит ее расход. Ha другой день является ее супруг. Он действует очень осторожно, торгуется, недоволен вы­сокой ценой, которую запрашивает Обри, и, наконец, приказывает сыну расписаться, несмотря на то, что Об­ри предлагает сделать это ему,— одним словом, ста­рается остаться в тени и обезопасить себе выход. И дей­ствительно, если проследить всю деятельность Стани­слава Янсена, если посмотреть на его положение в деле, нельзя не заметить, что это человек, который никогда очевидным, явным, резким виновником какого-либо пре­ступления явиться ие может: он слишком опытен, слиш­ком много пережил, слишком много испытал профессий, чтобы так легко попасться в подобном деле, как его сын, который сумел устроить все нужное для привоза бумажек, но лишь попался, тотчас же стал давать опас­ные для себя показания. Посмотрим на те предвари­тельные данные, которые мы имеем для суждения о Янсене-отце в 1831 году. Он был эмигрантом и вернулся в Россию в 1858 году, когда ему было это позволено благодаря заступничеству саксонского посланника в Париже; — с этого времени он начал заниматься тор­говлей, сначала один, потом с Гарди, стал писать про­екты и бросаться в самую разностороннюю деятель­ность. Такая деятельность не совершенно ясна; в ней есть много туманных пятен. Вы знаете про письмо ка­кого-то «Старого», где говорится об условии с курьера­ми французского посольства — «по 15 рублей с кило­грамма». Какие же это посылки? Ведь Янсен ведет об­ширную торговлю, все, что нужно ему получить, он мо­жет получить через таможню. Он ведет, наконец, на­столько важную торговлю, что не может нуждаться в нескольких франках и сберегать их посредством посыл­ки через курьеров. Очевидно, он должен перевозить че­рез курьеров такие вещи, которые трудно и даже опас­но перевезти иначе. Вы знаете, что жена его живет в Париже и не раз пересылала через курьеров какие-то пакеты. Почему же их было не послать с товаром? Она заведовала его комиссиями, пересылала товары боль­шими грузами, для чего же еще пересылать через курь­еров, бегать в министерство и там хлопотать? Затем, следя далее за деятельностью Янсена-старика, мы знаем, что в 1865 году, в конце его, он вступает с Гарди в компанию. Вы слышали показание Гарди. Ha Гарди действительно лежат какие-то темные пятнышки. Я не стану их отрицать ввиду отзывов, которые прочла.защи- та. Правда, что отзывы без подтверждения их фактами ничего не доказывают, но положим, что они более или менее справедливы,— предположим, что люди не станут отзываться о ком-либо так враждебно без всяких пово­дов с его стороны. Положим, он был несколько нечист в своей деятельности, но в какой деятельности? Он что- то такое нечистое сделал 20 лет тому назад. Ho ведь и более важные преступления покрываются давностью, а тем более проступки и увлечения, совершенные B моло­дости. Поэтому я думаю, что пятнышки эти можно бы уже и рмыть... Допустим, однако, в угоду защите, что Гарди самый порочный человек, но все же я полагаю, что ему нельзя вовсе не верить; нет такого заподозрен­ного человека, которому нельзя бы было сказать: «Ты лживый человек и не верен в словах, но могут же быть случаи, где и ты говоришь правду, и эти случаи будут те, когда сказанное тобою подтвердится другими побоч­ными обстоятельствами, которые, подкрепив твои слова, придадут им непривычную нравственную силу». Обра­щаясь к Гарди, мы видим, что такие побочные обстоя­тельства существуют: это, во-первых, показание Бадера, которое подтверждает показание Гарди, и, во-вторых, заявления Гарди властям. Вы знаете, что им найдены были бумажки, спрятанные у Янсена; убедясь, что они фальшивые, он подавал ряд заявлений в особое отделе­ние канцелярии министерства финансов, в 3-е отделение и к обер-полицмейстеру. У него был опытный адвокат, как это видно из самой формы бумаг, самому же ему было некогда заниматься, и он рассказал адвокату,что компаньон его по торговле имеет фальшивые бумажки. Заявления эти как неподкрепленные надлежащими неопровержимыми доказательствами, представить кото­рых он и не мог, остались втуне. Вы слышали здесь его показание. Он находил у Янсена неоднократно фальши­вые билеты и однажды даже нашел целую пачку фаль­шивых бумажек. Янсен по этому поводу дал прежде странное объяснение. Он говорит, что, обертывая бу­мажки около банок с помадой и румянами, он прятал деньги от жены. Здесь возбужден был вопрос о том, как же можно держать деньги, хотя бы и фальшивые, в не­запертых помещениях, там, где находился еще слуга Михайлов, который был.здесь допрошен. Я полагаю,что возбуждением такого вопроса ничего не доказывается. Шкаф, говорят, не запирался, но ведь в квартире могли быть только два лица, могущие ходить в магазин: Гар­ди и Янсен. K Гарди Янсещмог относиться с доверием, да ему и не надо было ходить в шкаф, так как в нем хранились разные ненужные ему вещи. Вы слышали, что Гарди заведовал лишь фабричной частью и что только случайный приезд знатной невесты заставил его отыскать среди банок с румянами бумажку. Затем, что касается до Михайлова, то он жил в особой комнате, на кухне, и когда господа уходили, то магазин запирали, запирание же лавки действительнее запирания шкафов. Одна из бумажек, взятых Гарди у Янсена, представле­на к делу. Она, бесспорно, фальшивая. Вы слышали об этом удостоверение Экспедиции заготовления государ­ственных бумаг, вы слышали также показание Бадера, который говорит, что ему бумажка была дана для раз­мена, но никто ее не менял, как фальшивую, и она оста­лась. Конечно, могут сказать, что человеку, занимаю­щемуся торговлей, среди большого количества бумажек могли попадаться фальшивые бумажки. Ho он их мог бы отдать назад или разорвать как негодные, или, на­конец, снести в банк. Однако нет: он хранил их вокруг разных баночек с румянами, тщательно завернутыми. Затем вы знаете, что в Путивле жил некто Жуэ, кото­рый делал шпалы для железной дороги и между рабо­чими пустил в обращение немало фальшивых 10-рубле­вых билетов. Когда эти билеты были обнаружены, то был произведен у Жуэ обыск, причем найдены 92 деся­тирублевые фальшивые бумажки. Жуэ бежал, и пре­ступление осталось безнаказанным, а бумажки из его запаса распространились в большом количестве в Рос­сии, как видно из сообщения Кредитной канцелярии. Жуэ переписывался с Янсеном, он находился с ним в особых дружеских отношениях, жил у него, Янсен про­вожал его при отъезде и хлопотал для него о месте на железной дороге. У Жуэ найдены письма к нему Янсе­на. Янсен утверждает, что в этих письмах говорится о присылке какого-то спринцевания и в подтверждение этого даже представляет почтовую повестку. Ho она ничего не доказывает. He говоря уже о том, что посыл­ка полфунта спринцевания, как говорит Янсен, за 900 верст в такое место, где есть аптека, представляется крайне неправдоподобным,— гораздо легче было по­слать рецепт; надо заметить, что из расписки почтовой конторы вовсе не видню, чтобы Янсен отправлял сприн­цевание. Из протокола судебного следователя видно, что при обыске Жуэ у него найдено письмо Янсена, где говорится о целом ряде спринцовок. Зачем же они ему посылались? K чему укладчику шпал масса спринцовок? Невольно думается, что спринцовки лишь условный тер­мин, тем более что эта странная, яе совсем понятная пересылка требовала даже личных свиданий Жуэ и Ян­сена, как это видно из письма последнего, прочитанного здесь. И какая оригинальная судьба этих Янсенов! И случайный парижский приятель молодого Эмиля, и старый друг старого Станислава — один на парижском бульваре, другой в Игоревском древнем городе — ока­зываются весьма прикосновенными к фальшивым бу­мажкам одного и того же рода подделки! Таковы дан­ные, которые мы имеем относительно прошлого Янсена- отца.

Затем мне предстоит очертить отношения Янсёна к сыну по настоящему делу. He спорю, что для того что­бы доказывать прямо и разительно виновность С. Янсе­на, нужны бы письменные доказательства, которых, од­нако, лицо, подобное С. Янсену, никогда в деле не оста­вит, но полагаю, что виновность его доказывается преж­де всего тем, что без него его сын и не мог бы устроить доставку бумажек. Для того, чтобы привезти фальшивые бумажки в Петербург, для того, чтобы сбыть их с выго­дой, нужно знать, -что в Петербурге есть сбытчик, нуж­но знать, что в Петербурге найдутся лица, которые ку­пят их, лица верные, на которых можно надеяться, ко­торые явятся по первому призыву. Откуда же Э. Янсеи мог знать об этих лицах, проживая в Париже и давным- давно оставив Петербург? Он не мог, однако же, явить­ся с бумажками, не зная, куда же их сбыть и кому. Трудно предположить, чтобы француз, не знающий по- русски, новый человек в Петербурге, приехавший по случаю болезни матери, нашел случай отыскать людей, которые взялись бы сбывать бумажки, или стал бы рас­пространять их сам по рукам,— по одной, по две. Это требует долговременного пребывания и, при незнании русских обычаев и языка, было бы опасно. Итак, он дол­жен знать, куда их сбыть. Ho кто же его знакомые? Мы их видели на суде. Это добрые малые, хорошие прияте­ли, которые ходят с ним в театр, обедают, охотятся, но фальшивых бумажек, очевидно, не распространяют.Для успеха и безопасности его предприятия необходим хо­рошо знакомый с сбытчиками человек, знающий петер­бургские обычаи и притом человек верный, близкий,— в том возрасте, который «ходит осторожно и осмотри­тельно глядит». Кто же является таким лицом? Ero отец Станислав, который мог указать сыну на возмож­ность пересылки посредством курьера французского по­сольства, так как не раз посылал через подобных лиц посылки,— Станислав — компаньон Гарди, у которого последний нашел бумажки вокруг баночек с румянами, друг Жуэ, так много распространявший бумажек в пу- тивльском округе и получавший такие странные посыл­ки. Таковы данные против Янсена. Я говорю здесь только об общих, самых главных основаниях к обвине­нию и избегаю приводить целый ряд мелких подробно­стей, которые оставляют, однако, общее впечатление и убеждение в виновности. Вы видите уже из тех данных, которые я привел, что между Э. и С. Янсенами не могло не существовать связи. Если вы признаете, что Э. Янсен действительно устроил ввоз бумажек, если вы вспомни­те рассказ его о Риу, Верникё и Куликове,— об этом неизвестном русском человеке, которому понадобилась печать дома Бурбонов,— если вы припомните, что этой печатью, которую он взял с собой, а не отослал вместе с ящиком, были запечатаны фальшивые бумажки, если вы, повторяю, вспомните все это, то вы едва ли можете не признать, что он не мог сделать этого иначе, как при посредстве своего отца, так как в Петербурге он совер­шенно чужой, незнакомый. Вам, может быть, скажут, что поведение отца его у Обри показывает, что Янсен действовал с сознанием своей невинности. C видом невинности, но не с сознанием ее, скажу я... Когда Ян­сены явились к Обри, пакет оказался распечатанным, и у них, конечно, возникло подозрение, что Обри знает о содержании посылки. Ho они имели основание предпо­лагать, что Обри посмотрел только на обертку, что сни­малась только клеенка, так как он мог думать, что ко­робка, в ней заключенная, сломалась, они знали, нако­нец, что пакет запечатан и что едва ли кто решится со­рвать чужую печать. Ho если бы даже и допустить, что Обри узнал, что в ящике содержатся бумажки, то, как яностранец, он мог не знать, какого происхождения эти бумажки. Да, наконец, какое ему до всего этого дело? Разве он пойдет заявлять русской полиции, будет во­зиться с нею, зная, что его будут таскать и допраши­вать? Да и какое дело ему даже и до того, что это фаль­шивые бумажки? Ему лучше оставаться с Янсеном в добрых отношениях и получать от него вознаграждение. Даже если и предположим, что Обри догадался, в чем дело, то и в таком случае надо сохранить наружное спокойствие, не бежать, не отказываться от посылки, яначе Обри, пожалуй, подымет крик, а надпись на по­сылке: «От Риу — Янсену» — послужит тяжкой уликой против Янсенов. Лучше доиграть свою роль до конца, лучше взять спокойно посылку, расплатиться, поторго­вавшись для виду, распрощаться и уйти. Таковы дейст­вия обоих Янсенов. Подсудимые составляют два неболь­ших, но веских звена в массе подделывателей и перево- дителей фальшивых бумажек. Что эти лица являются таковыми — на это указывают вам и те цифры, которые я приводил. Я их вам напомню. Вспомните, что при обыске у Станислава Янсена найдена бумажка за №91701; вспомните, что фальшивые бумажки, найден­ные при арестовании у Эмиля Янсена, были за №91700, 91702 и 91704 и т. д. Эти бумажки, как уведомил банк, принадлежат к одному и тому же роду подделки, к од­ному и тому же выпуску, именно к 19 роду подделки. Затем вы знаете, что в Варшаве не ранее арестования Янсенов, как заявила защита, а позже — 20 марта, от­крыта подделка бумажек на огромную сумму — на 100 000 рублей. Бумажки эти оказались той же фабри­кации, и между ними имеются пробелы, именно они идут через номер, таким образом, что один номер у Э. Янсена, а другой в Варшаве. Я приведу цифры:23544 в Варшаве, а 23545 у Э. Янсена, 23546 в Варшаве, а 23547 у Янсена, 23552 у него же, 23553 в Варшаве. Ка­кой же вывод из этого? Нам скажут, что единственна тот, что бумажки выходили из одного места подделки. Да, но самое разделение их на две группы не показы­вает ли, что они были разделены так для того, чтобы не подать никакого подозрения в подлинности их. Так обыкновенно делают распространители бумажек. Нако- нец, бумажка, которая найдена у С. Янсена, очевидно поступила к нему до привоза бумажек к Э. Янсену. От- куда же она взялась? Она оказывается одной подделки с теми, которые найдены у Э. Янсена. И вот является вполне основательное, как мне кажется, предположе­ние: за границей существует подделка русских бума­жек; нужно выпускать их сериями в Россию; для того, чтобы распространение не подавало особого подозрения непрерывностью номеров и для большего удобства в счете их — они разделяются на две группы: направо и налево. Таким образом, образуются две пачки — одна отправляется в Варшаву, другая — в Петербург. Для Петербурга находится Э. Янсен, который берется устро­ить провоз через французского курьера, благо у его отца есть связи с курьерами. Ho для того, чтобы отвез­ти, надо иметь лицо, которое возьмет бумажки, будучи уверено, что их можно сбыть с барышом, а для этого надо отвезти бумажку и показать ее: «Годятся ли-де такие?» И вот такая-то пробная, образцовая бумажка, за № 91701, найдена у С. Янсена. Она ему предъявле­на сыном, рассмотрена и им одобрена. Затем является телеграмма, переписка, поручение выслать бумажки,и юстальные бумажки являются к Э. Янсену, который так усердно и назойливо хлопочет о провозе 30-франковых образчиков. K счастью, Обри слишком любопытен, а сыскная полиция достаточно бдительна, и бумажки вме­сте с Янсеном представлены теперь на ваш суд, господа присяжные. Вот доводы относительно обвинений Янсе­нов... Перехожу к обвиняемой Герминии Акар.

Хотя главным деятелем физическим в настоящем деле является, по-видимому, Эмиль Янсен, хотя против него существует большая часть не подлежащих сомне­нию улик, я должен заметить, что главным деятелем, душой всего этого преступного дела является, по мне­нию моему, Станислав Янсен, и он своей деятельностью оттеняет и обрисовывает деятельность Герминии Акар. Она обвиняется в том, что распространяла фальшивые «бумажки. Ho для этого ей нужно было их получить от кого-нибудь, нужно было войти в сношение с лицами, которые нашли бы удобным распространять через нее бумажки, нужен был, наконец, случай для их распрост­ранения. Вы слышали из определения судебной палаты, что обвинение ее основано на свидетельских показа­ниях. Исходя из них Палата приходит к общему выводу о виновности Акар. Я попробую действовать наоборот и рассмотреть сначала те предположения, которые вы­текают из сведений о личности Янсена и о его отноше­ниях к Акар.

Вы знаете, что между Янсеном и Акар существовала большая дружба, старинная приязнь, переходящая поч­ти в родственные отношения, которая допускает посто­янное пребывание Янсена у Акар, допускает возмож­ность обедать и завтракать у нее, заведовать ее кассой, вести расчеты, почти жить у нее, так что даже ключ от магазина по закрытии его Гарди должен был посылать к Акар. Из того что я говорил уже о С. Янсене, я вы­вожу, что у С. Янсена была возможность — в виде про­мысла сбывать и распространять фальшивые бумажки, получаемые с места производства. Ho распространять их посредством раздачи мелким промышленникам не всегда верно и по большей части опасно; передать же их в руки распространителей в больших размерах — не всегда выгодно. Лучше всего пустить бумажки в чьи- либо торговые обороты. Ho в чьи? B свои — неудобно, а чужие — опасно; лучше всего в чужие, но которые были бы подобны своим. Итак, нужно их передать в ру­ки такого лица, которое близко, верно и не выдаст. Это лицо, к которому Янсен относится с полным доверием, этот старый верный друг — Акар, богатая модистка, имеющая заведение в лучшем месте города. Вы видели здесь ее мастериц, их блестящий костюм, изысканные манеры. Вы знаете, что каков магазин, таковы должны быть и заказчицы. Если мастерицы одеваются велико­лепно, если модное заведение помещается на лучшей улице, то, очевидно, заказы должны быть в широких размерах и по количеству, и по платежу. Такие заказы не в ,рублях, а в сотнях могут делаться лишь лицами богатыми, которые покупают много и расплачиваются сразу большими суммами. Вот этим-то лицам под шу­мок, среди любезностей и веселой французской болтов­ни, лучше всего и сбывать .фальшивые бумажки. Им можно дать сдачи несколько 10-рублевых бумажек. Ве­ликосветская барыня, купившая на большую сумму, не станет, пожалуй, их и считать, а тем более рассматри­вать, а положит, скомкав небрежно, в кошелек. По при­езде домой окажется, быть может, что есть в нем бу­мажки фальшивые, но она посетила столько магазинов, испытала столько встреч, что ей неизвестно, где она их получила, да и стоит ли хлопотать, «унижаться» из-за какой-нибудь 10-рублевой бумажки, рискуя, может быть, встретить наглое отрицание и удивление!? Так сегодня, так и завтра. Вы знаете, какие покупки делают светские дамы высшего полета, вы знаете, например, о закупках невесты польского графа, которая купила сразу на 245 рублей разной косметической мелочи, что и послужило к открытию фальшивых бумажек около банок с румянами. Ho кто покупает на 245 рублей по­мады и духов, румян и белил, тот, очевидно, не очень ценит деньги. При таких-то покупках всего удобнее рас­пространять фальшивые бумажки. Итак, удобство рас­пространения фальшивых бумажек существует. Затем существует и возможность приурочить Акар к преступ­лению. Янсен заведует ее кассой. Через расходную кассу и потекут фальшивые бумажки. Весь вопрос в том: знала ли она, что распространяет фальшивые бу­мажки? Она не могла не знать этого. Если бы в кассу попадали часто фальшивые бумажки, без ведома Акар, то лица, являющиеся за платежами, своими разговора­ми и протестами по поводу их фальшивости смутили бы хозяйку, и Акар стала бы беспокоиться, негодовать, отыскивать причины появления бумажек, заподозревать заведующего кассой, то есть Янсеяа, и дело могло бы принять дурной оборот. Поэтому лучше откровенно ска­зать ей, представить всю безопасность этого дела и своим нравственным влиянием побудить ее распростра­нять бумажки. Верный друг не выдаст, а вместе они сумеют вести наступательную войну против покупате­лей и получателей и принимать оборонительные меры, когда это в некоторых случаях окажется нужным. Здесь вы слышали показания свидетелей, которые, кажется, достаточно указывают на то, что Акар распространяла бумажки.

Дозье, Десиметьер, его сестра, Наво, Шевильяр, Алексеев, Кондратьев, Филиппов единогласно утвер­ждают, что Акар очень часто выдавала фальшивые бумажки, но беспрекословно принимала и обменивала, когда их ей возвращали. Защита выставила ряд свиде­телей, которые говорят, что им никогда фальшивых бу­мажек не давали. Ho преступление всегда совершается относительно определенных лиц, а не всех приходящих в соприкосновение с виновным. Ha одного обокраденно­го, побитого, обманутого — приходится всегда несколь­ко людей, которых обвиняемый не затронул своими дей­ствиями. Их присутствие разряжает ту атмосферу пре­ступности, в которой происходит деятельность обвиняе­мого, но их показания доказывают лишь отрицательные факты — доказывают лишь, что они благодаря случаю, обстановке или личным видам обвиняемого избегли воз­можности быть его жертвами.

Рассмотрим притом показания свидетелей защиты и* обвинения. Они разделяются на две группы. Одни слу­жат у Акар и, очевидно, боятся выдать свою госпожу, говоря, что они никогда не видели фальшивых бумажек и не слыхали об этом, и даже отрицают такие обстоя­тельства, которых не отрицает и сама Акар, напри­мер — получение бумажек от Лесникова и от Деси- метьер. Акар признает, что ей была возвращена бумаж­ка от Лесцикова, признает также и то, что бумажка была возвращена и от Десиметьер, свидетели же первой категории говорят, что этого ничего не было. Вы слы­шали здесь показания Десиметьер и его сестры совер­шенно точные, ясиые. Бумажка, принесенная Ревеккою Катц, была ею самой отмечена, и только благодаря это­му дня через два была возвращена Акар для обмена на настоящую. Ревекка же говорит, что ничего подобного не было, что когда оказалось, что бумажку принять нельзя, то она тотчас же унесла ее назад, а на воп­рос— для чего приносила она бумажку — указывает на* то, что в магазине не было сдачи. Ho невозможно пред­положить, чтобы в таком громадном магазине не была сдачи с 10-рублевой бумажки, как в какой-нибудь та­бачной лавочке, и притом на Михайловской улице, где кругом масса меняльных контор. Затем следует другая группа свидетелей. Bce они говорят, что в магазин ча­сто возвращали фальшивые билеты; они поступали пре­имущественно по субботам. Здесь постоянно возникал' вопрос о том, могли ли мастерицы видеть мелких по­ставщиков галантерейного товара, приходивших за деньгами, так как они находились наверху, касса же внизу, и сверху ничего нельзя было видеть. Да, быть может, все это так, но что же из этого следует? Ведь они все вместе обедали в 7 часу, в то время, когда мел­кие торговые заведения в субботу все уже по большей части закрыты и, следовательно, в это-то время купцы и являлись обменивать фальшивые бумажки. Да, нако­нец,— разве все эти изящные мастерицы целый день си­дели согнувшись в своей душной рабочей комнате? Акар, вероятно, профессор своего дела; они должны были у нее просить разных выкроек, спрашивать ука­заний, объяснений, следовательно, они могли постоянно к ней являться, сбегать сверху вниз и присутствовать при расчетах с покупателями. Мы имеем показание Маргариты Дозье. Оно вполне правдиво. Свидетельни­це этой, после того как, поссорившись с Акар, она дол­жна была отойти по настойчивому требованию послед­ней,— следовало получить 13 рублей, в числе которыхей была дана 10-рублевая фальшивая бумажка; она отнес­ла ее назад, но Акар у нее ее не приняла.- Против этого были выставлены две свидетельницы; они очень неопре­деленно говорят о двух 5-рублевых бумажках, но ни одна из них не объясняет, какого рисунка были эти бумажки, старого или нового, ни одна из них не может сказать, что говорилось по поводу этих бумажек, ни одна из них не утверждает даже, чтобы присутствовала при вручении их Дозье. Сама подсудимая заявила под конец, что действительно ею были даны две 5-рублевых бумажки, но вы слышали, что сначала она говорила о двух 10-рублевых бумажках. Притом, какой повод Дозье возводить напраслину на свою соотечественницу? Хотя она и отошла от Акар, но, по-видимому,совершеи- но довольна своим положением. Вы слышали ее пока­зание, полное добродушной иронии — вы видели, как богато и красиво она одета. Очевидно, что давняя ссора с. хозяйкой отошла для нее в область прощения и заб­вения, и здесь она говорит то, что было действительно, даже и не зная, что ее 10-рублевая бумажка есть толь­ко кусочек мозаики в одной общей картине. Другим свидетелем является приказчик Лесников, который по­казал, что приносил назад фальшивую 10-рублевую бу­мажку и требовал взять ее назад, что и исполнила Акар. Ho нам могут сказать, какое же это распростра­нение, когда бумажки берутся назад? Да, это единич­ные бумажки, распространяемые между ремесленника­ми и мелкими торговыми людьми в виде пробы, на удачу... Люди эти дорожат каждой копейкой; они нач­нут шуметь по поводу своего добра, а когда такой чело­век зашумит, то он не скоро перестанет, и потому при­ходится иногда великодушно взять бумажку назад, по­жаловавшись при этом на экономическое положение России, где такая пропасть фальшивых бумажек. При­водят здесь кассовую книжку, но что же она доказы­вает? Это только простая книжка, не отличающаяся от книжек мелочных лавочников, чуждая всяких бухгал­терских приемов; в ней своя рука — владыка, а потому вечером, когда сводились счеты, легко было свести кон­цы с концами; книжка не имеет ничего ясного и точно­го, полна перемарок и перечеркиваний. Наконец, вы знаете, что кассой долгое время заведовал сам С. Ян­сен. Припомните частое пребывание его у Акар, при­помните, что от нее выходят все 10-рублевые бумажки, припомните, что они выходят одновременно с тем, когда Янсен бывал так часто у Акар, и в то время, когда и в Путивле распространялись 10-рублевые бумажки. От кого же исходят эти бумажки, распространяющиеся и в Путивле, и в Петербурге, и между светскими барыня­ми, и между несчастными работниками железной доро­ги? Почему именно у Янсена такие друзья, как Акар и Жуэ, от которых исходят бумажки одинакового досто­инства и подделки? Почему имѳнно в то время, как кассой г-жи Акар заведовает друг г-на Жуэ, от нее исходят фальшивые бумажки, которые она так спокой­но и беспрекословно принимает? Почему именно та из ее мастериц, которую она выгоняет, получает 10-рубле­вую фальшивую бумажку? Вот вопросы, на которые может быть один ответ: потому что Акар виновна, пото­му что она распространяет бумажки сознательно.

Вот, господа присяжные заседатели, те данные, ко­торые я имел вам передать. Сожалею, что не могу вам изложить всего подробнее. B настоящую минуту нет времени на это, все очень устали, а вас еще ждут три защитительные речи. Если, однако, защита будет ка­саться подробностей, которые я обходил, я поговорю и о них,— но не теперь... Я должен бы был в начале своей речи сказать, что я не могу представить относительно двух подсудимых, Станислава Янсена и Акар, прямых доказательств. Защита, вероятно, будет поэтому гово­рить, что обвинение мною не доказано, что всякое сом­нение должно служить в пользу подсудимого. Я на это скажу, что если требовать для обвинения в распростра­нении фальшивых ассигнаций поимки человека с бу­мажками в руках, который затем во всем сознается, тогда, пожалуй, и судить не нужно, тогда возможно действовать одними карательными мерами. Затем мне могут сказать, что сомнение служит в пользу подсуди­мого. Да, это счастливое и хорошее правило! Ho, спра­шивается, какое сомнение? Сомнение, которое возни­кает после оценки всех многочисленных и разнообраз­ных доказательств, которое вытекает из оценки нравст­венной личности подсудимого. Если из всей этой оцен­ки, долгой и точной, внимательной и серьезной, все-таки вытекает такое сомнение, что оно не дает возможности заключить о виновности подсудимого, тогда это сомне­ние спасительно и должно влечь оправдание. Ho если сомнение является только оттого, что не употреблено всех усилий ума и внимания, совести и воли, чтобы, сгруппировав все впечатления, вывести один общий вы­вод, тогда это сомнение фальшивое,— тогда это плод умственной расслабленности, которую нужно побороть. Над сомнением нужно поработать, его нужно или со­всем победить, или совсем ему покориться, но сделать это во всяком случае серьезно, взвесив и оценив данные для обвинения.

Мне оставалось бы лишь сказать о важности пре­ступления. Я говорил, однако, уже об этом. Упомяну только, что от него много потерпевших и что BO имя этих потерпевших нужно строго относиться к деянию, совершенному подсудимыми. Россия в последнее время сделалась обширным полем, на котором ведется систе­матическая война против общества и государства по­средством кредитной подделки всевозможных систем. Против каждого из русских людей, против всего нашего' отечественного рынка, против нашего кредита и против целого общества — ввозом фальшивых бумажек ведет­ся война; — от преступления.здесь страдает и отдель­ная личность, и целое общество. Эта война не м.ожет быть, однако, терпима, нужно, по возможности, ста­раться прекратить ее. Подделыватели и распространи­тели фальшивых билетов вносят в эту войну искусство, ум, энергию, изобретательность и всевозможные сред­ства, нечистые и бесчестные, но обдуманные и ловкие. У нас есть против этого одно средство,— чистое, торже­ственное и хорошее. Это средство — суд. Только судом можно сократить в сфере государственной и обществен­ной безопасности подобного рода преступления и не да­вать им развиться. Господа присяжные заседатели — ваш приговор является таким средством. Он является сильным оружием в борьбе общества с подделывате­лями и распространителями. Если вы придете к тому выводу, к которому пришло обвинение, если вы взвесите все обстоятельства дела внимательно, то, может быть, ваш приговор покажет, что это средство сильно, что это оружие для борьбы не заржавело и что оно строго и беспристрастно карает виновных в таких против обще­ства преступлениях, каково настоящее.

Я прошу несколько минут внимания. Постараюсь быть краток. Существенными местами защиты вообще я считаю объяснения о личностях переводителей, о ко­торых говорил Эмиль Янсен,— указания на отсутствие капиталов у Янсенов и замечания, которыми защита хо­чет доказать, что Янсены, придя к Обри, действовали как ни в чем не повинные люди. Ho прежде чем при­ступить к разбору этих доводов, я должен сделать ма­ленькое отступление ввиду заявлений защитника Ста­нислава Янсена. Он нападает на обвинительный акт и с особой энергией старается поставить на вид то, что он называет «невниманием и неразборчивостью в со­ставлении обвинительного акта». Ho я думаю, что это совершенно напрасная затрата сил. Вы судите, господа присяжные, на основании того, что вы видйте и слыши­те здесь на суде, и живое впечатление происходящего перед вашими глазами, вероятно, отодвигает обвини­тельный акт на задний план. Перед вами раздается жи­вое слово, и на него-то желательно слышать возраже­ния вместо опровержения таких мест обвинительного акта> на которые вовсе не указывалось во время судеб­ных прений. Перейдем поэтому прямо к возражениям на обвинительную речь. Защита, разбивая обвинение, особенно долго останавливается на письме «Старого», но обвинение ёму вовсе не придает особенного значе­ния:— я не просил даже и о прочтении этого письма и тем лишал себя права на него ссылаться. Правда, мне помог один из защитников, который счел нужным обра­тить ваше внимание на это письмо. Оно, по мнению об­винения, указывает на давние сношения Янсена с курь­ерами, подписано подозрительным именем «Старый», которое намекает на какие-то особые интимные отноше­ния между Янсеном и автором письма. Ho обвинитель забывает, говорит защитник Станислава Янсена, что пи­сать или произносить по-французски длинные польские фамилии, оканчивающиеся на «ский», почти невозмож­но, чему служит указанием даже один из известных водевилей Скриба. Я готов согласиться, что француз­ские буквы плохо складываются при писании польской фамилии, но все-таки,— прочитав письмо, прежде чем говорить о нем,— не могу не заявить, что ссылка на французский водевиль мало помогает делу и для обви­нения не опасна по очень простой причине: письмо на­писано по-польски. Поляк, наверно, не затруднился бы написать свою фамилию на родном языке, какие бы «трудные» буквы в нее ни входили. Перехожу к более существенным доводам защиты. Нам говорят, что Вер­никё существует и что надо верить показанию Эмиля;— если бы он знал, что ему дают бумажки и хотел бы их провезти, он мог бы положить их в карман; — посылка, согласно его новейшему рассказу, должна была быть отдана Риу, потому что не была еше готова. Ho где же этот Верникё? По самому тщательному розыску он не найден, да и действия его какие-то странно неоснова­тельные, чтобы не сказать более. Он имеет бумажки на большую сумму, плод долгих трудов подделывателей — и пристает с ними к первому попавшемуся в кафе чело­веку, с которым почти вовсе незнаком. Ho ведь если Эмиля и не обыщут на таможне, то он сам может по­смотреть, что такое он везет, и присвоить бумажки себе или выбросить, или отдать полиции! Однако и этот ри­скованный комиссионер не может ждать и поручает об­ратиться к Риу. Ho Риу человек оседлый; он служит в Париже, занимает место химика горной школы, он сам не поедет в Россию, следовательно, он пошлет посылку Эмилю. Ho на почте ее вскроют — непременно... Защи­та скажет, быть может, что Верникё знал, что Риу от­правит через курьера посольства. Нет, он этого знать не мог! Он должен был явиться к Риу тотчас по отъезде Эмиля. Эмиль уехал 21 января, а о курьерах впервые говорится (по словам самого же Риу) лишь между 10 и 12 февраля, в телеграмме, присланной Эмилем из Пе­тербурга. Очевидно, что несуществующий Верникё дей­ствует безумно-опрометчиво. Да и можно ли предполо­жить, чтобы подделыватели таких превосходно срабо­танных ассигнаций, выпускаемых на огромную сумму (в Варшаве арестовано бумажек на 100 тысяч, в Петер­бурге на 18 и по России на 32 500, итого на 150 слиш­ком тысяч),— можно ли предположить, чтобы они не имели никакого устройства, никакой определенности в своих оборотах, не имели верных людей, опытных сбыт­чиков, чтобы оки сновали, бегали и отдавали свои бу­мажки первому встречному и тому, на кого он укажет? Это просто немыслимо! — Эмиль мог бы провезти две пачки бумажек в карманах, если бы хотел, говорят нам.— Ho вспомните номера билетов, незнание Эмилем русского языка и обычаев и его отношение к отцу, и вы увидите, что он не мог везти с собой билетов. Почему? Потому, что их ему бы и не дали, так как он ехал «внове». Ему вручили только образчик — № 91701. «По­кажи, мол, в Петербурге — и если окажется хорощ и условия сбыта удобны, то напиши, через кого и когда пересылать». C этим-то билетом и явился Эмиль к от­цу, тот одобрил — и посылка явилась после телеграммы и письма к Риу. Янсена-отца выставляют застарелым сбытчиком бумажек, говорит защита,— но где же на­житые им капиталы? Да их не должно быть, этих капи­талов! Янсен жил хорошо и в довольстве, расплачивал- ся, начиная с 1860 года, с довольно значительными па­рижскими долгами и вел обширную торговлю. Он не был, так сказать, банкиром для фальшивых бумажек,— он был для них менялой, фактором и потому мог полу­чать хорошую прибыль, но не наживать сразу огромных кагіиталоз. Правда, два раза представлялся случай за­брать большую сумму в руки, но оба раза помешало неуместное любопытство посторонних. Раз полюбопыт­ствовал Гарди — и пришлось сжечь целую пачку 50- рублевых билетов, другой раз полюбопытствовал Об­ри— и пришлось предстать перед вами, господа при­сяжные заседатели. Наконец, по мнению защиты, пове­дение Янсенов у Обри указывает на сознание ими своей невиновности. Если бы было иначе — они могли бы не приходить, а придя — уйти немедленно, не торговаться, торопиться и поскорей сбыть ящик. Ho едва ли это так. Прежде всего, Янсены не знали, что Обри распаковал ящик, тем более что он сказал м-м Янсен, что ящик еще в посольстве. Поэтому Янсены смело могли прийти к Обри, Придя, они увидали, что ящик был открываем. Что же делать? У них должны были явиться три неиз­бежных предположения. Первое — что Обри не смотрел бумажек, не распечатывал пакетов. Остается отдать ему деньги и уйти. Второе — что Обри знает о содержа­нии пакетов, но не сообщил полиции. Остается тоже взять пакеты подобру-поздорову и уходить, обласкав Обри и дав ему денег. Если уйти просто — он может поднять крик, показать обличительный адрес на клеен­ке, и дело пропадет. Третье — что Обри заявил полиции и каждую минуту она может явиться. Главная улика, кроме ящичка,— пребывание в квартире Обри. Поэтому надо покориться судьбе и постараться в то же время уничтожить эту улику. Для этого надо совершенноспо- койно взять ящик и торговаться для виду и затем, не торопясь, уйти, и если по выходе на улицу полиция не явится тотчас, оплошает — то действительно забросить ящик куда-нибудь, и таким образом спрятать концы в воду. Ho полиция не оплошала... Итак, действия Янсе­нов в квартире Обри нисколько не служат к их оправ­данию. Защита говорит, что они не могли так неосто­рожно ставить на карту свою безопасность, я же думаю, что они до прихода к Обри ничем не рисковали, а при­дя, действительно увидели, что поставили свою безопас­ность и не на карту, а на фальшивую бумажку, но рети­роваться было и поздно, и даже невозможно. Можно еще указать на действия Эмиля с печатью. Какую из «версий», по выражению его защитника, ни принять, рассказ оказывается вымышленным. Если посылка Вер­нике не была готова при отъезде Эмиля, то как же она* оказалась запечатанной той печатью, которую он при­вез? Значит, она была готова. Затем, если она не была еще готова, то почему же Эмиль не предложил вложить и печать в посылку, вместо того чтобы везти ее в Рос­сию отдельно?

• Перехожу к защите г-жи Акар. Нам указывают на то, что интимных, как выразился господин защитник, отношений между подсудимой и Станиславом Янсеном не существовало, и горячо старается опровергнуть воз­можность их существования. Ha это я считаю нужным заметить, что обвинение не может рассчитывать по каждому данному делу на сочувствие защиты, но имеет право ожидать, чтобы к словам его относились>со вни­манием, вытекающим из уважения к взаимному труду, который должен иметь одну общую цель. Если так от­несется к обвинению защита, то она должна будет соз­наться, что, кроме указаний на старинное знакомство и приязнь,никаких других заявлений обвинением делаемо не было, тем более, что для выяснения дела вовсе и не нужна интимность отношений между Янсеном и Акар. Довольно, если Янсен стоял в положении пользующе­гося полным доверием друга и заведовал кассой Акар. Делать из слова дружба произвольные выводы, конеч­но, можно, но едва ли защита г-жи Акар оказывает ей хорошую услугу подобными выводами... Повторять до­водов против Акар я не стану, равно как и вновь при­водить показания свидетелей. Общий образ г-жи Акар уже, вероятно, сложился у вас, господа присяжные за­седатели, и мы едва ли изменим его нашими спорами, наложением на него темных красок или освещением его искусственным светом. Замечу только, что присутствие Акар в России вовсе .не доказывает спокойного созна­ния ею своей невиновности, так как уехать за границу она не могла по той простой причине, что тотчас после упавшего на нее подозрения была задержана под до­машним арестом. От обвинительной власти требуют, чтобы она привела сюда созданных ее воображением свидетелей — великосветских дам. Это невозможно, да и ненужно, потому что ссылка на них сделана как на могших потерпеть от преступления. Я уже объяснял свойство дел о подделке бумажек, состоящее в отсутст­вии явно потерпевших лиц на суде. У нас могли бы тре­бовать и привода тех рабочих, которые работали на же­лезной дороге, где Жуэ укладывал шпалы и распрост­ранял фальшивые бумажки. Ho вы, вероятно, не потре­буете этого привода для того, чтобы решить дело. Фаль­шивые ассигнации похожи на сказочный клубок змей. Бросил его кто-либо в одном месте, а поползли змейки повсюду. Одна заползет в карман вернувшегося с база­ра крестьянина и вытащит оттуда последние трудовые копейки, другая отнимет 50 рублей из суммы, назначен­ной на покупку рекрутской квитанции и заставит пойти обиженного неизвестной, но преступной рукой, парня в солдаты, третья вырвет 10 рублей из последних 13 руб­лей, полученных молодой и красивой швеей-иностран- кой, выгнанной на улицы чужого и полного соблазна города, и т. д., и т. д.— ужели мы должны проследить путь каждой такой змейки и иначе не можем обвинить тех, кто их распустил? Едва ли это так, и ваш приговор, быть может, покажет противное. Здесь заявлялось, что подсудимые явились в Россию с полным доверием к рус­скому гостеприимству. Оно им и было оказано. Стани­слав Янсен прочно устроился в России; Акар основала магазин, куда обильно потекли русские рубли; Эмиля встретили в Петербурге театры и охоты. Ho одного го­степриимства мало! Когда нам льстят, то хвалят наше русское гостеприимство; — когда нас бранят — а когда нас не бранят? — про нас говорят, что единственную хо­рошую нашу сторону — гостеприимство — мы разделяем с племенами, стоящими на низкой ступени культуры. Поэтому надо иметь что-нибудь за собой, кроме благо­душного свойства. Надо дать место и справедливости, которая выражается в правосудии. Оно иногда бывает сурово и кончается подчас насильственным гостеприим­ством. Этого правосудия ждет от вас обвинительная власть.