Из падших чиновников

Жить можно везде приучиться. Так и я начинал об­живаться в своем новом отечестве. Мы с несколькими дво­рянами занимали особенную комнату, которая в острогах обыкновенно зовется «дворянской», и были совершенно довольны своим помещением.

В один из зимних вечеров, часов в 11, у нас, по обык­новению, весело пылала печка, на столе приветливо журчал самовар и лилась оживленная беседа по поводу какой-то прочитанной новой книги. Вдруг раздался гром отпиравше - гося замка в нашей камере. «Что бы это такое?» В остроге это впечатление совершенно особое. Здесь нужно быть го­товым ко всяким неожиданностям; мы замолкли.

Через несколько секунд в дверях показался ключник, и за ним в темноте выдвинулась фигура арестанта.

- Я вот к вам привел, господа, переночевать одно­го человека; они только что прибыли с дороги, тоже из благородных-с.

Мы переглянулись недоверчиво и не успели даже спросить ключника, почему непременно пересыльного ввели к нам, как замок снова заскрипел, и нас заперли.

Арестант между тем спустил с плеча свой мешок и все еще стоял у дверей.

Это был высокий черноватый мужчина лет за 40 в полном арестантском костюме, т. е. в казенном полушубке с какими-то намалеванными назади клеймами, в сермяж­ных штанах, в котах и с сермяжным уродливейшим треу­хом вместо шапки.

- Извините, господа, - начал он несколько мягким и изысканным голосом, - я сам из блаародных чиновников; конечно, теперь в несчастии и, будучи всего лишен, на­хожусь другим.

Он подошел к столу и робко сел.

- Вы издалека? - кто-то из нас спросил его.

- Из Пензенской губернии, города Краснослободска. Был блаародный человек, но расстройства и несчастья. так как я имел отношения и столкновения на счет разных аттенций и патаму пострадал.

Незнакомый обвел нас медленно своими черными глазами.

- Да-с, - начал он, несколько помолчав, - я сослан был сначала на жительство из города Краснослободска в город Мокшаны Т. губернии, и тут я имел семейное расстройство, так как я стар. Жена моя говорит: «Не хочу старика: нужно молодого»; я же впал в отчаянность и вы­кинул эти сами афиши.

Понять незнакомца было несколько мудрено. Мы предложили ему чаю; он так же почтительно принял стакан и посмотрел как-то особенно ласково.

- Как приятно, господа, видеть блаародных чиновни­ков! Я давно не видал-с! а как приятно!

Он медленно пил чай, деликатно откусывая кусочек сахару. Казалось, он был очень доволен; несмотря на то, лицо его было наполнено какой-то странной игрой: то у него появлялась какая-то блуждающая улыбка, то вдруг выказывалась серьезность, и тогда глаза его искрились, а взгляд становился злобным, впивающимся. Под влиянием нашего особого расположения это неприятно действовало, по крайней мере, на меня. Мы молчали.

Через несколько минут незнакомец вытащил кошелек и высыпал на стол медные колечки, несколько грошиков и несколько оловянных крестиков.

- Вот все мое имущество, - сказал он, посматри­вая на нас, и, выдвинув крестик, прибавил: вот за что мы страдаем-с!

- То есть «крест несем» вы хотите сказать? - кто-то добавил из нас.

- Да, господа! И ходит жених по граду, и ищет себе невесты, и будет она из дома Манютиных.

- Я, господа, много Священным Писанием изощрял­ся, - начал он, сидя потупившись, - когда я содержался в части, то все божественные книги читал. Спросят меня, бывало, что я читаю, а я плакал. Так и начальство обо мне знало. Опять же когда я был исключен из службы, то я на­чал ходить по святым обителям на поклонение мощам.

Купечество меня также приглашало: «Здравствуйте, - бы­вало, скажут, - Иван Фомич! Пожалуйте поговорить о бо­жественном!» И живешь у них дня два. Да, господа, я был блюстителем храмов господних, подвижником, конечно, много терпел по странничеству: иногда меня и били. - он замолчал.

- Вы все здесь, господа, из блаародных? - спросил он через несколько минут своим вежливо-заискиваю­щим голоском.

- Все.

- Позвольте папиросочку, блаародные чиновники!

Он закурил ее, тщательно держа между двух пальцев.

- Давно не видал-с обхождения! Приятно! - бормо­тал он. - А там арестанты, мужики, грубость-с! они на меня, и я с ними ругаюсь, последними скверными словами ругаюсь. Нельзя-с, господа! Я сам был блаародный. - он тихо вздохнул.

Было уже поздно: беседа становилась вялой. Скоро прекратился разговор, и товарищи мои улеглись спать; но меня разбирало любопытство. Я налил чиновнику еще чаю, закурил и начал разговор.

- Вы служили? - спросил я.

- Гм, да-с!.. Изволите видеть: когда я был в городе Краснослободске, то я служил в земском суде канцеляр­ским служителем, также писал прошения и жалобы. Тут у нас начальство было дурное. Я начал выводить покражу в 2000 руб., которую разделили исправник с становым. опять об убийстве девки. Тут я два года отписывался-с. - (Эге! Да это Перегоренский! (49) - подумал я). - Конечно, не понравилось-с; был исключен из службы, и тогда впал в отчаянность и придерживался крепких напитков. Так и в отзывах начальство обо мне писало: «.отличается буй- ственным поведением и придерживается крепких напит­ков».

- Что же вышло?

- Посадили-с. Спрашивают: как ты осмелился и где писал? Я говорю, что так как мне перестали выдавать вспо­можение, то вынужден был в отчаянности выкинуть афи­шу, чтобы посадили меня снова; карандаш же и бумагу взял у полицейского служителя Матвея Федорова Рылова.

- Да я еще и не то писал-с, - продолжал он, вооду­шевляясь, - во время моего содержания я пишу: «Могуще­ственный Губернатор и обладатель земного шара! Будучи ввержен, яко Даниил, в ров львиный, я опасаюсь, чтобы сии коварные звери, как краснослободский исправник, не ис­терзали меня. Я прошу правосудия и защиты! Ежели же ты, Губернатор и обладатель земного шара, откажешь мне, то я, аки Солиман, пойду по земле твоей и сокрушу лживых и нечестивых рабов твоих!» Вот как я писал-с! - Он захохотал грудным смехом, хоть лицо его не изменилось.

- Потом, - прибавил он тихо, - я еще просил отпра­вить меня в Санкт-Петербург для открытия высочайшего секрета. Потому как я ничего не боюсь. Что мне жисть? Я готов-с хоть сейчас на смерть. Да, я такой человек-с! Нате мою душу! - и он откинул судорожно свой полушубок и впился в меня темными глазами, в которых глубоко свер­кали огоньки.

- Ну-с, и отправили? - спросил я, оправившись от смущения.

- Нет! Я был послан на освидетельствование в Пензу, так как признали во мне помрачение рассудка. Ну, опять же, я много виноват перед святейшей особой, а потому приго­ворен на жительство в Тобольскую губернию.

Я взглянул теперь на эту фигуру, но уже в ней не было ничего страшного; он сидел согнувшись и казался изломан­ным, опустившимся, утомленным.

Я простился с ним и лег спать.

Скоро улегся на полу, положив под голову мешок, и мой новый знакомец. Я слышал, как он долго бормотал засыпая: «.я сам, я сам был блаародный чиновник. как приятно. а они, мужики, меня бьют, меня ругают.», - вырывалось у него, и вдруг он судорожно зарыдал во сне.

Мне стало жутко: я не спал, и предо мной понемно­гу проносилась жизнь этого человек, жизнь бедных при­казных, атмосфера мелких канцелярий и темных подва­лов, жизнь семейного горя и кляуз, жизнь, размыканная, истрепанная по кабакам и по большим дорогам. А ведь были же и тут силы! велась и тут какая-то борьба! Ведь в искрах этих глаз все еще видна какая-то душевная сила. А рыдания?.. Надломило.

Много я с тех пор видел подобных мелких канцеля­ристов, занесенных судьбой в острог; но они еще были жалче этого. Все они были потеряны, забиты, угнетены своим положением. Небритые, с одутловатыми лицами по­сле перепоев, с тусклыми глазами, они виднелись посре­ди арестантов и никуда в остроге не могли пристроиться. Странная судьба подобных личностей: если они не совер­шенно опустятся, т. е. не сделаются униженными париями острога, то попадут иногда в другую крайность, еще худ­шую: они сбросят с себя всякую нравственную ответствен­ность и сделаются безнравственнейшими негодяями даже в среде арестантов.

Об острожной нравственности трудно судить, не зная дела. Я помню спор одного умного бегло-каторжного с во­лостным писарем, человеком богатым и попавшим в острог по случайности, но который был бессовестнейшим малым и накануне выпуска своего из тюрьмы надул бедных ка­торжных какой-то лотереей.

- У нас честь есть, - говорил с убеждением каторж­ный Вагин, - мы своего брата никогда не обманем. Я 30 лет в бродяжничестве хожу; я делился куском с своим братом; у меня на него рука не подымется, потому что мы все несчастные. Значит, у меня совесть есть! а у тебя нет ее. Остолоп!

Вот тут и посудите о человеческой нравственности.

II.