1 Горцы глазами путешественников, ученых и политиков

Русский купец XV в. Афанасий Никитин в своих записках «Хождение за три моря» жаловался на грабежи кайтагов в приморском Дагестане (Дагестан в известиях русских и западноевропейских авторов: 1992, 44).

Дагестанец XIX в. Хаджи-Али Чохский, перешедший во время Кавказской войны на сторону русских, с горечью пишет о своих соотечественниках: «Горцы дики, как сама природа, окружающая их, и хищны, как звери» {Гаджи-Али: 1995, 24). К этому времени в российской историографии о Кавказе сложился крайне отрицательный, я бы сказал, демонический образ горца как духа разрушения. Характерно в этом смысле высказывание известного русского публициста и теоретика славянофильства Н.ЯЛанилевского (1871 г.): «Кавказские горцы — и по своей фанатической религии, и по образу жизни и привычкам, и по самому свойству обитаемой ими страны — природные хишники и грабители, никогда не оставлявшие и не могущие оставлять своих соседей в покое» (Данилевский: 1995, 31).

Даже такие объективные авторы, как С.М.Броневский, считали, что горцы «приобретение корысти силой оружия вменяют себе за честь... яко драгоценный дар почитают вольность, которую употребляют часто во зло, делая набеги и грабежи против друг друга и в окружных странах» (Броневский: 1996, 28).

Порой жалобы на горское хишничество исходили и из противоположного лагеря. Шамиль после своего пленения оправдывался в жес- токостях, допущенных им в годы Кавказской войны, виня в них разбойничьи нравы горцев. «Я употреблял против горцев жестокие меры, — говорил он приставленному к нему полковнику А.И.Руновскому в Калуге, —много людей было убито по моему приказанию... Бил я и шатоевцев, и андийцев, и тадбуртинцев (названия дагестанских и чеченских „вольных обществ", тадбуртинцы — аварское название чеберлоевцев в Южной Чечне (Ичкерии). — В.Б.); но бил я их не за преданность русским — Вы знаете, что тогда они ее еще не выказывали, — а за их скверную натуру, склонную к грабительству и разбоям... И вы будете бить их за ту же склонность, которую им «Хищничество» горцев в представлении русского художника XIX в. очень трудно оставить». В другой раз он говорил, что в Нагорном Дагестане ему приходилось управлять «народом скверным, разбойниками, которые только тогда сделают что-нибудь доброе, когда увидят, что над их головами висит шашка, уже срубившая несколько голов» (цит. по: Олейников: 2000, 64).

Шамилю вторит его зять, известный дагестанский ученый Абдур- рахман Газикумухский (Казикумухский), сын накшбандийского шейха Джамалуддина, духовного наставника (муршил) имама. В своих воспоминаниях он не раз укоряет жителей Нагорного Дагестана за их якобы уголовные наклонности. По его словам, горцы «сами не подчиняются законам и никого не заставляют подчиняться законам, боятся только тех правителей, которые с ними суровы; в них много лицемерия (ан-нифак) и распутства...». О жителях Аварии он пишет как о «народе высокомерном, преступном (фуджур), никому другому не подчиняющемся со времен своего правителя Сураката2.

Любопытно отметить, что резкая критика хищничества горцев, данная Шамилем и Абдуррахманом Газикумухским, относится ко времени, когда оба они приняли российское подданство. Книга воспоминаний Абдуррахмана, изобилующая резкими выпадами против нравов и обычаев жителей Северо-Западного Дагестана, была написана в 1868 г. в Тифлисе по предложению начальника Кавказского отдела Императорского Русского географического общества (КО ИРГО) ге- нерал-майра Д.С.Старосельского. На мой взгляд, в обоих приведенных выше высказываниях нельзя не видеть определенный «социальный заказ», солидаризацию с мнением российских военных властей на Кавказе.

Мемуаристов, жалующихся на разбои горцев, можно понять. Они или испытали их на личном опыте, или писали об этом со слов людей, подвергшихся нападениям. Действительно, вплоть до завоевания Кавказа Россией путешествовать по краю без провожатого значило почти наверняка попасть в плен, быть убитым или ограбленным и проданным в рабство. На побережье Каспийского моря пиратствовали владыки небольших ханств Дагестана. Еше в конце XVIII в. один из них — уцмий Кайтагский — пленил российского академика С.Гмелина, отправленного на Кавказ с дипломатической и научной миссией (скончался в плену в 1774 г.). На Северо-Западном Кавказе разбойничали кабардинские князья (кабард. пш1ы [пши]), прославившиеся «наездниче-

Черкесский наездник начала XIX в.

ством» — так называли набеги их конных дружин (кабард. зек1уэ [зекве}) дореволюционные авторы. Русский офицер и писатель XIX в. Ф.Ф.Торнау более двух лет находился в плену у кабардинцев (Хан- Гирей: 1976, 299; Дагестан в известиях русских и западноевропейских авторов: 1992, 35, 49-52; Броневский: 1996, 112, 116).

Определенную роль в распространении насилия на Северном Кавказе сыграл «географический фактор». Сама природа сделала неприступные отроги Главного Кавказского хребта идеальным убежищем.

Объективности ради нужно также сказать, что в эпоху покорения Северного Кавказа Российской империей обе стороны применяли бандитские методы борьбы с противником, такие, как набеги на вражеское селение с грабежами и убийствами мирных жителей. Достаточно вспомнить, что в первой половине XIX в. грабительские рейды на территорию противника совершали не только разбойники-абреки вроде чеченца Бей-Булата Таймиева (Таймазова), но и царские генералы.

В наместничество генерала А.П.Ермолова (1817-1827) в ответ на враждебные действия горцев русские войска сжигали целые аулы, вырезали непокорное население, захватывая скот и прочее имущество (АКАК: 1875, VI, ч. 2, 26-30, 541). Так, во время похода 1819 г. против Сурхай-хана Казикумухского Ермолов сровнял с землей «прекрасные городки» Нагорного Дагестана (Ермолов: 1868, т. 1, 99; Эльмесов: 1991, 184). «В Башлах не осталось камня на камне, и следы основания его совершенно изглажены», — писал он. Сельские общины, проявившие покорность русским войскам, обязаны были выдать заложников (аманатов) как гарантию своей верности.

Подобная практика сохранилась и после отставки Ермолова с поста кавказского наместника и главнокомандующего. Печальную известность получили слова императора Николая I, обращенные к новому главнокомандующему, генерал-фельдмаршалу И.Ф.Паскевичу: «Предстоит Вам... усмирение навсегда горских народов или истребление непокорных (выделено мной. — В.Б.)» (Движение горцев: 1959, 58). Журналы военных действий на Северном Кавказе пестрят сообщениями о разоренных горных селениях, сожженных полях, конфискованных у горцев стадах и ремесленных изделиях. В 1830 г. в Северном Азербайджане было разгромлено Джаро-Белоканское общество, присоединившееся к имамату Гази-Мухаммеда: «Селения Гогами, Джары и Закаталы... истреблены до основания вместе с обширными древними садами... Обитатели упомянутых разоренных селений... переселены на плоскость Алазанскую (т.е. в Грузию. — В.Б.)» (РГВИА, ф. ВУА, д. 6237, л. 174). Рейд в августе 1832 г. в горную Чечню корпуса генерала Г.В.Розена завершился сожжением 60 селений (Движение горцев: 1959, 724, примеч. 46). В рапорте о своих действиях в Чечне в 1834-1840 гг. полковник А.П.Пулло сообщал о проведении им «набегов... с истреблением населения... и взиманием аманатов» (РГВИА, ф. ВУА, д. 6438).

Царские генералы продолжали брать от «замиренных» ими горцев заложников-аманатов до самого окончания Кавказской войны. В частности, в рапорте о действиях российских войск в Чечне от 8 сентября 1858 г. командующий Левым крылом Кавказской линии генерал- лейтенант Н.И.Евдокимов докладывал главнокомандующему генерал- адъютанту А.И.Барятинскому: «Заложники от (чеченского.—В.Б.) общества Митхо были взяты еще прежде полковником кн. Челокаевым. Аккиниы просили у меня несколько шей срока, чтобы предварительно усмирить абреков, наполняющих их маленькое общество.

В свою очередь, все три имама Дагестана и Чечни широко пользовались услугами абреков. Их отряды не менее жестоко выжигали непокорные селения, захватывая скот и уводя в плен жителей. Так поступали с сельскими общинами горцев, отказавшимися присоединиться к имамату. Например, в июле 1832 г. Гази-Мухаммед безуспешно пытался отбить у старосты с. Чиркей принадлежавший ему скот (РГВИА, ф. ВУА, д. 6261, ч. 1, л. 191). В следующем году отряд Гамзат-бека напал на с. Гергебиль и захватил там рогатый скот и до 300 лошадей (РГВИА, ф. ВУА, д. 6281, л. 240). В 1834 г. его ополченцы ограбили жителей селений Бацада и Тануси (РФ ИИАЭ, ф. 1, on. 1, д. 426, 1669, л. 177). В марте 1836 г. мюриды Шамиля взяли приступом с. Игали и уничтожили дома тех, кто отказался присоединиться к имамату (ЦГА РД, ф. 133, оп. 4, д. 4, л. 4).

Сведения о подобной тактике ведения военных действий имеются не только у противников шамилевского движения, но и у его приверженцев. В письме к генерал-лейтенанту О.А.Реуту сам Шамиль так описывал действия своих сторонников: «Уведомляю Вас, что конфедерация (букв, «войско» — араб, джайш, см.: Приложение. Социально-правовая лексика восточного происхождения) койсубулинцев, конфедерация гумбетовцев, конфедерация андийцев, конфедерация хунзахцев (букв, нуцалов. — В.Б.), конфедерация багулал, конфедерация чамалал и прочие... заключили соглашение (йувафикун) совместно вести войну и разрушать любое селение, которое отделится и отпадет от них...» (Арабоязычные документы эпохи Шамиля: 2001, 114-115; пер. с араб. мой. — В.Б.; см. также: Движение горцев: 1959, 151-152). Восторженный апологет и хроникер Шамиля Мухаммед-

Тахир ал-Карахи рассказывает, как в 1843 г. была сожжена столица аварских ханов с. Хунзах (аль-Карахи: 1990, II, 12-13). В памятной записи (та рик) об уничтожении Хунзаха, включенной в эпитафию имама Гамзат-бека, говорится: «...Затем пошел на них (хунзахцев. — В.Б.) тот имам Шамиль (Шаму'ил) с ополчением [сельских обществ] (би-джунуд), поскольку они (хунзахцы. —В.Б.) им не подчинились, покорил укрепления неверных (ал-куффар) в их селениях и дотла разорил (харраба) их город (т.е. Хунзах. — В.Б.) из-за укоренившегося в нем неверия. Возблагодарим же Аллаха за это...» (Лавров: 1968, ч. 2, 102, 242; пер. с араб. мой3. — В.Б.). В феврале 1845 г. подобная участь постигла другое аварское селение — Чох. Войска наиба Шамиля, Даниял-бека, бывшего султана Елисуйского, сожгли Чох и увели в плен его жителей (аль-Карахи: 1990, И, 20-22; см. также: Тахнаева: 1997, 40-45, 88-92). В память об уничтожении Чоха уже после окончания войны, в 1864-1865 гг., на одной из восстановленных тогда квартальных мечетей селения была выбита скупая историческая надпись: «Разрушили войска Шамиля (Шаму'ил) наши дома и мечети в 1260 (1845. — В.Б.) году...» (Бобровииков: 1999а, 32, 37). В письме Шамилю его наиб Мухаммед-Амин так описывал свои действия в Адыгее в 1854 г.: «Мы спалили дома отступников, убили некоторых из них, некоторых заключили в тюрьму, а некоторых избили» (Сто писем Шамиля: 1997, 279). В 30-50-е годы XIX в. у многих наибов и прочих высших должностных лиц имамата были заложники, взятые в обеспечение верности из разных сельских общин (там же, 274).

Перечисление всех этих жестокостей не должно смущать читателя. Не нужно считать политиков XIX столетия какими-то извергами. По верному замечанию, сделанному когда-то Проспером Мериме, нельзя подходить к поступкам людей прошлого с современными мерками. То, что в демократическом обществе кажется преступлением, в менее цивилизованном государстве сходит за похвальное проявление отваги. Рассказывая о том, как в 1806 г. его современник египетский паша Мухаммед-Али перебил приглашенных им в гости мамлюков, Мериме не без иронии замечает, что французский министр граф де Виллель на его месте поступил бы так же, а Мухаммед-Али, живи он во Франции XIX в., просто уволил бы членов оппозиции (Мериме: 1963, 150-151).

Еше важнее отметить, что цитированные выше авторы чрезмерно преувеличивали значение профессионального разбоя на Кавказе. Ведь даже имевшиеся в распоряжении ученых конца XIX в. весьма неполные источники отчетливо говорят о том, что «хищнические на- беги» отнюдь не являлись основным источником существования местных жителей. На это обстоятельство обратили внимание еще некоторые дореволюционные кавказоведы. Так, И.Пантюхов отмечал: «Не будучи знакомы с внутренней жизнью лезгин (здесь: дагестанские горцы вообще. —В.Б.), но зная их только как смелых грабителей, летописцы и историки... считали лезгин дикарями и разбойниками. Правильная внутренняя организация лезгинских общин, честность взаимных отношений и оседлая земледельческая культура не дают, однако, основания считать лезгин дикарями. Главные средства к существованию лезгинам всегда давали не разбои, а земледелие и скотоводство» (Пантюхов: 1901).

Распространенный в дореволюционной науке и обществе взгляд на горцев как на прирожденных разбойников еще в 1860-е годы остроумно раскритиковал крупнейший исследователь кавказских языков того времени П.К.Услар. «В эпоху романтизма (1820-1840-е годы.— В.Б.) и природа, и люди на Кавказе были непонятны...— писал он. — Горцев не могли мы себе представить иначе, как в виде людей, одержимых каким-то беснованием, чем-то вроде воспаления в мозгу, — людей, режущих налево и направо, пока самих их не перережет новое поколение беснующихся. Й было время, когда эти неистовые чада нашей поэтической фантазии приводили в восторг часть русской читающей публики! Другие читатели, более рассудительные, все-таки верили в возможность существования такого племени беснующихся, но в замену восторгов советовали истребить их с корнем вон» (выделено П.К.Усларом) (П.К. [Услар]: 1868, 4-5).

Истоки такого взгляда на северокавказских мусульман следует искать в увлечении российской публики восточной экзотикой. Это явление верно уловил Л.Н.Толстой, сам служивший на Северо-Восточном Кавказе в годы Кавказской войны. Ему принадлежит блестящая критика кавказской экзотики, вложенная в уста героя «Казаков» Оленина: «Совсем иначе, чем он воображал, представился ему Кавказ. Он не нашел здесь ничего похожего на все свои мечты и на все слышанные и читанные им описания Кавказа. „Никаких здесь нет бурок, стремнин, Амалат-беков4, героев и злодеев... люди живут, как живет природа: умирают, родятся, совокупляются, опять родятся, дерутся, пьют, едят, радуются и опять умирают..."» (Толстой: 19796, 251-252).

Несостоятельность оценки горца как профессионального разбойника окончательно доказана историками и этнографами советского времени в ходе полевых и архивных изысканий, которые показали, что основой существования горского общества было развитое земле- дельческо-скотоводческое хозяйство. Набеги же, там, где они имели место, носили спорадический характер (Гарданов: 1967, 50-55; Осма- нов: 1990, 52-60). По словам самих горцев, в них участвовали не столько для личного обогащения, сколько для приобретения славы и уважения земляков (Л.К [Услар]: 1868, 38).

В советском кавказоведении можно выделить два основных направления. Первое развивало кавказофобские идеи российской дореволюционной литературы. Его сторонники считали абречество частным случаем профессионального бандитизма, по их мнению, присущего примитивному горскому обществу. В духе господствовавшей в советское время марксистской парадигмы существование абречества объяснялось особенностями «горского феодализма», основанного на «экономике набега» (Багиров: 1950, 21-37; Смирнов: 1952; Фадеев: 1955, 67-77). Такое толкование абречества господствовало в кавказоведении в позднее сталинское время.

В 1980-е годы возродить его попытался осетинский историк М.М.Блиев. Он увидел в абречестве «военную экспансию отсталых скотоводческих племен горцев», стоявших на первобытной стадии «военной демократии», против более цивилизованных земледельческих жителей равнины. Согласно его концепции, Кавказская война была естественной защитной реакцией централизованного Российского государства на эту экспансию (Блиев: 1983; 1989; Блиев, Дегоев: 1994, 37-109). Эту точку зрения поддержали некоторые историки из научно-исследовательских центров Северного Кавказа и Москвы. Так, по мнению Т.С.Магомадовой, «специфика строя тайповых обществ породила... организованные верхушкой вольных обществ набеги ради добычи на территории соседей. В XVIII — начале XIX в. объектом таких набегов стали российские города и станицы» (Магомадова: 1988, 53; Виноградов: 1987, 9).

Взгляды М.М.Блиева и его сторонников вызвали резкую критику большинства северокавказских историков и этнографов. В последние десятилетия в отечественном кавказоведении возобладало противоположное направление, трактующее абречество как разновидность партизанской национально-освободительной борьбы, ответную реакцию горцев на «колониальные захваты царизма на Кавказе» (см., например: Магомедов: 1987, 109; Ибрагимбейли: 1994, 43-48; Рамазанов: 1997, 62).

Оправдывая абречество кавказских горцев, советские ученые по инерции разделяли некоторые положения дореволюционной историографии. Если набеги абреков, происходивших из низов, и походы сельских ополчений были для них крестьянской герильей, то набеги, организованные адыгскими князьями или ханами Дагестана, определялись как «хищничество». Такой точки зрения придерживался видный историк первой половины XX в. Н.И.Покровский (Покровский: 1939, 188). Ее разделял и крупный исследователь адыгских народов В.К.Гарданов, по мнению которого «в хищничестве (т.е. набегах. —

В.Б.) были повинны только феодальные верхи, а не народные массы» (Гарданов: 1967, 56). Такая же непоследовательность присуща и ряду современных ученых (Народно-освободительное движение: 1994, 245-249).

Гораздо более стройная концепция этого явления сложилась у западных советологов. Восприняв и логически развив идеи ранней советской историографии, они предложили рассматривать кавказское абречество как «прогрессивное антиколониальное движение», поддержанное всеми слоями горского общества; повторное появление его на рубеже ХІХ-ХХвв. и в 1920-1940-е годы для сторонников такого взгляда свидетельствовало о живучести национально-освободительных традиций горцев. Причем сама деятельность абреков рассматривалась не как сущность, а как одно из проявлений такого движения. Своей популярностью среди западных ученых эта концепция в немалой степени обязана работам известного советолога Александра Беннигсена (см., например: Bennigsen, Lemerder-Quelquejay: 1986). В настоящее время подобные взгляды развивает его дочь М.Бенниг- сен-Броксап, известный специалист по Северному Кавказу (Bennigsen Вгохир: 1986, 5-6, 14; North Caucasus Barrier: 1992, 112-117; ср.: Gammer: 1994, 250-252).

При видимой логичности и обоснованности отдельных положений рассмотренных выше разных концепций все они, на мой взгляд, страдают одним и тем же методологическим пороком. Абречество рассматривается вне времени и пространства. Подобный подход основан на подспудном убеждении в неизменности «традиционного» общества. Поэтому для характеристики абречества порой используются данные, относящиеся к разным эпохам. При недостаточности источников сведения современных этнографических обследований априорно проецируются в прошлое. Порочность такого метода убедительно доказана М.А.Агларовым и В.К.Кажаровым, известными специалистами по истории сошонормативных институтов горцев (Агларов: 1988, 18-21, 141, 143; Кажаров: 1994, 181, 322).

Чтобы исправить эти ошибки и понять, что же такое абречество как явление, вызванное определенными историческими условиями, нужно провести более скрупулезный текстологический анализ самых разных первоисточников той эпохи, для которой оно было наиболее характерным. При таком подходе несложно обнаружить, что основная масса свидетельств о профессиональных разбойниках-абреках на Кавказе приходится на XIX-XX вв. Сам термин «абрек», как это ни удивительно, стал употребляться на «разбойничьем» Кавказе в его современном значении весьма поздно — только в 30-40-е годы XIX в.