Профессии бродяг

Коснувшись в первых двух статьях нравов и внутрен­ней жизни бродяжества, я намерен теперь обрисовать про­фессии бродячего населения и занятия его во время доро­ги, которые вполне характеризуют его влияние на страну и определяют характер ссыльного в Сибири.

Бродяга как пришелец из другой среды, как ссыль­ный хорошо подметил характеристические стороны си­бирского крестьянства, его наклонности, слабости и недо - статки, но, как человек, привыкший к другой обстановке, он не мог освоиться со всеми особенностями сибирского быта и примириться с ним. Странным ему кажется си­бирский вольный крестьянин, работающий несравненно менее серого мужика русских губерний, и потому ссыль­ный назвал его ленивым; буржуазный и промышленный дух этого крестьянина, его сметка и хитрость сильно противоречат понятию о крестьянине как о простаке, а потому ссыльный называет его плутом; иные обычаи си­бирского крестьянина и приемы хозяйства кажутся при­шельцу совсем уже дикими: как, например, понять ему, что сибирский крестьянин не жалеет леса и часто, срубив гигантское дерево, бросает его без всякого употребления? Небрежное обращение с землей, которой не дорожит си­биряк, со скотом, которого у него много, - все это кажется нелепым и нерациональным; суровый и грубый характер зверолова, маклачество промышленника возбуждают ан­типатию поселенца к их характеру; лесная жизнь, полная опасностей, наездничества и воинственности, кажется им дикой. «Посмотреть на него, как он верхом с палкой за волками гонится, - так сущий азиат!» - говорит поселе­нец. Как отличается сибирский крестьянин от российско­го, можно видеть на новоселах.

Столкнувшись и освоившись с крестьянством, бро­дяги скоро подметили в нем стремление к приобретению денег и жажду к обогащению, доходящую до буржу­азной шейлоковской мании (81). Точно так же обратили они внимание на невежество сибирского крестьянства и, вследствие влияния инородческого элемента, на особенно развившееся здесь суеверие. Бродяга-поселенец восполь­зовался всеми слабостями и потребностями населения для извлечения из этого своих выгод и, соображаясь с ними, создал свои занятия. Мы приведем их в последовательной классификации.

1) Бродяги-работники. Обычай брать бродяг в работ­ники существовал и существует везде, где накоплялось та­кое население: в Новороссии, например, нанимают бродяг в хутора; на каспийских рыболовных промыслах, на Дону они всегда принимались в артели; многие помещики в России не отказывали бродягам, изъявлявшим желание наняться в работники.

Самым обширным поприщем для бродяжеского тру­да были прииски. В прежнее время лихорадочной и кипу­чей золотопромышленной деятельности на приисках рады были всяким рукам, особенно за дешевую плату; и действи­тельно, многие прииски принимали бродяг. Труд на золо­тых приисках известен: труд этот - каторжный и изнури­тельный; здесь ценится наибольший физический труд, сила и неустанность в работе, но уже это одно не в характере бродяги. Замечено некоторыми, что поселенцы на приис­ках работают хуже крестьян; бродяга же считается и на заводе, и в деревнях совершенно неумелым и ленивым, а между тем на прииске от него, как от человека, юридически не огражденного, больше требуют и больше наказывают. Притом приискатели-хозяева, постоянно обсчитывающие и обманывающие на плате даже свободных работников, ко­нечно, бродяг заставляют трудиться чуть не даром. Таким образом, если свободные рабочие, оставившие у прииска­теля паспорта и заключившие контракт, постоянно бегают с приисков, то бродяге, поставленному в стеснительное положение, путь никогда не был отрезан: если жили они и работали, то от крайней безвыходности, - и в конце концов все-таки убегали и отсюда. Впрочем, нынче прием бродяг на прииски если и существует, то в меньших размерах: на­чальство строже следит за паспортами.

Несравненно легче бродяге устроиться у крестьян. Сибирское крестьянство любит бродяжеский труд потому, что он дешев, помощь его всегда пригодна и особенно в страду, в покос; бродягами охотно пользуются крестьяне- антрепренеры, имеющие обширные хозяйства и обраба­тывающие их наемным трудом. На деревенские работы бродяги ходят иногда большими партиями: так, в одной деревне Томской губернии, имеющей населения всего 100 душ, раз жило их до 80. Многие крестьяне держат по пять и более таких работников. В некоторых местностях в каждой деревне можно встретить человек по десять рабо­тающих бродяг.

Условия труда бродяги-работника очень незавидны во время работы у крестьянина. Последний дает бродяге заработную плату гораздо ниже, чем вольному, и часто по личному своему усмотрению. В Томской губернии бродя­га косит десятину за 1 руб. в то время, как за эту же рабо­ту вольному работнику дают 1 руб. 50 коп.; за сто копен бродяга получает 5 руб., а вольный 8-9 руб.; рубить дрова бродяга берется за 15-20 коп. сажень, а вольный не менее 30 коп.; поденная плата бродяге от 15 до 25 коп. серебром.

В Енисейской губернии, где труд дороже, бродяге дают за десятину 1 руб. 50 коп., а вольному до 3 руб.; поденная плата вольному 50 коп., а бродяге 15-20 коп.; если нани­мают по неделям, то дают 1 руб. в неделю. Труд при этом, конечно, требуется неутомимый. Бродягу не жалеют и обременяют, как раба; притом срок труда совершенно во власти хозяина, который по миновании страды отказы­вает бродяге: воспользовавшись им на две-три недели, с ним уже не церемонятся. Расплата с бродягой часто очень плохая; если хозяин и ничего ему не отдаст, бродяга не смеет на него жаловаться земской полиции. Впрочем, бро­дяги придумали средство принудить хозяев честно с ним рассчитываться. Если хозяин выгонит бродягу-работника без платы, то бродяга объявляет себя в волости бродягой и показывает, что работал у такого-то крестьянина; конеч­но, он попадает в острог, но зато и крестьянина потянут туда же, если тот не откупится. За обманы и даровое поль­зование трудом бродяги мстят хозяевам и другим спосо­бом. Несколько лет назад около Томска один казак имел заимку; заведя обширное хлебопашество, он пригласил к себе на работы бродяг, но по окончании работ прогнал их от себя, не заплатив им ни копейки за их тяжелый труд; бродяги ушли; но через несколько дней, подъезжая к за­имке, жадный казак увидел дым столбом и застал только пепел от своих построек: обиженные бродяги не остались в долгу у кулака.

Часто бродяга теряет не только деньги, но и саму жизнь. Рассказывают, что во многих деревнях есть кре­стьяне, постоянно пользующиеся бродяжеским трудом бесплатно; если бродяга грозится донести на них, они убивают его. Я видел одного латыша-бродягу, который показывал мне на шее следы петли. Он работал на паш­не у крестьянина; по окончании работы он потребовал с хозяина денег за четыре недели и четыре дня труда; кре­стьянин затеял с ним ссору и с помощью другого своего работника накинул на бродягу петлю и начал давить; по­следний с трудом освободился и бросился в деревню, куда потребовал и мужика, думая предъявить жалобу началь­ству. Кончилось, однако, тем, что бродяга взял 15 руб. с крестьянина за покушение, а жалобы не принес. Иногда крестьяне, хотя и дают плату бродяге, но вслед затем едут по дороге за ним и в лесу обирают его или убивают. Бы­вают случаи, как мне рассказывал тот же латыш, что му­жики убивают бродягу, чтобы не заплатить каких-нибудь два рубля. В Томской губернии есть деревни, которые по­стоянно прибегают к такому способу обирания бродяг.

Для бродяги работа у крестьянина вообще тяжела; но у богатых мужиков и мироедов, которых в Сибири много, жизнь работника особенно бедственна. Его обременяют трудом, как ломовую лошадь, давая как можно менее от­дыха и зажиливая деньги; про этих мужиков говорят: «не дай Бог жить у богатого мужика: хуже его нет на свете; он тебя всего выжмет и денег не отдаст». Обращаясь варвар­ски с вольным работником, такой хозяин еще жесточе об­ращается с бродягой. Но если невыгодно жить у богатого мужика, то у бедного приходится работать только из-за хлеба; тем не менее бродяги предпочитают последнее. Так зимует, например, несколько человек в полевой избуш­ке на покосе; крестьянин отправляет с возами ежеднев­но мальчика за сеном, за дровами, и бродяги снаряжают возы, рубят дрова и работают на хозяина, а за это получа­ют ежедневно ковриги хлеба и скудный приварок.

Бродяга, живущий в работниках, все-таки стеснен и должен постоянно опасаться за свою участь.

Бродяги берутся за разные профессии: они служат караульщиками, пасечниками, пастухами, мельниками и т. п., занимаются также и ремеслами. В этих случаях они живут по нескольку дней у какого-нибудь крестья­нина, обязавшись ему работать. Есть портные, сапожни­ки, мастера черков, бродней, шорники, слесари и столя­ры. Такие ремесленники имеют бездну заказов. Одни из них делают гребни, получая 5, 10 коп. за каждый, дру­гие - медные кольца; третьи рисуют картинки, плата за которые художникам не превышает обыкновенно 3 коп. за штуку. Значительная часть бродяг плетет корзины, де­лает метлы, лопаты и т. п.

Бродяжеский труд едва ли приносит много пользы для страны: во-первых, он не распределяется и не направ­ляется правильно по стране, а является чисто случайно; во-вторых, он очень непостоянен; он не отличается добро­совестностью; многие бьют лишь на то, чтобы, нанявшись в работники, что-нибудь стянуть и тайком удрать. «Какие мы работники! - говорил мне бродяга. - Наш брат ведь больше норовит надуть мужика». Кроме того, крестьяне боятся ответственности за принятие бродяг, держат их осторожно и далеко не все. Иногда бродяги, проживавшие очень долго в деревне на положении оседлом, были от­крываемы начальством, и общество недешево платилось за пристанодержательство; недавно в Томской губернии взяли бродягу, который имел уже собственный дом и жил в деревне 25 лет.

Трудящаяся часть бродячего населения, конечно, за­служивает некоторого участия и покровительства.

2) Бродяги-нищие. Нищенство составляет привилеги­рованную и наиболее распространенную профессию бро­дяжества. Им пропитываются все бродяги во время своей длинной дороги. Как люди беглые, без копейки денег, без всякой оседлости, не смеющие нигде остановиться надол­го, постоянно гонимые и скрывающиеся, они, естественно, должны обратиться к этому способу пропитания. Труд - не их сфера: работать берут не везде, разве только в самых глу­хих волостях; притом труд бродяги все-таки временный, и, пользуясь им недолго, бродяга идет в дорогу без ничего, в качестве нищего. К тому же крестьяне не могут всем бродя­гам предложить работу; да и не все бродяги способны к это - му; это очень хорошо видно из зимовок около деревень, где на несколько работников приходятся десятки приютивших­ся по избушкам и заимкам около деревень и питающихся милостыней. Бродяги и по своему положению, и по своему характеру мало склонны к труду.

Большая часть из них выходит бродяжить из рудни­ка для отдохновения, для сладкого far niente под кустом или в балагане.

- Что ты не работаешь? - говорит крестьянин такому бродяге, - ты хоть бы на себя заработал одежонку, бродки бы завел: смотри ты какой!..

- Ну, нет, брат! - отвечает ему тот, - я и с завода ушел от работы! Буду я тебе спину гнуть!.. шалишь!

Подавать бродягам милостыню и давать им приют побуждает крестьян и опасение от них воровства, боязнь их мести и жалость к их положению. Ввиду беспомощно­сти нищих-бродяг крестьяне относятся к ним не только не враждебно, но даже несколько сочувственно: они подают им довольно щедрую милостыню, так как излишек по­даяния бродяги даже продают. В разных местах Сибири заведен обычай оставлять подаяние в поле и в деревнях во время страды: в Забайкалье оставляют омулей для про­ходящих бродяг; в Иркутской губернии припасают хлеб и мясо по заимкам; на Барабе ставят молоко и хлеб около изб для того, чтоб не беспокоили хозяев. Бродяги, входя в деревни, держатся своих правил при сборе милостыни: гурьбами им ходить невыгодно, а потому они идут по два через деревню, - один по одной стороне, другой - по дру­гой. Только что пройдет одна пара, выступает другая, за­тем третья и так до вечера.

Бродяги-нищие - крайне жалкий народ; они все скромны, боязливы, забиты и угнетены нуждой. Как тени, исхудалые и оборванные, они проходят деревни и скита­ются по балаганам; стоит проезжему крестьянину при­пугнуть их, и они рассыпаются в стороны или начинают жалобно молить его оставить их в покое.

Свою профессию нищенства бродяги называют стре- ляньем саватеек, отчего они и получили у крестьян назва­ние саватеенников. Как ни жалка и ни унизительная эта профессия и постоянное конюченье, известное под именем тянутия бирюка, но привычка заставила бродяг не стес­няться и даже довольно весело приправлять прошение ми­лостыни разными прибаутками.

Необходимость и крайняя нужда заставляет бродяг быть настоятельными и часто довольно смелыми в деле прошения милостыни; они обращаются даже к писарям и к сельскому начальству. Мне рассказывали про двух бродяг, которые, проходя через губернский сибирский город, яви­лись к окнам самого губернатора, конечно, нечаянно. Губер­натор был добрый человек; узнав, что они бродяги, он дал им три рубля, посоветовав убираться из города; но бродяги скоро снова явились за милостыней, объявив, что не могли еще почему-то собраться, и получили снова денег; наконец, они явились и в третий раз: возмущенный такой настойчи­востью и бесцеремонностью губернатор приказал наказать их при полиции розгами и выпроводить из города.

Бродяги-нищие терпят недостаток как в пище, так и в одежде. Уходя с заводов, они уносят какую-нибудь мере­жу, промокающую во время дождя, как решето; на ногах у них надеты дырявые черки, а летом многие обходятся и без них; рубахи их представляют грязные лохмотья. Бегу­щие из арестантских рот и солдаты терпят еще более стес­нений в одежде: официальный костюм часто приходится бросать, и вот несколько десятков верст бредут они в од­них рубахах, босиком и без шапок. Во время побега дру­гие выходят и нагишом, а потом выпрашивают где-нибудь разное отрепье. Обыкновенный костюм бродяги так ветх, что в остроге продают иногда сермяжную однорядку за 6 коп. Поэтому зимой самым бедным бродягам ходить невозможно: редкий из них имеет дырявый полушубок, больше армяки, иногда и эти изорванные. Необходимость идти в холод заставляет таких несчастных обкладывать себя сверх рубахи сеном и потом уже надевать армяк; кто может, запасается двумя рубахами и двумя штанами. В этих рубищах бродяги-нищие терпят страшное бедствие зимой: бураны, пурги, сибирские морозы действуют на них, как на мух. Ознобленных между ними всегда мно­го: у кого ноги, у кого руки, раны долго не заживают у некоторых и в остроге. Мне рассказывали, что раз около Барнаула шла ватага бродяг; началась зима, застала их пурга; часть из них побежала вперед и достигла деревни; другие шесть человек заплутались, и все замерзли. Не до­ждавшись товарищей, передовые кинулись их отыскивать и, пустившись по дороге, испытали всю суровость зимы. Они все пообморозились, и только крестьяне, отправив­шиеся на помощь, спасли их. Весной в лесу находят бездну замерзших бродяжеских трупов. Не лучше судьба и тех, кто принужден укрываться на зиму в разные избушки и заимки около деревень. Здесь они живут целыми партиями в 10, 20, 30, 40 человек. Все они полуголые; выйти им нель­зя; избушки дымные, грязные. Приведу здесь один мне из­вестный факт подобной зимовки. Десять человек бродяг расположились в холодной избе; ни один из них не имел одежонки, в которой бы мог пройти до деревни; между тем нужно есть, и вот для двух депутатов, отправляемых еже­дневно в деревню за хлебом, собирается туалет со всех: у кого бродни получше - снимает бродни; кто дает шапку, кто штаны, кто кафтан. Покуда двое ходят - остальные ко - ченеют от холода. Зима поэтому - самая трудная пора для бродяги-нищего. На лето он уже менее стесняется, но все- таки сплошь да рядом студится, коченеет и промокает на дожде. Лихорадки - постоянные их спутники.

Такова жизнь нищих-бродяг; но как ни печальна и ни бедственна она, однако ни мороз, ни бедствия, ни голод не останавливают побегов. Несколько месяцев воли для бро­дяги дороже жизни; так есть ли время думать о платье, о средствах пропитания?.. Всего печальнее, что нищенству­ет народ сильный и физически способный к труду. Прини­мая во внимание громадное число бродяг, мы, конечно, не должны упускать из виду, что нищенство их ложится все- таки тяжело на крестьянство, которое постоянно кормит до 30 000 непроизводительного и бесполезного народа.

3) Бродяги-воры. Одним нищенством бродягам во всяком случае не прокормиться, а поэтому воровство со­ставляет необходимую принадлежность бродяжества. Едва ли найдется хоть один бродяга, который бы не крал. Обдерганный, в лохмотьях, голодный, он только этим и может спасти себя от голодной смерти. Под влиянием страха и частых преследований он принужден иногда выбирать одно из двух - или кормиться воровством, или быть пойманным. Но воровство, бывшее сначала резуль­татом голода, обращается в привычку и совершается при малейшей потребности, хотя и второстепенной: захочется выпить водки - крадут; захочется поволочиться - крадут. Затем оно становится профессией, к которой прибегают, как к средству постоянного существования. Воровство по необходимости очень естественно в бродяжеском быту. Подаяния не всегда и не всем доступны: при громадном количестве просящих милостыню ею нельзя удовлетво­рить всех вполне. Часто бродяги ставятся вне возможно­сти заходить в деревни, где почему-нибудь их задержива­ют; тогда приходится добывать пропитание, кто как знает, а кроме воровства, едва ли им можно придумать что-либо другое. Если крестьяне скупы на подаяния, то они за это платятся убытками от краж. Бродяги воруют по большей части съестное, чтобы не умереть в лесу без пищи, или таскают одежду, чтобы не замерзнуть среди поля. Я при­веду два рассказа, ходящие между бродягами, из которых видно, что кражи из необходимости оправдываются даже в глазах крестьян.

По одной из деревень проходил нищий-бродяга, со­вершенно обносившийся; белье его было в лохмотьях; вши его заедали; долго ходил он по деревне и молил му­жиков, даже на коленях, дать ему рубаху, но никто над ним не сжалился; наконец, он подошел к богатому кре­стьянскому дому и также начал молить, но и здесь хозяй­ка отказала ему наотрез. Бродяга ушел; но зато ночью пробрался во двор богатого мужика и, найдя около окон на жердочке развешенное белье хозяйки, взял его, а вза­мен повесил свое отрепье. Наутро хозяйка только ахнула, увидав покражу; но хозяин по оставленной рубахе дога­дался, кто вор. «Вот видишь ли, жена, - сказал он, - ты вчера пожалела бродяге дать рубаху, а сегодня он сам ее у тебя взял. Я промолчал вчера, потому это - твое хозяй­ское дело. Если бы я был на его месте, я сделал бы то же самое, да еще, пожалуй, и в сундук бы залез к такому бо­гатому мужику. Вся деревня вчера видела, как бродяжка ходил от двора к двору да просил рубахи; никто ему не давал; вот я теперь и покажу бабам, какие рубахи и порты носят бродяги». Мужик взял на палку грязное и покрытое мириадами вшей лохмотье и понес показывать по деревне как горький упрек. «Подавайте вперед бродягам, - гово­рил он бабам, - видите, в чем они ходят».

Другой бродяга также обносился в дороге; надо было добыть платье; дело было зимой. Вот он ночью пробрался в дом богатого мужика, вытащил раму и начал шарить. На гвозде он находит рубаху, шапку, хороший полушубок и суконный капот; все это надел на себя; пошарил еще, на­шел сундук, который был заперт: он не стал его ломать, поскорее выскочил в окошко и вставил опять раму. Ста­рую свою одежонку, в которой неприлично уже было идти, и котомку он бросил на задворках и пустился по до­роге. Увидя наутро покражу, мужик недоумевал сначала, как она сделана, наконец, открыл и, зная, что это какой- нибудь бродяга, пустился с работником за ним в погоню. В нескольких верстах за деревней он встретил вора и, при­держав лошадей, поехал шажком за ним и начал разговор. «Откуда и куда, любезный?» - «Иду к родным; мещанин из такого-то города», - говорит бродяга. «А-а. Вот я смотрю, вы и в дороге, а какая на вас одежда славная». - «Точно так, - говорит бродяга, - у меня везде по дороге завидуют этой одеже. Впрочем, я бы продал ее: говорят, по дороге- то опасно ходить хорошо одетым. Капотку бы я сбыл да, пожалуй, и полушубок; себе можно купить похуже». - «Тек-с, - замечает крестьянин, - ну, а вот бродни-то у вас больно обносились, господин мещанин: по-моему бы, уж не подходящее к такому платью-то». - «Что делать?.. до­рога дальняя; надо будет, впрочем, купить сапоги». - «Ну что же! купите себе и сапоги, как купили полушубок и капот», - заметил мужик. Бродяга встрепенулся от этого намека. «Ну, братец, - тогда обратился к нему крестья­нин, - садись-ка лучше с нами: мы тебя довезем, а ты нам расскажешь, где ты одежу покупал». Бродяга почувство­вал всю безвыходность своего положения; он был во вла­сти врага. Оставалось повиноваться, и он сел. «Ловко ты, брат, хватил у меня одежу! - начал снова крестьянин, про­должая ехать вперед. - Что же, отчего ты сапог не захватил у меня?» - «Да не нашел, дядюшка», - ответил откровен­но вор. «А отчего же в сундук не заглянул? Там сапоги и деньги были». - «Да сундук был на замке». - «Сломал бы». - «Я, бедный человек, обносился; что нужно было, взял, а лишнее зачем портить!» - «Ну, спасибо! - сказал мужик, - ведь в сундуке-то, только отопри, шестнадцать тысяч денег было!.. а все-таки, я вижу, тебе надо сапо­ги», - подсмеиваясь, говорил мужик. Бродяга тупо мол­чал и дожидал взбучки. «Что же, ты думаешь, я с тобой сделаю?» - «Я в твоей воле: бей сколько хочешь, только не убей, отпусти душу на покаяние», - говорил бродяга. «Ладно, брат, я тебя бить не буду; ты, я вижу, не разбой­ник и не грабитель; ты меня не много разорил; за это я тебе дам сапоги, а у тебя возьму твои бродни; разувайся!» Бродяга изумился такому великодушию, но крестьянин снял свои сапоги, надел его бродни, подсмеиваясь, что к хорошей одежде и обувь надо хорошую, и затем, отпустив бродягу, повернул назад.

Воровство вызывается необходимостью; но так как бродяги все бедны и все нуждаются, то и воруют все. Если вы будете советовать бродяге не воровать для безо­пасного прохода, то он вам ответит, что «без воровства пройти невозможно». Случается видеть самых скромных бродяг, которые, однако, сознаются, что крали, и иногда даже большие суммы денег у мужиков. Бродяги, пройдя сибирскую границу, по российским губерниям должны идти в порядочном платье и с деньгами, а потому, при­ближаясь к границе, они стараются обеспечить себя, и воруют чаще. Но у многих, как я сказал, воровство пре­вращается в профессию и делается как в нужде, так и без особенной, настоятельной нужды. Из числа приходящих в остроги бродяг попадаются многие даже с порядочными деньгами, приобретенными воровством. Острожные дамы преимущественно перед прочими острожными ухажива­ют за бродягами, рассчитывая от них поживиться более, нежели от других. Бродяги по дороге всегда просятся но­чевать; их кормят, дают приют, а они высматривают, что стянуть. Один из таких мне рассказывал, как он в про­должение всей своей дороги, ночуя у мужиков, постоянно обшаривал избу и стягивал женские рубахи, полушубки, деньги, и чуть что - утекал. Иногда бродяги поселяются в деревнях и входят в стачки с плутами из поселенцев, и те подводят их к богатым крестьянам. Кражи в деревнях, во время прохода бродяг, постоянны; обворовывают погреба, амбары, преимущественно снимается белье, повешенное для просушки. Как значительны бывают эти кражи, мож­но судить по следующему факту: в Дмитровской волости Тобольской губернии, в деревне Крестиках и соседней с ней украдено было 1000 рубах в один бродяжеский про­ход. Кражи производятся как в деревнях, так и в поле, око­ло деревень. Здесь они уносят сошники от сох, обкрадыва­ют балаганы во время пашен и крестьянский скот.

Надо заметить, что в Сибири по деревням воровать, как говорят бродяги, труднее, потому что наученные опытом сибирские крестьяне осторожнее, а в случае поимки вора настоятельнее в преследовании бродяг, чем российские. Подозрение во всякой краже обрушивается здесь всегда на бродяг; обыкновенно за вором кидаются по дороге; долго его преследуют и часто тут же, в поле, расправляются вин­товкой. Поэтому бродяга прибегает здесь к более хитрым способам и старается провести мужика, что ему и удается. Вор-бродяга, имея в виду преследование, не понесет с со­бой добычу, а зароет ее, дабы не попасться с поличным, и только по миновании опасности выроет ее.

Крестьянский скот в поле подвергается похищениям бродяг. Лошадей крадут реже, потому что во время бро­дяжества лошади неудобны, и бродяги легко могут быть уличены и взяты с ними, но зато рогатый скот исчезает ча­сто. Его караулят бродяги за деревней и на голодный зуб не дают маху: крадут коров, телят, свиней, баранов и проч. и проч. Ежели попадается крупный скот, то бродяги режут, скрывают его и питаются несколько дней, проживая около деревни где-нибудь на мельнице; мясо же лежит в соседней реке, чтобы не испортилось; тогда они сзывают проходя­щую свою братию и угощают ее на славу.

Не говоря уже о том, что бродяги, идя по пашням, пользуются крестьянскими овощами, за чем крестьяне уже и не гонятся, - они причиняют громадный убыток на пасе­ках. Чтобы подрезать мед, так как операция эта сопряжена с значительными затруднениями, они часто удушают пчел, замаривают их, разбивают ульи и похищают мед. В этом случае они совершенно подражают медведям, нисколько не заботясь о хозяине. Разорение пасек, конечно, очень чув­ствительно для крестьян.

Кражи бродяг самым разрушительным образом дей­ствуют на хозяйство сибирского крестьянства; делаются они из крайней, гнетущей нужды, но от этого крестьянству не легче. Поэтому немудрено, что крестьяне являются озлоб­ленными и упорными в преследовании и наказании бродя- жеского воровства. Несмотря на то, что расправа сплошь и рядом кончается убийством или жестокими побоями, воров­ство не уменьшается, и новые скитальцы-воры снова делают то же, что их предшественники, и нет этому конца.

Кроме воровства у крестьян, бродяги часто, и даже сплошь и рядом, обворовывают друг друга. Обворовывают сонных, пьяных, больных, а иногда прямо идут на грабеж и убийство. Пустыня, лес, покрывающий все тайной, ко­нечно, много способствуют этому. Нужда, деморализация острожного населения, жажда денег - все это обусловли­вает преступления даже в среде своих, хотя это порицается и строго наказывается общиной. Воровство неудивитель­но там, где все воруют. Воры отнимают ворованное же и теми же средствами. Недаром бродяги боятся друг друга в дороге и говорят: «А пуще всего, пуще зверя лютого бой­ся своего брата». Мне рассказывали следующий случай из практики этих несчастных горемык.

- Идя раз, - говорил мне бродяга Кузьма Иванов, - я познакомился с бродягой Дмитрием, ушедшим из аре­стантских рот. Это был славный человек: воровать во­ровал и грабил даже, но душ не губил и не любил тех, которые губят. Он всегда имел при себе деньги. Из одной деревни он увел бабу, которая с ним и бродяжила. Оставив ее в лесу в балагане, он отправился на промысел. Срезал какой-то тюк с платьем, обобрал двух новоселов рублей на 40 и пришел потом к любовнице. Человек он был лов­кий и живо обделывал дела. Переоделся он сам щеголем, дал переодеться любовнице в новое платье. Вскоре затем встречается он с двумя каринцами. Послал их за водкой, наделил платьем, дал черки, и пошли они гулять в ба­лагане. Наутро опохмелились и пошли далее. Скоро они остановились обедать. Начали рубить дрова и стали про­бовать у Дмитрия силу, заставляя его таскать громадные обрубки. Дмитрий опять послал за водкой приятелей, а сам надел чистую рубаху и уселся зашивать краденый полушубок. Любовница сидела подле него. Приходят ка- ринцы с водкой и, выпивши, принялись перешептываться. Сметливая баба-сибирячка стала беспокоиться, но Дми­трий посмеивался над ее опасениями. «Что ты, - насмеш­ливо спрашивали его каринцы, - белую рубаху надел, не на смерть ли собираешься?» - «Нет, так надел.» Но в то время как он нагнулся, один каринец хватил его обухом в голову. Дмитрия отуманило, однако же он вскочил - вид­но, вскользь ударили; в это время другой ему топором пле­чо разрубил - кровь хлынула. Дмитрий видит, дело плохо. Он схватил одного каринца, подтащил к дереву и давай душить за горло; оглянулся, другой стоит за ним с ножом; а баба помогает ему отнимать топор у того, которого он душит. Тут у него свет выкатился - он рухнулся. Очув­ствовался: любовница водой его отливает и плечо перевя­зывает. А каринцы, забравши деньги и одежду, да и над бабой еще наругавшись, ушли.

При таких условиях безопасности понятно, каким кражам, грабежам и убийствам подвергаются бродяги от своих же. Всем бродяжеством принято за правило не хо­дить в хорошем платье. Правда, бродяги за грабеж своих не дают потачки и преследуют, судят, дерут и даже убивают виновного, но такие меры еще бессильнее, чем наказания в гражданском обществе. Притом на безнаказанность пре­ступления здесь всегда больше шансов.

4) Бродяги-обманщики. Вслед за воровством бродя­ги по своему положению должны часто, волей и неволей, обманывать крестьян. Начинаясь невинными, эти обманы переходят в средства выманивать деньги и преобразовы­ваются в профессию. Бродяги обыкновенно скрывают свое имя, место, откуда и куда они идут, врут крестьянам, сочи­няют свои биографии; и это понятно, когда большая часть их из ссыльных и с заводов. Многие идут по фальшивым билетам и паспортам. Фальшивый паспорт - важная вещь для бродяги, и за него они платят дорого (за хорошие ино­гда по 25 руб. и более, за плохие 9-10 руб.), нередко даже убивают из-за них друг друга. Преимущества паспорта со­стоят в том, что с ним можно жить в городах и нанимать­ся в работу на прииски и в другие места. Для безопасного прохода делают билеты на имя солдат и вписывают про­ходные удостоверения от полиции. Под именем солдат или казаков смелые бродяги часто даже требуют себе кварти­ры. Известно, что фабрикация паспортов незатруднитель­на. Она производится по острогам и в городах разными промышленниками этого рода. Продают их на рынках, в кабаках и шинках. «Приходишь, например, в Иркутск, - говорят бродяги, - и валяешь на Молотовку, к толкучему - конечно, надо одеться по-городскому. Здесь тебя замечают, кому нужно, потому нового человека видно. Сейчас подхо­дит к тебе какой-нибудь пропившийся крюк и предлагает услуги. Мы заходим в первую лавочку, к его знакомому, рядимся, и он на листе валяет вид и печать при нем. Чуть является сыщик - толкнет; да к тому же они все известны». Но бродяжество, состоя большей частью из крайне бедных членов, ограничивается самыми плохими подделками: крестьяне, по незнанию и безграмотности, довольствуют­ся и такими. Другие бродяги, во время дороги, обходятся просто куском писаной бумаги с печатью, оттиснутой ко­пейкой, и это у крестьян сходит за паспорт. Некоторые бродяги носят, кроме вида, и резную печать для поднов­ления; но такие, конечно, попадаются при первом обыске. Бродяжество, однако, сознало эти неудобства фальшивой паспортной системы, и многие бредут просто, надеясь на свою бдительность и на свободный проход. Но зато на по­прище обманов для наживания денег бродяги действуют гораздо успешнее. Как много воров, так много и обманщи­ков, да, пожалуй, и более, потому что обман безопаснее. В этих случаях профессии их разнообразны до бесконечно­сти; бездна идет под видом странников по святым местам, раскольников, знахарей и лекарей, коновалов, колдунов, ворожей; все они стараются всеми силами выжать копейку. Крайне невежественное, суеверное и нуждающееся в са­мых необходимых знаниях крестьянство представляет для этого обширное поле. И всеми подобными профессиями бродяги злоупотребляют очень искусно.

Крестьянина, при его страсти к «божественному», обмануть легко, и в его избе часто происходит сцена, со­общенная мне одним из бродяг. «Является в крестьянскую семью, жившую на заимке, странник в белом холщовом подряснике, с длинными волосами и сумочкой на руке. Глаза опущены; лицо изображает смирение; он толковал и об Иерусалиме-граде, и о нападениях турок по пути, и о Гробе Господнем, от которого имел щепочку, и об огне с неба, и о войне из-за ключей, и проч. и проч. Затем кре­стьяне попросили его прочитать что-нибудь из Писания. Он вынул бумагу и начал читать об Антихристе. «Только смотрю я, - говорил работник, - а у него на бумажке-то все палочки наставлены, по которым детей учат писать! Что это так крупно написано?» - спрашиваю я его, а сам ухмыляюсь. «Это, - говорит, - по-гречески». Эти странни­ки ведут себя скромно, и даже подаяний берут мало, огра­ничиваясь одним черным хлебом; зато они промышляют крестиками, святыми щепочками, камешками и, конечно, достают изрядную выручку. Я знаю случай, когда такой странник-бродяга очень заметно фигурировал в сибир­ских городах. Зашел он в Тюмень к одному купцу и здесь, прослыв за святого, стянул паспорт у одного слепого ме­щанина, жившего в доме купца, и, без всякого подозре­ния, продолжал жить. Скоро ему дали рекомендательные письма в Тобольск - эту Москву Сибири - где он был при­нят с распростертыми объятиями лицами, склонными к пиэтизму. Отсюда он пробрался в Москву. И только через год московская полиция сделала запрос купцу о проходив - шем бродяге-поселенце Иване Куликове и об украденном им паспорте. Под видом странников и юродивых, конеч­но, удобно проходить и питаться по деревням и по горо­дам, почему многие бродяги играют роль раскольников; они подделываются под тон разных сект и находят себе приют и пропитание. Я видел одного, который играл роль раскольника до тех пор, покуда ему покровительствовали раскольники, а в остроге, когда его оставляли без помощи, изъявлял желание креститься, после чего он был требова­тельным к крестному отцу; он постоянно бегал, попадал­ся, опять судился и, под разными именами, несколько раз из раскола переходил в православие.

Как бродяги эксплуатируют религиозную сторону народа, так удачно пользуются они и другой стороной его - суеверием. По всей Сибири вера в наговоры, заго­воры, присушку, порчу и колдовство необыкновенно раз­вита и распространена несравненно более, чем в России. В каждой деревне существуют порченые, особенно на Барабе, которые кричат на разные голоса, как кликуши, подвержены истерикам и требуют иногда самых причуд­ливых вещей; болезнь эта наполовину накидная. Происхо­ждение этой болезни крестьяне приписывают колдовству. В каждой сибирской деревне известны также средства для присушиванья; они в большом ходу как между холо­стыми, так и между женатыми и замужними. Присушка пользуется необыкновенной верой. Как верят в присушку, так одинаково и в излечение наговорами. Пока еще не ис­следована точно причина особенного развития суеверия в Сибири, но бродяги пользуются им, и сами очень деятель­но распространяют его.

Рассказывают, что при входе бродяг в деревню жен­щины кидаются к ним с расспросами, не умеет ли кто присушивать и нет ли между ними знахарей. В этом слу­чае бродяги служат самыми близкими поверенными сер­дечных тайн. Некоторые бродяги нарочно несут с собой разные корешки, травы, камешки, глину и всякую дрянь для мистификации и лучшего удостоверения своего зва­ния. Как только откроется знахарь, а за ним дело не стоит, сейчас же сбегаются женщины, несут молоко, хлеб, холст и обращаются с просьбами. Тогда бродяга-знахарь наго­варивает на волосок, на щепочку, «дабы раб Божий N сох так же по рабе Божьей N, как эта лучинка иссохнет на печке». Способы обыкновенно изобретаются экспромтом; к колдовству присоединяется какой-нибудь материал вро­де холста, который идет в пользу знахаря. В то же время бродяга издевается над женщинами. «Пришли мы раз в деревню, - рассказывал один из авантюристов-бродяг, - а с нами товарищ, знахарством занимался, таскал разную дрянь. Вот обступили нас бабы, сарай нам отвели, мо­лока, яиц, шанег - всего натащили. Одна молодуха так и пристает к нашему насчет присушки. “Ладно, - говорит, а нам и шепни: - выйдите, мол, ребята, да и смотрите в щель, как я ворожить буду”. Мы вышли и стали в щель смотреть. Видим, баба уже трубку холста принесла наше­му колдуну. Ладно, думаю, что только теперь он с этим холстом будет делать? А он, слышь, это всю бабу холстом обмотал. Потом - ну уж, что было потом, - и рассказывать нечего: и смех, и стыд. Потешник же был этот мужик - прокурат да и только!» О ворожбе ходит у бродяг бездна разных игривых рассказов в декамероновском тоне: к во­рожбе примешивается и разврат.

Кроме присушивания, у знахарей-бродяг является практика и в деле лечения колдовством. Приходит, напри­мер, муж и просит излечить жену от порчи. Знахарь обеща­ет, а между тем знакомится с женщиной. Так как у большей части женщин болезнь эта накидная, то жена, чтобы отбить­ся от не нравящегося ей мужа, делает стачку с знахарем, и обе стороны заодно мистифицируют доверчивого супруга. «Обыкновенно, - рассказывал мне такой промышленник, - баба просит только одного, чтобы на лекарство потребовать водки. Затем разыгрывается при муже следующая сцена:

- Так уж полечи, пожалуйста, парень! - упрашивает муж бродягу. Знахарь подходит к женщине, которая ика­ет и кричит, берет ее за безымянный палец и начинает спрашивать “порчу”, которая является олицетворенной и сидящей в больной: “Когда ты посажена?” - “Тогда-то”, - отвечает больная не своим голосом. “Кто тебя посадил?” - “Такой-то или такая-то”. - “Чем тебя лечить?” - “Тем- то”, - отвечает порча. “Замолчи! ” Женщина умолкает. Когда знахарь уходит из комнаты, баба опять начинает кричать. «Что с тобой опять? ” - спрашивает муж. “Да вот опять приступила, как он-то ушел (т. е. бродяга), а при нем мне много легче было: она молчала”. По требованию зна­харя скоро появляется штоф водки для лекарства; знахарь кой-чего подбавляет туда, а когда муж уезжает, бродяга с женой пирует». Такими приемами и наговорами знаха­рей крестьяне лечат и другие болезни. Так как женщины верят в знахарство и знание бродяг, то они обращаются к ним и за другими советами, так, например, если нужно ис - портить кого-нибудь. Между прочим, бродяги сообщают, что в Сибири попадается множество женщин, желающих отравить своих мужей. «Сибирячки сплошь и рядом от­равляют мужей, - говорят бродяги, - им это ничего не зна­чит». Причины этого коренятся, вероятно, в особенностях крестьянского семейного быта в Сибири. Женщины посто­янно обращаются к бродягам с просьбами дать им зелий для отравы; они иногда так настоятельно просят яду, что некоторые бродяги принуждены давать какие-нибудь не­винные снадобья, лишь бы только удовлетворить желание и извлечь свою пользу. Другие, конечно, не церемонятся, вступают с недовольными женщинами в заговор и дей­ствительно отравляют мужей. Такие случаи нередки.

Те же знахари-бродяги берутся выводить клопов и та­раканов у крестьян. Крестьяне таких очень ценят: профес­сия эта сопряжена также с шарлатанством; например, на­шептывают на чеку, кладут ее за печку и т. д.

Кроме знахарей, существуют еще гадальщики. Кре­стьянки так любят гаданье, что мелочные торговцы- поляки принуждены были превратиться в гадальщиков на Соломоне; им дают по 3, по 5 коп. или по 10 яиц с человека за то, чтобы раз кинуть на круг. И вот бродяги несут с со­бой гадательные карты с надписями: «Соломона оракул» или руководствуются «волшебным зеркалом, открываю­щим секреты великого Альберта» (82), и, таким образом, гадают по дороге и пропитываются.

Некоторые бродяги принимают на себя роль лекарей и фельдшеров. При таком ужасном положении, в каком у нас находится народное лечение, и при громадной потребности его, крестьяне рады всякому, кто вызовется помочь. Кре­стьяне лечатся сулемой, киноварью и дорогой травой (83); сулему они едят, посыпая ее на хлеб, и довольно много; дорогую траву пьют в водке; это - жизненный эликсир их и первое средство во всех болезнях. Против холода они во - обще не принимают никаких действительных средств, и потому в Сибири множество людей с отнявшимися ногами и с ломотой в костях. Захворавший, таким образом, про­должает целую жизнь лечиться сулемой и дорогой травой. В деревнях сильно развит сифилис: им бывают заражены подряд целые деревни. Все это нуждается в помощи и ле­чится или само, или обращается к бродягам. В особенности распространено кровопускание, к которому прибегают без всякой нужды люди всех возрастов: кровь пускают себе не только ножиками, гвоздями, но даже вошло в обыкнове­ние пускаться коновальским инструментом - топориком, по которому бьют колотушкой; если сразу не попадут в жилу, то говорят: «Ишь, жила-то крутая» - и повторяют снова. У некоторых после таких кровопусканий разносит руку, и они ходят и охают по целым неделям. Другим, пу­скающим кровь изо лба, коновальский топор под сильным ударом впивается в череп и даже ломается. Несмотря на это, когда является бродяга-псевдофельдшер, к нему бегут толпами, прося пустить кровь. Крестьяне хорошо знакомы с этим делом и всегда спрашивают: «Чем пускать будешь - топориком или пружинкой?» (топорик - коновальский, а пружинка - шнипер, прим. 84).

Когда требуются лекарства, то бродяги сами измыш­ляют их: дают серу, пережженную кость и т. п. и собирают деньги. «У другого мужика страсть что наставлено, - гово­рил бродяга-фельдшер, - и какой тут дряни нет!» Сам этот фельдшер был замечательный субъект: фельдшером он ни­когда не был, но имел такую страсть лечить, что сам был уверен в своем знании. В остроге он также пускал кровь, как и на воле. В острожной больнице он постоянно ухажи­вал за больными, учил принимать лекарства, критиковал медиков и микстуры. «Что это за хина! - говорил он, рас­сматривая порошки, - разве такая настоящая хина бывает? Это - дрянь! Здесь настоящей хины и в городе не найти!» Он врал, как Хлестаков, с убеждением, с уверенностью.

Наряду с лекарями и фельдшерами в среде бродяг много и ветеринаров, которые также отлично надувают крестьян. В Сибири, при частых падежах скота от язвы, крестьяне чувствуют особенную надобность в коновалах и лечении скота. Недавно около Барнаула в одной волости так повыпадал скот от повальной болезни, что крестьяне при­нуждены были ходить пешком. Явился бродяга, который знал немного лечение: болезнь состояла в появлении желва­ков и в опухоли пуздри (85); он удачно произвел несколько опытов, растирая желваки и выпуская материю из пуздри подрезом. Мужики начали возить его по волости как бла­годетеля; он всюду лечил скот; его осыпали деньгами, за­паивали вином; но мало того: крестьяне стали просить его, чтобы скот и впредь не заболевал. Соблазн был большой, и бродяга согласился. Он загонял скот в пригон, раскладывал на четыре стороны огонь, кидал туда наговоренный трут и селитру, наконец, стрелял на четыре стороны из винтовки. Вслед за ним в эту волость нахлынули целые стаи бродяг- ветеринаров, и все это пустилось надувать крестьян, что было силы и хитрости. Такие вещи производятся по всей Сибири, где бродяги-обманщики играют такую же роль, как и воры-бродяги, и даже почище высасывают крестьян.

5) Бродяги-монетчики. Из всех обманщиков и воров занимают важнейшее место делатели фальшивых денег. Делание фальшивых денег принадлежит к самой искусной и прибыльной профессии бродяжества. Начало ее положи­ли сосланные в Сибирь монетчики, часто превосходные техники, граверы и рисовальщики. Например, в сороко­вых годах был в Сибири сосланный из Слуцка, Минской губернии, монетчик Цейзих, который не оставлял прежней своей профессии и в месте ссылки, и прославился здесь, между прочим, превосходными произведениями из гли­ны. Профессия подделки ассигнаций слишком обольсти­тельна и выгодна, и ссыльные монетчики занимаются ею и на новом месте невольного жительства; они также учат других своему искусству. Таким путем образовалась до­вольно значительная отрасль этого производства, распро­страненная преимущественно между бродягами. Звание монетчика - самое аристократическое и самое денежное, а потому каждый бродяга лелеет в своей душе надежду и самому достигнуть этого привилегированного звания. Но так как не все могут получить основательное образование на этом поприще, то многие ляпают ассигнации кое-как, а бездна других ограничивается одним желанием ляпать. Эта-то мания и развила, кроме настоящих мастеров, шар­латанскую профессию - только казаться монетчиком. По­этому в бродяжестве образовалось два рода монетчиков: честных и нечестных.

Честный монетчик есть лицо действительно умею­щее делать ассигнации. Он находит везде приют: таких много как в России, так и в Сибири, где жажда наживаться развита еще более. Их много гуляет по Руси, много живет у купцов и других лиц, начиная от Петербурга до Одессы и Астрахани, где подделывают деньги по укромным местам. Часто приходится слышать, что такой-то нажился фаль­шивыми деньгами, такой-то отправлял фальшивое золото в Персию и т. д.; в Сибири подобных слухов еще более. Си­бирь особенно благоприятна для этого производства. При делании бумажек, конечно, важен их сбыт. Обыкновенно они сбываются крестьянству по разным захолустным де­ревням и еще легче инородцам. У купцов и богатых кре­стьян сбыт этих бумажек сопровождается какой-нибудь торговой операцией: в этом случае важную роль играет невежество и незнание человека, с которым имеют дело. Если легко обмануть ассигнацией безграмотного мужика, то еще легче инородца. В прежнее время последних обма­нывали пятаками, натертыми ртутью, а ныне - только бо­лее искусной подделкой серебра, золота и бумажек. Меж­ду сибирскими бурятами и киргизами много фальшивых денег, в особенности кто ведет торговые дела. Говорят, что киргизы боятся фальшивых денег и, если узнают, что у них оказалась такая ассигнация, то немедленно жгут ее (это объясняется страшной боязнью русского следствия), для тех же, кто сбывает им фальшивые деньги, конечно, это выгодно, ибо иска на них не возникнет.

В Сибири страсть к фальшивым деньгам развита не только у торговых людей, отличающихся недобросовест­ностью наживы и не гнушающихся никакими средствами для этого, но и у простого крестьянства. Она постоянно разжигается бродягами-мастерами, предлагающими ему свои услуги. Крестьяне привыкли к их посещению и ра­достно их принимают. Любовь к деланью денег между крестьянством вошла даже в притчу у бродяг, и про нее можно слышать бездну рассказов. Лишь только в дерев­не появится бродяга в красной рубахе, плисовых шарова­рах, в какой-нибудь нанковой или ситцевой поддевке и в смушковой шапке набекрень, то, по одному костюму, он уже будет принят за монетчика и вызовет приглашения крестьян. Стоит иногда быть только не мужиковатым, об­ладать натертостью и манерами (а такие субъекты не ред­кость между беглыми ссыльными) для того, чтобы быть заподозренным в этой профессии. Тогда мужики пуска­ются упрашивать бродягу помочь им и наделать бумажек. «Заметит тебя, что ты человек ловкий, - говорят бродя­ги, - и пойдет тебя другой мужик угощать; сидит с тобой, а сам издали и заведет разговор да и подъезжает понемно­гу к тому, не занимаешься ли ты насчет блинков (бродяже- ское название фальшивых денег). “Ой, паря, я вижу, что ты умеешь, - говорит мужик”. - “Право, нет”. - “Уж не отпи­райся, паря, будь милостивцем; буду благодарен тебе; что хошь проси”. - “Говорю же тебе, что не умею”. - “Полно, паря, упрямиться. Не обессудь! Приставь голову к плечам, помоги! Сто рублей дам, не пожалею; скажи, что нужно купить, - все достану, али вместе в город поедем, купим. Ну, парень, приставь голову к плечам. Жена, проси!” Дру­гой - что. в ноги тебе, ей Богу!»

Бродяги утверждают, что когда они входят в дерев­ни, то мужики первым долгом справляются, нет ли между ними монетчика. Кормя и подавая милостыню бродягам, крестьяне просят их проходом указать тем монетчикам, которые не имеют практики, на их деревню или упраши­вают нарочно привести таких. Надо заметить, что кре­стьянство выработало довольно снисходительный взгляд на эту профессию, и хоть считает ее запрещенной законом, но совершенно не понимает, зачем это запрещают выделку бумажек. «И чего это запрещают нам бумажки делать? - говорят крестьяне, - мы бы стали хорошо делать, и подати ведь исправно вносить бы начали». При жажде наживы в Сибири ремесло фальшивого монетчика быстро акклима­тизировалось, а несколько примеров удачного сбыта и обо­гащения отдельных лиц еще более развили производство запрещенного товара. Если богатые изо всех сил добива­ются достать фальшивых денег, то бедные имеют к тому еще больше поводов. Вот почему крестьяне считают ино­гда монетчиков помощниками в их нужде и благодетеля­ми, дают им постоянный приют и выручают их в случае беды. Таким благодетелем в глазах крестьянина является известный в Тобольской губернии монетчик Кожевников, о котором я приведу несколько рассказов. Он постоянно скрывается по деревням и переходит с места на место, обе­спечивая себя этим от убийства, к какому часто прибегают крестьяне в отношении монетчиков. Кожевников известен как искусством хорошо приготовлять бумажки, так и по­кровительством многим крестьянам, которые действи­тельно заслуживали помощи по бедности. Рассказывает­ся, например, такой случай. В Барнаул ехал подзаводский крестьянин, крайне обедневший вследствие падежа скота; ехал он купить лошадь на сколоченные 15 рублей. На доро­ге ему встречается старичок и спрашивает сначала о пути, потом о его положении. Крестьянин рассказывает о своем положении. «Гм, - говорит старичок, - ты, я вижу, бедный человек; я могу помочь тебе; на тебе на разживу 60 руб­лей». Мужик изумился и начал спрашивать, кто он такой. Старик откровенно сообщил, что он монетчик. Обязанный мужик просил монетчика посетить его, и они расстались.

Действительно, через несколько дней загадочный старик явился к нему и сделал ему еще 50 рублей. Затем начал прощаться. Мужик разохотился и умолял сделать ему еще денег, но монетчик отвечал: «Довольно, братец; куда тебе много! Разживайся с этих». Несмотря ни на какие упраши­вания, старичок удалился. Крестьянин сопровождал его, но не мог уследить, и монетчик скрылся на задворках. Это и был Кожевников. В другой раз, рассказывают, он явился на Пасху к одному бедному мужику, у которого нечем было разговеться; он сделал ему 25 рублей, пропировал с ним праздник и удалился. Подобными-то поступками и про­славился Кожевников, заслужив огромную популярность между крестьянами и титул чуть ли не отца родного.

Кожевников несколько раз попадался, судился, ссы­лался, но - или во время самого процесса, или во время пути уже на каторгу - всегда похищался крестьянами. Раз, когда он был взят и сидел в волостной избе под арестом, крестьяне хотели его протащить через трубу, но это не удалось. По дороге, когда везли его, за ним ехали посто­янно две тройки; но его сторожили, и случай спастись не представлялся; наконец, он исчез совершенно неожидан­но. В то время, когда его вели к допросу по улице города Каинска, он быстро вскочил в проезжавшую с крестьяна­ми телегу; лошадей припустили, и он исчез в виду конвоя. С тех пор он, с помощью крестьян, убегал еще несколько раз. Кожевников доставил много случаев нажиться кре­стьянам и иметь везде друзей. Он отличается особенно ис­кусной выделкой бумажек. Всю жизнь свою он затратил на это производство и теперь еще может работать, но только с лупой. Содержась по острогам, он и там продолжал свою работу. В одном из острогов он делал деньги даже в церк­ви, по стачке с ключником. Выпуск бумажек в город из острога - у монетчиков вещь обыкновенная. Кожевников так хорошо приготовлял ассигнации, что делал даже сто­рублевые, на что другие не решаются. Когда его деньги приносили в кабак к одному из сидельцев, который знал, какого сорта эти деньги, то он только спрашивал: «Что, это - кожевниковская? Ну, так идет!» Такого человека в Сибири, конечно, носят на руках. Прославившимся монет­чикам покровительствуют и крестьяне целыми общества­ми, и сельские власти, и купцы в городах. Есть монетчики, делающие бумажные деньги на целую деревню. Это свиде­тельствует, как сильна связь монетчиков с крестьянством и как глубоко вошло это ремесло в нравы жителей.

Жизнь монетчиков по волостям у крестьян довольно привольна. Монетчик играет роль наемщика или самого требовательного гостя: все ухаживают за ним; все пред­ставляется к его услугам. У крестьянина ему отводится особенная клеть, чисто и удобно меблированная; его кор­мят всеми лакомствами; вдоволь доставляется ему водки; притом хозяин дает ему любовницу; берут с него только одно обязательство - делай бумажки и никуда не выходи. Монетчик как сыр в масле катается, и многие живут по несколько лет, обогащая крестьянина или купца. Как ни завидна здесь жизнь их, но конец обыкновенно бывает пе­чален: хозяева, обогатившись их талантом и желая с ними развязаться, а часто опасаясь открытия преступления, ре­шаются покончить убийством.

Самые искусные монетчики являются из слоев не не­вежественных: некоторые выходят из резчиков, граверов, чиновников, приказчиков с фабрик или мастеров; все они обладают натертостью и лоском средней руки, обходитель­ны, вежливы и щеголеваты, но любят покутить, любят по­жить широко; натуры чувственные, наклонные к разврату всякого рода, начиная с карт, вина и до женщин. Растлен­ные до мозга костей, они способны на всякие преступления; они хуже обыкновенных бродяг низшего сорта, которые на­ходят бесчестным выдавать тех, кто оказал им гостеприим­ство; но когда попадается монетчик, он доносит и на тех, у кого жил, и вытягивает с них деньги.

Монетчики в Сибири пользуются большой популяр­ностью; благодаря их похождениям редкий из них неизве­стен властям, редкий не бывал по нескольку раз под судом и следствием, не ссылался в каторжные работы; но это ничего не значит; они скоро снова являются на свободе: деньги вез­де им помогают и отовсюду освобождают.

Известный Кожевников три раза судился и всякий раз был освобождаем по дороге. Яковлев, солдат, сосланный из Ярославля, приняв профессию монетчика, постоянно исчезает из острогов. Рюкерт, судимый в Омске, о котором прилагал столько стараний один полицейский и о котором столько было исписано стоп бумаги, отправленный в ка­торгу, отошедши не очень далеко, бежал с дороги с помо­щью таинственных троек. Все монетчики рассчитывают уйти; поэтому суд для них ничего не значит. Народ смет­ливый, опытный, они не задумываются над средствами, за что приобрели особенную репутацию в острожном и крестьянском мире. Гордые и самоуверенные, они свысока смотрят на остальной острожный мир, и в остроге пользу­ются таким же комфортом, как и на воле. Здесь они продол­жают свою деятельность, даже сидя в секретных каморах, и подготовляют деньги для побега. Остроги издавна сла­вятся выпуском фальшивых денег. Производство бумажек и отливка монет делается даже на этапах. Солдаты карау­ла и служители иногда бывают агентами и меняльщиками бумажек в городе. При таких средствах монетчики сильны и всегда могут купить себе свободу. Арестанты хотя ино­гда и трунят над ними, называя их блинниками, но все- таки имеют о них высокое мнение.

Кроме знаменитостей в деле фабрикации ассигнаций, есть еще бездна народа, подражающего им; значительная часть бродяг принадлежит к разряду подражателей, ляпаю­щих сами неуклюжие произведения, надеясь, что и такие сойдут. По способу сбывания они называются «на дурака». Безграмотный народ обманывать легко, и в этом одна из причин свободного распространения фальшивых денег. Бы­вали случаи, что окрашенная десятирублевая выдавалась и шла за двадцатипятирублевую. Подделка сходит еще легче. В бродяжестве кропающих и малюющих мужикам бумаж­ки чуть ли не один на десять. Они употребляют «дамскую бумагу» (так называют они почтовую): выводят сперва ка­рандашом, а потом тушью или просто чернилами; красят «синькой»[160], и каждый считает нужным запастись увеличи­тельным стеклом, микроскопом. Можно себе представить, сколько сбывается мужикам такой дряни. Цена таких денег очень дешевая: один монетчик вывез из Москвы 14 000 руб. и продавал пятирублевые бумажки только по 40 копеек.

Делание фальшивого серебра также распространено благодаря легкости фабрикации монеты. Сидит в секретной на цепи арестант и жует бумагу; сделав тесто, он выдавли­вает слепок с двугривенного и льет туда олово; или другой искусник между двухкопеечниками положит четвертак, на­бьет на них кольца да и лупит по ним целые дни, покуда не выдавится форма. В острогах прячут всю оловянную по­суду. Выливают монеты в ночь иногда по пять рублей. Из­делие это продается по 2 коп. штука.

Кроме обыкновенных монетчиков, бродяжество вы­работало еще так называемых нечестных монетчиков, ко­торые себя выдают за умеющих. Выгоду они извлекают только обманами. Они тщательно добиваются достигнуть репутации маэстро денег и, не стесняясь, хвастаются своим умением в деревнях и острогах. Я видел, как один обворо- вавшийся парень, попавшись с дрянным оловянным четвер­таком, решился при следствии объявить себя монетчиком, хотя совершенно не умел делать деньги. Ему просто хоте­лось похвастать почетным званием. Настоящий монетчик в таких случаях, напротив, всегда скрывает свое искусство. Нечестный монетчик является в деревню и выдается това­рищами за мастера; сначала для этого употребляются, ко­нечно, намеки, но потом как бы проговариваются, что и по­буждает крестьян пригласить доку заняться художеством. Ложный монетчик начинает доказывать свое знание фоку­сами: он заставляет плавать иголку и т. п. Когда в знание поверят, заключается договор. Подобному доке отводится особая комната; поят его водкой, угощают, и хозяин до­жидается работы. Бродяга располагается; он растирает на блюдечке синьку, а то кирпич, глину и т. п. Затем он кла­дет на стол имеющуюся новенькую пятирублевую (какую всегда монетчик такого рода должен иметь, как образчик и оригинал), на нее прикрепляет тонкую бумагу и начина­ет обводить карандашом. Часто монетчик требует у мужи­ка какой-нибудь материал, изъявляет досаду на неимение его, и затем обещает употребить свой. Мастер продолжает пачкотню; мужик входит на цыпочках, чтобы не помешать, и к удовольствию своему видит, что на бумажке выходят подходящие фигуры. Наконец, мастер ловко скрывает ри­сованную бумажку и оставляет только настоящую, успев смочить ее. Мужик снова является посмотреть на процесс и видит, что все уже готово. «Вот еще просушим», - говорит мастер. Когда ассигнация высушена, он мнет, трет ее, что­бы казалась ходячей, и затем просит хозяина идти менять. Крестьянин сначала трусит, но монетчик поощряет его. На­конец, хозяин идет в кабак и, к удивлению своему, находит, что сколько сиделец ни смотрел, признал ее настоящей. «Ладна ли бумажка-то?» - спрашивает он уже посмелее. «Носи таких больше!» - весело говорит сиделец, отпуская четверть вина. Мужик торжествует, и начинается с монет­чиком пьянство и гулянка на славу. Мужик уже порядочно прокутился; надо поправляться, и он снова напоминает мо­нетчику о предприятии. Тот проектирует ему фабрикацию в широких размерах и просит купить материалу. Привозит мужик закупки, но они оказываются не такого качества, ка­кие нужны. Наконец, монетчик требует, чтобы его самого свезли в город для закупки. Едут; quasi-монетчик берет на материал 50-100 и более рублей, уходит в город и исчеза­ет. Фабрикация кончена. Мужик подождет и увидит, что остался в дураках.

Обманы большей частью бывают самого грубого свойства, но случаются и довольно хитрые; бродяги та­кого рода имеют свою практику и изобретательность для новых способов. В одном из острогов сидел бродяга Стро­ганов, который все изобретал машинку. «Да какая это ма­шинка?» - спрашивают его. «А машинку нужно изобрести похитрее, - говорил он, - тут войдет часовая пружинка; нужно, чтоб она заводилась, а потом оборвалась». - «Для чего?» - «Это я после буду мужикам подряжаться деньги делать; покажу и объясню, как делать их; когда мужик при­мется сам вертеть, она и сломается, - тогда плати. Сколько запрошу, столько и дадут». - «Да много ли же она будет стоить?» - «А это смотря по состоянию: с кого 25 руб., с кого 50, 100 и 200 руб., и больше можно взять».

В большинстве случаев обманы удаются; они в осо­бенности разорительны для крестьян небогатых и нехи­трых, но желающих нажиться. Обманщики вытягивают у них все. Я слышал про мужиков, которые под влиянием такого обольщения совсем разорялись: у них выманивали все накопленные деньжонки; наконец, те решались прода­вать скот, имущество и оставались кругом обманутыми. Поэтому озлобление против нечестных монетчиков очень сильно у крестьян. Надувший старается поскорее скрыть­ся, чтобы не быть наказанным или просто убитым. Несмо - тря на то, профессия монетчиков-надувал - одна из рас- пространеннейших.

Обилие монетчиков, по-видимому, дает право пред­полагать, что фальшивые деньги распространены в дерев­нях в большом количестве; но обыкновенно их встречается здесь немного. Мужики не сейчас выпускают наделанные деньги и долго держат их кучей, часто кучей же и перепро­дают; иногда они проходят много рук и сбываются купца­ми и торговцами в разных удобных и безопасных местах. Множество этих денег при малейшей опасности сжигается крестьянами, много лежит просто, как капиталы на случай, много выбрасывается вследствие убеждения, что монетчи­ки сделали их не очень искусно. От всего этого в выигрыше только одни монетчики; крестьяне же часто дорого платят­ся за желание легко нажиться: многие из них разоряются вконец при следствиях; многие гибнут и на каторге.

6) Бродяги-разбойники. Между бродягами есть сорт людей самых ожесточенных и самых страшных для обще­ства: это - бродяги-разбойники. Люди, сосланные за важ­ные и жестокие преступления, являются в каторгу уже крайне озлобленными и в безнадежности на всякую по­мощь и участие. Каторга окончательно ожесточает и огруб­ляет их, убивая в них всякое чувство. Грубое обращение, жестокие наказания, непомерный труд, голодная жизнь, отсутствие всякого участия и сострадания к каторжному - все способствует зарождению в нем злобы, черствости и скрытой ненависти. Наказанный за преступление плеть­ми, сосланный на каторгу, он старается, в свою очередь, избавиться от нее; побеги кончаются тюрьмой и новым на­казанием плетьми; кроме того, за разные провинности на каторге его опять секут плетьми и т. д.

Итак, представьте себе такие личности, которые когда-то получили по 6-12 000 сквозь строй, или нынеш­него каторжника Калину, который, как мы говорили в одной из глав, перенес около 250 плетей; побывавших не­сколько раз в каторге и бежавших оттуда; неужели все эти наказания не заставят огрубеть и не сделают бесчувствен­ным к страданиям и жизни других? И вот про этого Кали­ну говорят, что он уже убил 18 душ во время бродяжества. Бежавши из-под пули, преследуемый, угрожаемый новы­ми бедствиями, он решается на все; осужденный навечно, он лишен надежды. Единственный выход его - бродяже­ство. В него он вступает уже закаленным, наказанным не­сколько раз, десятки раз битый крестьянами; враждебный всему, он способен как нельзя более на преступления и, под влиянием преследования, становится зверем. По- видимому, под влиянием того, что он перенес, он должен бы был сломиться, но его сильная натура, которая и за­вела его на каторгу, не допускает его опуститься и быть задавленным. Он кидается, правда, в самое безнадежное отчаяние, не находя нигде спасения; но это же отчаяние вызывает его в бега, и здесь заставляет вести войну одного против всех, с жестокостью и безумием отчаяния. Такие люди, убегая с каторги, делаются страшными в бродяже­стве. Их, разумеется, не очень много.

Большая часть таких бродяг убегает с Нерчинских рудников, где работают наиболее закаленные уголовные преступники; по приискам, где они рассеяны, их называют каринцами. Каринцев, по опасности и их решительности, страшатся даже свои бродяги. Они рисуют их беспощад­ными как к обществу, так и к личностям своей среды. «Не дай Бог встретиться с каринцем, - говорят скромные бродя­ги, - своего брата-бродягу обирают да бьют; ну, и никому уж не уступят, отчаянные! На все готовы - только ножом и берут. Гордецы страшнеющие: себя считают выше всех, любят распоряжаться всеми; придешь в балаган - он тебе велит и пищи наварить, и дров ему натаскай, а он лежит да греется, потому “я, - говорит, - каринец”. Когда с ними встретишься, они всегда норовят обидеть бродягу; ну, и мы, как поймаем их в чем. достается же и ихнему брату!»

Бродяги говорят, что у таких закаленных каторжных и убийц нет веры в Бога, что они богохульствуют. Посто­янные страдания и мучения, ужаснейшие телесные нака­зания заставляли их впадать в отчаяние, в безнадежность, и с их уст ничего не слышалось, кроме проклятия всему на свете. Не признавая закона и обязательств относительно остального общества, они не соблюдают интересов и кор­порации бродяг, не стесняются относиться враждебно и к своим компаньонам по бродяжеству, оттого их не любят и опасаются остальные бродяги. «Каринец идет по доро­ге, а все несет нож в рукаве», - говорят о нем. В острогах они владычествуют и иногда здесь также берут силой и угрозами ножа. На пути ограбить своего или убить мужа, любовника, чтобы захватить женщину, - у них дело обык­новенное. Преступление его не беспокоит, и он хладно­кровен ко всему страшному и преступному. Таких людей, впрочем, остальные бродяги также преследуют и наказы­вают своим судом за преступления против своих. В свою очередь, те смеются над обыкновенными бродягами, пре­небрегают ими и гордятся, что сами живут не подаянием, а собственными средствами.

Однако, как ни испорчены эти люди, нельзя сказать, чтобы их новые преступления делались без всякого повода и ради самого преступления. Напротив, если они в граж­данском обществе делались преступниками и противника­ми общественных условий по стесненности положения, то бродяжество, со всеми его лишениями, гонениями и бед­ствиями, еще более подвигает их к этому. Если обыкновен­ные, скромные люди в бегах делаются по нужде ворами и обманщиками, то преступники, более смелые и более реши­тельные, само собой, пускаются на более решительные же­стокие преступления. Разница только в том, что они легче склоняются к преступлениям, они менее останавливаются перед ними; средства их грубее и жестче, и нравственных препятствий в них нет. В самом деле, положение каторж­ного, вырвавшегося из-под строжайшего заключения в руд­нике, с опасностью жизни, без одежды и без хлеба, блуж­дающего по несколько дней по тайге, бывает отчаянно; при первой возможности он кидается, конечно, на преступление, которое ему не редкость. Я расскажу о представителе этого типа, каторжном Василии Тарбагане, известном своей зака­ленностью и преступлениями. Бежавши с завода, он шел по тайге голодный и оборванный. На нем была только рубаха и штаны, и те изорванные; он был босиком; ноги изранены, лицо страшно раздуло от комара и овода. В этом виде, с ду­биной в руке, он походил, как сам он выражался, на дьявола. Вышедши на дорогу, он начал выжидать прохожих, чтобы ограбить или убить кого-нибудь. Голод, боль, усталость му­чили его, а в сердце кипела злоба и отчаяние. На дороге по­казались три женщины и девочка - новоселки; он страшно перепугал их своим разнесенным лицом и ограбил, сняв с них отчасти даже платье. Затем он встретил «пытовщика» из новоселов, попросил его подвезти себя и всадил ему нож в бок, взявши у него 60 рублей. Он убивал даже бродяг, за что ему чуть жестоко не отомстили, но его спас один из то­варищей, уговоривший остальных. В случае нападения на них, такие люди бьются насмерть. Тарбаган был взят таким образом: за какую-то кражу в деревне он с двумя товарища­ми по бродяжеству был настигнут крестьянами. Тарбаган решился защищаться и вытащил нож. Мужики кинулись и убили дрючками двух товарищей Тарбагана; Тарбагана же, как виновника кражи и давшего повод к бою, надо было взять; но он ударил одного мужика ножом и кинулся в куст; второй мужик хотел ударить Тарбагана палкой, но попал по кусту, и ловким ударом ножа был убит наповал; третий был ранен. Наконец, Тарбагана взяли и представили в острог. Он был наказан 90 плетьми, и когда, после наказания, прияте­ли пришли повидаться с ним, он им сказал: «Что, братцы. наша жизнь такая; все равно умирать под кустом или под ножом сибирского мужика». Однако он скоро поправился и опять пошел на каторгу.

Бродяжеская жизнь бегло-каторжного полна преврат­ностей и преследования. Он не стесняется в грабеже, да и с ним поступают тоже бесцеремонно; зато он проникнут постоянным желанием насолить то той, то этой деревне, и при поимке дешево не отдаваться. Я намерен расска­зать еще об одной личности, подобной Тарбагану, кото­рую представляет один разбойник и монетчик, недавно разгуливавший по Тобольской и Томской губерниям. Я*, прошедший 2000 сквозь строй и сосланный из России за убийство, обладал особой хитростью и искусством де­лать побеги. Лишь только он явился в Сибирь, как бежал, нашел себе приют в Тобольской губернии в одной дере­веньке и занялся деланьем ассигнаций; с тем вместе он не стеснялся и другими преступлениями. Я*, преследуемый в своих странствованиях крестьянами, не раз имел бои и даже делал убийства; при поимках он уходил с помощью ножа. Однажды крестьяне хотели его, как он рассказыва­ет, убить; но он выхватил имевшийся при нем пистолет и, ранив одного, бежал; в другой раз, препровождаемый кре­стьянами в острог, ночью он перепугал их куском стекла в виде ножа и скрылся. В третий раз он тоже наткнулся на крестьян, которые хотели взять его, но он начал отби­ваться; его били прикладами винтовок; он, конечно, драл­ся ожесточенно; крестьяне, проломив ему голову, бросили его на дороге; только проезжающий крестьянин поднял его и привез в волость полумертвого; здесь он вылежал две недели и привезен был в острог. Я* человек лет под 30, с высоким лбом, с холодным и наблюдательным взглядом; на лбу у него шрам, на лице несколько крупных рубцов и волосы повыдерганы. Личность, понесшая такие круше­ния, конечно, не может быть миролюбивой. Но она сохра­няет вполне энергию, и все бродяги были уверены, что он бежит из секретной. Он уже несколько раз бегал самыми искуснейшими и остроумнейшими способами. При всей своей закоренелости, как у Я*, так и у Тарбагана, являлись человеческие чувства. Тарбаган не убил встретившихся женщин потому, что они новоселки и его соотечественни­цы из Воронежской губернии; они знали его отца и мать: он вспомнил родину, и это мягкое чувство заставило пожа­леть землячек; из отобранных денег он дал им по 3 рубля. Я* способен к любви и постоянно убегает к любовнице, живущей в какой-то деревне, где его постоянно ловят.

Энергичная, раздраженная и испорченная личность имеет много поводов к преступлениям в бродяжестве: враж­да к крестьянству, грабежи, вынуждаемые бедственным по­ложением в дороге, постоянные случаи вражды между сво­ими же бродягами, ссоры из-за женщин, из-за добычи, из-за денег, наконец, защита себя во время преследования - вот тысячи поводов к новым преступлениям. Не один Тарбаган и Я* защищаются ножами: какой-то бродяга Карпушка, по рассказам, на облаве ранил 16 человек мужиков и ушел. Я видел нескольких каторжных, которые, уходя каждый раз с заводов, в бродяжестве постоянно отличались убийствами. Про одного Калину говорили, что он убил 19 человек, дру­гой, швед из Финляндии, убил 15, наконец, славящийся и ныне недавно пойманный каторжный Капустин, разбойни­чавший в Восточной Сибири, убил 18 человек. Встречаются убивавшие по 40 душ.

Тип убийц-бродяг существует, впрочем, только у самых загрубелых каторжных, от которых сторонится остальное более скромное бродяжество, порицающее убий­ства; но у него есть любимый тип, и тип этот все-таки тип разбойника; это - герой бродяжества Светлов, человек нео­быкновенно сильный и занимавшийся с шайкой грабежом. Бродяжество очистило его память от всяких убийств. Мы приведем рассказ о нем, как об Илье Муромце бродяжества, и так, как он передается самими бродягами. Светлов был сосланный; кончив срок на заводах, он вышел на поселение и хотел начать работать. В Енисейской губернии в Сухобу- зинской волости он пристроился к какому-то крестьянину в работники. В первый день пришлось ему накладывать мешки с мукой для перевозки в амбар; когда наложен был громадный воз, хозяин послал его за самой сильнейшей ло­шадью и прибавил, что плохая не довезет такого воза. «Да зачем лошадь? Неужели мы вдвоем не довезем?» - возража­ет Светлов. «Куда! Тут надо самую сильную лошадь, чтобы сдвинуть с места такой возище!» Но Светлов взялся один за оглобли; сначала лопнули тяжи; Светлов прикрепляет тяжи и везет воз. Хозяин только ахнул, но промолчал. Так работали они день. Вечером, когда сели ужинать, хозяин спросил Светлова, сколько следует ему за работу, и начал его рассчитывать. Светлов удивился и захотел узнать при­чину отказа. «Видишь ли, братец, - ответил крестьянин, - ты работник хороший, да мне неподходящий: я человек го­рячий, люблю поругать, а иногда и ударить работника; ну, а с тобой ладить плохо - ты убьешь меня, как муху». Светлов пошел искать другого места, но его нигде не принимали; все были того же мнения, как и прежний хозяин. Что было де­лать? Долго раздумывал Светлов; наконец, пустился бродя­жить и, вместе с тем, сделался разбойником, подобрав себе шайку. Здесь он применял к делу свою силу, останавливая за колесо тройку на скаку. Он много грабил и перенес свою деятельность в Томскую губернию; жил же он на р. Карга- те в Каинском округе. Из ограбленного он мало оставлял себе - больше отдавал своим сотоварищам или одевал про­ходящих бродяг, которые любили его за это и звали отцом. Во время грабежей он никого не бил, только раз случилось ему убить двух торговцев. Ехали они с товаром, и ночь за­хватила их в поле; заметив в поле избушку, они вошли в нее и встретили там мужика, лежавшего на лавке, и по­просили позволения тут ночевать. Мужик дозволил. «Мы боимся, батюшка, разбойника Светлова; он, говорят, здесь бьет-грабит», - заметили торговцы. «А вы видали Светло­ва?» - спросил мужик. «Нет». - «Так откуда же вы знаете, что он людей бьет?» - «Сказывали». - «Я Светлов, - сказал тогда, выпрямившись, мужик, - смотрите! Я бы вас не тро­нул, а так как вы сказали, что Светлов людей бьет, то я вас и убью». Затем он взял их за шиворот и ударил головами. Оба торговца упали мертвыми. Это было единственное его убийство, и он потом каялся, что вспылил. Вообще он гово­рил бродягам: «Грабить грабьте, но душ не губите; лучше самому умереть, чем душу человека брать на себя». Как все люди сильные, он не нуждался в убийстве. Светлов, видно, все-таки человек довольно симпатичный; песня, приписы­ваемая ему, полна чувства и грусти. Он дожил до старости, но конец его был печален. У Светлова был друг, бродяга Ломоносиков, с которым он постоянно делился. Этого-то Ломоносикова подкупили рассерженные разбоями Светло­ва крестьяне за 25 руб. убить Светлова. Когда Светлов на­пился пьян и спал под деревом, Ломоносиков привязал его к дереву веревками и ударил обухом по голове. Светлов вско­чил, вырвал дерево с корня, оборвал веревки, но сейчас же снова упал. «Это ты, варвар!» - вскликнул он и испустил дух. Долго бродяги искали и караулили по дорогам Ломо- носикова. «Отца нашего убил», - говорили они с горестью.

Таков идеализированный бродягами разбойник, но не таковы они в действительности. Крестьяне подкупают убить Светлова; значит, он много досадил им. Все эти Ка­чаловы, Гаркины, Смолкины, Гандюлины, Капустины и подобные им не отличались кротостью: они известны ря­дом убийств, сопряженных иногда с бесчеловечием. Гра­бежи и убийства, совершаемые по дорогам, выпытывание денег горящими вениками, растопленной смолой, гвоздя­ми, пытки женщин колом и т. п. страшные средства пока­зывают как сорт этих людей, так и те последствия, какими сопровождается их бродяжество.

IX.