Основные идеи в творчестве Вяч. Иванова

Я привык бродить в «лесу символов», и мне понятен символизм в слове не менее, чем в поцелуе любви.

Вячеслав Иванович Иванов — ученый, публицист, поэт. Если мы скажем так, то это будет правда, но еще не вся правда о Вяч.

В чем важность этой темы и необходимость обращения к духовному наследию Вяч. Иванова? Во-первых, его работы по истории литературы и религии имеют научную ценность и по сей день. Во-вторых, и теоретическая проза, и поэзия Вяч. Иванова обильно насыщены поэтическими и философ­скими припоминаниями, и в этом смысле его произведения — находка для историка философии. Он оживил и использовал не только могучие возможности старого русского языка, но и глубокие потенции европейской мысли. Наконец, важное зна­чение имеет само содержание идей Вяч. Иванова: понимание ограниченности элитарного искусства и стремление к искусст­ву всенародному, мечты о народе-художнике как о единой творческой личности; размышления об ответственности поэта перед обществом; гуманные и оптимистические требования сохранения и передачи культурных ценностей перед лицом мировых катастроф. Эти мысли волнуют нас и сегодня и отве­чают на духовные запросы нашего времени.

Проблема творчества. Сложная и по сей день вызываю­щая споры проблема творчества — одна из ведущих в теории Вяч. Иванова. Он предлагает идею круговорота творческого гения, исходящую из философии Платона. Процесс творчества состоит из трех этапов: восхождения, нисхождения и погру­жения в хаос.

Необходимо воспарение души, духовное ученичество, на­копление идейных богатств в индивидуальном сознании, раз­витие скрытых способностей будущего творца. Процесс усвое­ния опыта культуры и совершенствования собственных способностей и есть восхождение.

Но лишь художник — нисходит. Отнюдь не каждый, во­бравший в себя идеалы, может создать новые. Собственно творчество как символ дара — это нисхождение. Оно не ут­верждает субъекта, но разрушает его, заставляя выйти за гра­ни личного, не допуская, однако, и его полного распада, пото­му что кристаллизирует этот процесс в продуктах творчества.

И то и другое движение духа равно необходимо для пол - ноты человеческого бытия. Без восхождения не бывает нисхо­ждения, и плод последнего зависит от высоты душевного по­лета. Но это все — еще не красота. Необходимо вернуться к земной первооснове в смысле быть «верным Земле». Такая идея верности своему земнородству, матери-Земле принципи­альна для Вяч. Иванова. Лучезарная щедрость и кротость нис­хождения, в отличие от истощения и гордости восхождения, приносит единство красоты и добра.

Однако не всякое нисхождение ласкает и дарит. Чтобы освободиться от накопленного и сотворенного, от опыта преж­них культур, от всех знаний и навыков, форм, обличий, масок, чтобы посмотреть на мир неумудренным взглядом младенца и увидеть новорожденный мир, надо окунуться глубже — в пу­чину хаотических, безличных, неумных, некрасивых и недоб­рых мужеженских дионисийских ощущений, в пучины пола, на дне которых и зарождается безудержный восторг восхож­дения.

Каждый этап творческого цикла, таким образом, разру­шает пребывание духа в границах личного: восхождение — сверхлично, нисхождение — внелично, хаотическое — без­лично. Здесь претворяется завет Августина — «выйди из себя» и ликует «правое безумие» (термин Вяч. Иванова, означающий творческое состояние души).

Мыслитель предлагает нам красочную картину мира: надо всем в вышине веет Дух как первооснова бытия, его ис­ток. Он содержит в себе семена Логоса — главного и единого закона для всего, что есть. Низший план — вещь, материя, земля — природа, которая должна подчиниться Логосу для обретения совершенства.

Символ — вот цель такого творчества. Но хотя он и знак высших реальностей и потому уже реальность, он все-таки именно знак и лишь посредник в исповеданиях между Богом и человеком, между Богом н природой. Символ — куда менее живая жизнь, чем природа и человек. Это вестник небесного на Земле. «И освобождение материи, достигаемое искусством, есть только символическое освобождение». Каким же должно быть искусство, чтобы освобождение было полным?

Искусство должно стать теургией.

Вяч. Иванов развивает идею, высказанную Вл. Соловь­евым: «Художники и поэты опять должны стать жрецами и пророками, но уже в другом, еще более возвышенном смысле: не только религиозная идея будет владеть ими, но они сами будут владеть ею и сознательно управлять ее земными вопло­щениями».

Итак, символизм должен стать теургией, т. е. создавать такие произведения, в которых светился бы Божественный закон.

Символизм и декадентство. Мы рассмотрели творческий принцип символизма — искусства, создающего символы как знамения реального путем проникновения в высшие сферы и воплощения интуиции в форме земного. Но это не только от­влеченный процесс; символизм представлен конкретными именами, имеет свою историю, о чем и пойдет речь.

Вся история искусства рассматривается нашим мыслите­лем как история символизма. Вскрываются истоки современ­ной школы, существующей всего три десятилетия. Главное, он пытается найти универсальный принцип подлинного искусст­ва. Основное внимание Вяч. Иванов уделяет истории симво­лизма конца XIX — начала XX века. Главная задача автора — показать внутреннее противоречие школы, которое и привело ее к распаду. Он выступает против декадентства.

В переводе с французского — это упадок, упадничество. Термин возник в 1885 г.

Обратимся к тексту еще раз. «В то время как Верлен шу­тил: «Меня называют декадентом — живописное ругательст­во, вызывающее образ осени и солнечного заката», они без всяких шуток признавали себя, впадая в явный романтизм, последними представителями латинской цивилизации поры ее ущерба и изобретателями новых ощущений, пропитанных тончайшими ядами духовного и морального разложения века умирающего...» — пишет Вяч. Иванов.

Итак, декадентство — это теория латинского упадка, т. е. упадка всей европейской цивилизации, находящей свой конец в декадансе, и экспериментализм в области чувств.

Однако есть еще и реалистический символизм. Он ищет соответствия не между вещами и чувствами, но между вещами и сущностями, проявлениями которых они выступают. Иными словами, реальным признается запредельный объект, и соот­ветствия объективны, а не субъект и его эмоции. В вещах- символах мира увидеть душу и показать ее стихами-симво­лами искусства — вот задача реалиста. Под символом он по­нимает всякую реальность в ее связи с высшей реальностью и хочет найти бытийственную ценность вещей и поэтому при­мыкает к «вечному символизму», находящему духовное в чув­ственном. Своими литературными предшественниками реали­стические символисты объявляют Гете и Новалиса, Бальзака, Сведенборга, Беме; в России — Пушкина, Лермонтова, Тют­чева, Вл. Соловьева, Достоевского. Так расходятся позиции символизма и декадентства в вопросе о том, что знаменует со­бой символ.

Вечный символизм. Символизм — не просто творческий метод и не только одно из направлений в истории искусств, но и «общий душевный пейзаж», душа культуры, которая вызва­ла к жизни символическое искусство, основанное на принци­пах символического творчества.

Вяч. Иванов пишет о Вечном символизме как о духовной сущности бытия, о той бесконечной первооснове, к которой возвращается художник для нового обретения творческой ини­циативы. Это понятие особенно важно в концепции Иванова.

Вечный символизм и есть Душа Мира — совокупность совершенных сущностей, многообразно символизирующих единый Дух. Художник должен своим творчеством выразить идеалы в формах земной красоты, чтобы преобразить природу и человека. Искусство, создающее символ, является средством экспрессии Мировой Души.

Символизм как средство экспрессии Мировой Души. При­чиной возникновения символизма была попытка найти новый язык, способный правильно передать народу сокровенные знания поэта, полученные в интимных озарениях. Современ­ный язык культурного общества, скованный устойчивыми ра­циональными штампами, возможно, был пригоден для прозы, но не для поэзии, пожелавшей соперничать с музыкой. Важ­нейшей заслугой декадентов Вяч. Иванов признает то, что они показали особенность стихотворения, имеющего свои законы как искусства слова; поэзия понимается как «песня, прини­кающая к духу музыки». Речь теряет свою однозначность, ста­новится неясной, текучей, нарочито неправильной. По поводу этих опытов Верлен заявил: «Вот такой должна быть поэзия, а все остальное — литература».

Но главные недостатки декадентства — субъективная замкнутость, устремление на внешний эффект и превращение слова в орудие гения — положили предел преобразующей силе творчества. Индивидуализм нужно было преодолеть сим­волизмом, чтобы новую поэзию донести до своего народа. И он возник на русской почве из традиций Пушкина, Лермон­това, Тютчева.

Художник-символист предстает перед нами как ученый- филолог и историк, ищущий в древних культах, верованиях, речевых формах, мифах забытые, но живые понятия, — этот процесс Вяч.

Назначение символизма. В теории Вяч. Иванова есть Ду­ша Мира — символическое уточнение Духа, или «Вечный символизм», есть душа народа, ее надо сделать доброй, умной, нравственной, и есть душа поэта — она-то и призвана улуч­шить народную душу венчанием с Душой Мира. Это обруче­ние достигается в искусстве, творящем символы, символы дает фольклор. Чтобы совершилось слияние душ, символизм дол­жен стать мифотворчеством.

Идеалистический символизм выделил особенности поэти­ческой речи, реалистический символизм обогатил и истолко­вал этот язык. Нужно вернуться из творческой кельи на землю, к народу, преодолеть разрыв поэта и толпы, показать новые истины. Искусство должно стать всенародным, чтобы сверши­лось в нем подлинное возрождение античной культуры. Ми­фы, древние сокровища души народной, ее хранители, ее зако­ны разбудят новые силы, дадут ей веру и правильное бытие. «Да мимо идет народа нашего чаша духовного рабства!» — вот лозунг духовного освобождения России, написанный Вяч. Ивановым на знамени своего искусства. И если мимо идет, то встретятся Поэт и чернь, народ соберется в орхестры, а душа его сольется со всеединством Мирового Духа.

Судьба символизма. Когда размышляешь об этой удиви­тельной концепции, возникает вопрос: сбылись ли пророчест­ва? В 1912 году в статье «Мысли о символизме» Вяч. Иванов пишет: «Символизм умер?» — спрашивают современники. «Конечно, умер!» — отвечают иные. Им лучше знать, умер ли для них символизм. Мы же, умершие, свидетельствуем, шепча на ухо пирующим на наших поминках, что смерти не сущест­вует». Девять лет спустя он с сожалением воскликнул: «Ах, как время все обернуло! Когда мы, символисты, начинали, нам представлялось совершенно иное. И вот нас уже объявили отошедшими. А между тем, как мало было сделано!»

Сбылись ли пророчества? Нет. И это прекрасно понимал сам Вяч. Иванов. В 1922 году Андрей Белый вспомнит ему «славянского бога Диониса» (понятие Вяч. Иванова): «Хор рождается в зрителях, зрители — это народ, высылающий представителей в Советы, творящие народную жизнь, эти Советы — орхестры, разбросанные здесь и там».

Вяч. Иванов с возмущением отнесся к такому толкованию своих идей. Подобную интерпретацию допускает и Ф. Степун: «Кто не в силах подчинить себя хоровому началу, пусть закро­ет лицо руками и молча отойдет в сторону. Его удел — смерть, ибо в индивидуалистической отрешенности жить дальше не­возможно. Эти мысли Вяч. Иванова осуществились — правда, в весьма злой, дьявольской перелицовке — гораздо быстрее, чем кто-либо из нас мог думать». С этим заявлением философа нельзя согласиться. Не осуществились на русской земле про­рочества Вячеслава Иванова потому, что они были по сути своей религиозные. «На основной вопрос русской революции, этого прообраза грядущих событий: «С Богом ты или против него?» — Вяч. Иванов твердо ответил: «С Богом».

Вот здесь Ф. Степун прав. Это был, действительно, ос­новной вопрос революции для Вяч. Иванова, и именно так он отвечал на него всю свою жизнь.

Символизм умер, не исполнив своего назначения, утопия не воплотилась, пророчество в России не сбылось. Но, пони­маемое как внутреннее требование, предъявленное поэтом са­мому себе, оно во многом определяло его жизнь. Мечты о «на- роде-художнике» могут показаться наивными и жестокими, и в этом будет доля истины, но куда больше правды несет в себе вера Вяч. Иванова в торжество вечного символизма на земле.