ПРИЛОЖЕНИЕ. Русский символизм серебряного века

Символизм — учение о символе, душа культуры. Любой сим­вол — материально-духовен, или условен. Например, я гляжу в ночное небо и вижу звезды. Звезда это природный, матери­альный объект.

И прямо мне в глаза глядит И скорой гибелью грозит Огромная звезда...

Вот это уже другое дело. Здесь звезда — символ. Символ ужаса и тревоги за будущее. Символ всегда условен, т. е. внешний вид его ничего не сообщает о его внутреннем со­держании. Но синтез одного и другого передает сущность символа.

Символизм является душой (точнее, духом) культуры еще и потому, что он многозначен, состоит из таких вещей, кото­рые вмещают в себя бесконечную смысловую полифонию. Например, змея, кусающая свой хвост. Это и круг, по которо­му движется природа; это и бесконечность пространств, в ко­торую «заброшен» человек; это и вечность, на которую все мы надеемся; это и высшая мудрость, ведущая нас к вечности.

Наконец, символизм является душой культуры еще и по­тому, что он внушает. На своем условном и многозначном языке символ внушает нам идеи об иномирных далях, зовет нас к совершенной жизни, иносказательно влечет к идеалу. Мы даже не замечаем процесса внушения, но, попав в «поле» символа, отдаем ему свою душу и идем за ним туда, куда он нас ведет. Все пророки и святые всех религий мира — мощные символы духовной реконструкции мира. Это идеалы, ведущие нас к высшей идее. Они — внушают.

Можно предположить, что без этих трех свойств симво­лизма (условность, многозначность и внушение) не было бы культуры, не было бы души, духа, — был бы только мертвый природный объект.

Символизм — это общий душевный пейзаж, вызываю­щий к жизни символическое искусство. Вечный символизм — это духовная сущность бытия; это та бесконечная первоосно­ва, к которой возвращается художник в целях обретения новой творческой инициативы.

Язык. Символистов в России начала XX в. не устраивал культурный, многократно воспетый литературный стиль. И они обратились к фольклору, древнерусскому и античному. Например, стихотворение Вяч. Иванова «Вызывание Вакха»:

Чаровал я, волховал я,

Бога Вакха зазывал я На речные быстрины,

В чернолесье, в густосмолье,

В изобилье, в пустодолье,

На морские валуны [...]

Демон зла иль небожитель,

Делит он мою обитель,

Клювом грудь мою клюет,

Плоть кровавую бросает...

Сердце тает, воскресает,

Алый ключ лиет, лиет...

(1906)

Почему именно фольклор? Потому что художники- символисты не принимали современное слово — оно «изно­шено», «избито», «бледно». На смену ему должна прийти не келейная, но народная речь, богатая предчувствиями и пред­вестиями. Фольклорные источники питают душу творца но­выми идеями, выразительность многократно возрастает. С другой стороны, выразительность, основанная на фольклоре, ближе народному сознанию, понятнее ему. Древние формы языка объединяют пророка и народ, поэта и толпу, художника и чернь. Прорыв из творчества поднебесной кельи в сферу коллективной души — вот цель такого языка.

Не надо забывать, однако, что увлечение древними мифа­ми вело к обратному результату — отрыву певца от толпы. Андрей Белый, имевший великолепный, неповторимый и все­гда узнаваемый язык, упрекал Вяч. Иванова в излишнем увле­чении старыми формами языка: «Его книги проходят перед взором причудливым замыслом, напоминая слонов, изукра­шенных золототкаными пологами, влекущих увесистый шаг своих ритмов по инструктациям слов. [.] Вся «Прозрач­ность» (книга стихов Вяч. Иванова. — С. С.) — нежнейшая лирика мысли и диссертация образов». Т. е. иногда достоин­ство переходило в свою противоположность, в языковой «ан­тиквариат». И тем не менее следует сделать такой вывод: если французские символисты стремились приблизить поэтическое слово к музыкальной фразе, пытаясь сделать свою речь тягу­чей, «размытой» (Бодлер, Верлен, Рембо), то русские символи­сты были возобновителями «корнесловия» — древних языко­вых форм, подлинных символов.

Вера.

Любовь. Конечно, любовная лирика свойственна всем временам и народам. Однако мы будем говорить о русской православной любви к идеальной женщине — Софии, Душе Мира. Мечты о ней наполняют душу поэта возвышенной и не­разделенной любовью. Это — образец женственности, София — Премудрость Божия, или, как писал еще Гете, Вечная Жен­ственность.

Ее великолепный образ сияет во многих стихах и даже в философской прозе предтечи русского символизма В. С. Со­ловьева. (Позднее лирику Прекрасной Дамы ярче всего выра­зит А. Блок). Соловьев писал:

Милый друг, не верю я нисколько Ни словам твоим, ни чувствам, ни глазам,

И себе не верю, верю только В высоте сияющим звездам.

(1892)

Это стихотворение — яркий пример предпочтения любви идеальной — любви земной.

В одном полушуточном стихотворении Соловьева, назва­ние которого «Вечная Женственность», мы находим такие строки:

Знайте же: вечная женственность ныне В теле нетленном на землю идет.

В свете немеркнущем новой богини Небо слилося с пучиною вод.

Все, чем красна Афродита мирская,

Радость домов, и лесов, и морей, - Все совместит красота неземная Чище, сильней, и живей, и полней.

(1898)

Сравним эти строки с поэтикой безобразного у Ш. Бодлера:

Но вспомните, и Вы, заразу источая,

Вы трупом ляжете гнилым,

Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,

Вы, лучезарный серафим.

(«Падаль», 1843)

Различие этих стихов состоит в следующем: Ш. Бодлер напоминает, что небесную красоту постигнет земной конец (хотя, как великий поэт, на этом не останавливается). Но В. Соловьев убеждает, что земная красота имеет небесное начало. Примеры можно было бы множить. Но ясно, что в ли­рике русских символистов воспевается неземная любовь, как то было в случае Петрарки и Лауры, Данте и Беатриче.

Подводя итог нашим рассуждениям, скажем следующее: Серебряный век русской культуры — это подлинный ренес­санс, вполне сопоставимый с европейским Возрождением прежних эпох. Только он, в отличие от своего первообраза, не смог растянуться на века и уложился в крохотный период че­ловеческой истории — первую четверть XX в.

Итак, русские поэты углубили символизм как искусство слова и заострили его драматизм. В конце XIX в. начинают свое творчество «старшие» символисты: Д. Мережковский,

З. Гиппиус, Н. Минский. Они были близки к французскому декадентству. Однако пришедшие в символизм в начале XX в. К. Бальмонт, В. Брюсов, Вяч. Иванов и «младосимволисты» А. Блок, А. Белый, Ю. Балтрушайтис решительно отмежева­лись от декаданса и провозгласили новый лозунг — реализм. Они рассматривали слово не как случайное звукосочетание, но как знак высшего бытия и понимали творчество уже не рели­гиозно-мистически, а религиозно-философски. Они пытались постичь скрытую сущность мира, подняться от реального к ре­альнейшему. Наиболее четко эти идеи выразил в своих книгах («По звездам», «Родное и Вселенское», «Борозды и межи») Вяч. Иванов.