§ 15. Иррационалистский характер антиномизма. Иррационализация творчества

Обратимся к идеям представителей и выразителей другого- полюса раздвоенного в своих превращенных формах познания— полюса творческого процесса. Здесь мы сталкиваемся с интел­лектуалами, которые, будучи точно так же опутаны отношения­ми отчуждения, тем не менее отнюдь не находят их Не остав­ляющими желать лучшего, но, напротив, мучительно страдают от них.

же как и ко всему миру стандартного «техницизма», сильнейшее отвращение. Однако свои поиски сферы, где бы ни свирепство­вали обезличивающие и дегуманизирующие силы овеществления и где могло бы найтись место для утверждения человеческой личности, эти люди ведут, оставаясь на почве отчуждения и в зависимости от него, хотя бы и негативной. Поэтому они, нахо­дясь в плену раздвоения познания и принимая превращенные его формы за его сущность, апеллируют к кажущемуся ирра­циональным творчеству.

Для них рациональное, так же как и для представителей технически-прагматического сознания, совпадает с рассудочным. Диалектический же разум для них — terra incognita и кажется им чем-то утопически-фантастическим, неким гносеологическим кентавром... Чтобы понять, что он такое, необходима ориентация на действительное революционное преодоление всякого действи­тельного отчуждения — коммунистическая ориентация.

Апелляция к кажущимся иррациональными творческим спо­собностям человека не только не преодолевает действительного отчуждения, но представляет собой мнимое бегство от него «в самого себя», напоминающее поведение страуса, который пря­чет голову в песок. Отличие иррационалиста от страуса лишь в том, что «песком» для первого оказываются все те же продук­ты отчуждения! Свирепствующее отчуждение привело к тому, что люди потеряли возможность относиться к предметному воплощению своих способностей как к реальному осуществле­нию своей личности.

Отчуждение превратило социальное отношение человека к че­ловеку в навязанную извне связь. Тем хуже для общества! — говорят иррационалисты, пусть человек обретет себя в своей индивидуальности, в тех самых «уникальных фактах человече­ской личности», которые лишь в абстрактной иллюзии антропо­логизма представляются сотканными не из социальной «мате­рии», не из социальных отношений, воспроизводимых лишь дея­тельностью людей.

Наконец, отчуждение изуродовало процесс познания, окута­ло творчество превращенными иррациональными формами, по­зади которых оно представляется воплощением недетерминиро­ванности, голой случайности и «свободы воли». Именно это и

кажется иррационалистам способом избавления от отчуждения. Точно так же, как и позитивисты, они видят там, где на деле «начало и след разумности»^[135], лишь «иррациональное», а действительное иррациональное^[136], т. е. превра­щенные рассудочные формообразования, прини­мают просто за затвердевшие сгустки той же «иррациональной» стихии творчества. Все, таким образом, ставится с ног на голову.

Иррационализм выступает как концепция, которая, вместо того чтобы рационально постигнуть превращенные, иррацио­нальные формы как порождения процесса отчуждения, остается целиком и полностью захваченной самими этими поверхностны­ми формами и изображает самое рациональное как омертвев­шее и «испорченное» иррациональное. Иррационализм есть Мни­мый бунтарь против отчужденного мира, — на деле он есть вреднейшая форма примирения с ним и капитуляции перед его силами. Он ищет спасения не в его устранении, а в нем самом, в его иллюзорных «уголках», будто бы не подвергаемых обезли­чивающему господству вещной власти буржуазных отношений.

Современный иррационализм не является первооткрывате­лем антиномизма. Последний представляет собой важный «эле­мент» наследия философской культуры, выброшенный вон «за ненужностью» позитивистами, но нередко подхватываемый их «антиподами» — иррационалистами — вместе с другими фило­софскими проблемами. Однако после Гегеля дальнейшее разви­тие антиномизма стало невозможным — он уже исчерпал себя. Двигаться вперед в проблеме противоречия теперь можно толь­ко переходя к ее решению в пределах марксизма... Тем не менее к антиномизму продолжают возвращаться мыслители иррацио­налистического толка или близкие к иррационализму. Почему же это происходит?

В атмосфере безвыходности и обреченности (которая созда­ется вследствие реального признания отчуждения вечным, не­преодолимым бременем самой «человеческой природы») соци­альные противоречия представляются неразрешимыми роковы­ми спутниками всякой общественной жизни... Их существование кажется результатом не их воспроизведения, а их трагической неразрешимости. Таковы мотивы так называемой трагической диалектики (Артур Либерт и др.), или трагического антино­мизма.

Фиксированные и застывшие в их неразрешенности антино­мии приобретают чисто негативную роль, выступая в качестве рассудочных со знаком «минус». Тогда получается, что противо­речия — это не живая движущая душа победоносного рацио­нального мышления, не высшее свидетельство его могущества^ а совсем наоборот, — непреодолимое препятствие на пути ра­ционального освоения предмета и доказательство недоступности его тайн для науки. Противоречивость становится дополнитель­ным аргументом в пользу «иррациональности» всего того, что противоречиво. Антиномии оказываются чем-то вроде стороже­вых псов, охраняющих «иррациональное» от дерзких посяга­тельств познающего рационального мышления. Антиномии при­званы не допустить, чтобы мышление сбросило с себя плоско­рассудочные оковы и вырвалось из тесных «непротиворечивых систем» фетишизированного языка... Воистину, все шиворот-на­выворот: категория противоречия превращена в оружие, направ­ленное против, разума!..

Трудности, с которыми столнулась современная физика «микромира», вообще послужили почвой для разнообразных философских построений; в частности, проблема взаимоотноше­ния волновых и корпускулярных свойств микрочастиц дала бо­гатую пищу для антиномизма.

Так, Стефан Лупаско, отправляясь именно от «кризиса в фи­зике», предлагает науке свою «новую логику», «новую диалекти­ку, динамическую логику противоречия» ^[137].

Чтобы расчистить место для этой возвещенной им ультрано- вейшей логики, Лупаско сосредоточивает огонь критики на фор­мальной логике. Но при этом принцип непротиворечивости еще представляется ему настолько могущественным, что с ним ока­зывается необходимым бороться, даже его ниспровергать, чтобы утверждать вопреки ему антиномические противоречия.

Антиномическая логика Лупаско — это лишь своего рода антиформальная логика, хотя он и называет ее «диалектикой», причем «диалектикой» «новой и не-гегельянской». Ибо он не до­пускает для антиномии «...никакой возможности — ни экспери­ментальной, ни теоретической, — раствориться и перейти в со­зидание третьего, синтетического момента, никакой возможно­сти развернуться в форме трех диалектических членений...» ^[138]Гегель понимал противоречие как разрешающееся в «третьем» моменте, — вот что не нравится антиномисту Лупаско!... Но, антиномизировав диалектическое противоречие, Лупаско ставит его этим в конфликт с рациональностью мышления. Единство

многообразия оказывается синонимом иррациональности^[139]. И это не случайно: в XX в. уже нельзя быть антиномистом, не ска­тываясь к иррационализму.

Единственный путь «спасения» от объятий иррационализма— это путь перерождения антиномизма в свою прямую противопо­ложность, в своего «антипода» — в «диалектический» дистинк- тивизм. Ведь если отказаться от осмысления диалектического противоречия как разрешающегося и оставить поиски в области способов его разрешения, то «рационализировать» антиномию можно только предоставляя ей воплотиться в каких-то самостоя­тельно существующих «сторонах», или «полюсах», «застыв­шим» столкновением которых и явилась бы антиномия.

Подобного рода тенденцию к возврату от антиномистской диалектики к концепции полярности можно наблюдать и у Лу- паско (с его идеей попеременной «потенциализации» тезиса и антитезиса ^[140], которая губит всю его «динамическую логику про­тиворечия»), и у неогегельянцев ^[141].

Однако многие мыслители, даже крайне далекие от марк­сизма, понимают, что отношение полярности не объясняет воз­никновения нового. Размышления над проблемой нового неудер­жимо толкают их к проблеме противоречия: «...с того момента, когда обновление принято как форма жизни, лишь одна цепь философских императивов представляется возможной: искать глубочайшие противоречия и скрытые нарушения упорядоченно­сти (confusions) внутри текущих движений мира... признать, что по существу нет ничего перманентного в наших целях, методах и результатах...!» ^[142]. Это кажущееся революционным воззрение представляет собой лишь разновидность «кратилизма». Ведь если нет буквально ничего перманентного, то нет и субстанцио­нально-всеобщего, нет категорий, и сам «революционный» про­цесс изменения в своих глубочайших определениях лишен необ­ходимости, — он выступает как хаос случайностей, как некий иррациональный поток. Вот почему противоречия у Корбетта оказываются чем-то однопорядковым с «confusions» и придают

истории характер «индетерминистского» и «непредсказуемого* процесса ^[143].

Все, кто «принимают» раздвоение познания за основополага­ющий факт, неизбежно вынуждены в проблеме творчества апел­лировать от «рационального принуждения» рассудка к «ирра­циональному» источнику — к «произвольности и предельной неопределенности» ^[144].

Когда в исследовании процесса познавательного творчества забывают предмет открытия, тогда этот процесс предстает как зависящий лишь от «психической структуры индивида», а по­скольку «психическая» структура соотносится исключительно с индивидом-носителем, тогда она неизбежно сводится к биологи­ческой структуре мозга. Так фетишизм языка находит себе до­полнение и завершение в фетишизме «естественных» структур организма индивида, в особенности его мозга, которым и при­писывается пресловутая «специфика» субъекта. Так «устроен» человеческий организм — вот последний «ответ» фетишизма на все вопросы о природе мышления...

* ♦

*

Итак, дистиктивистское и антиномистское толкования проб­лемы противоречия предстают уже не просто как случайные за­блуждения, которых не должно было бы быть, но как необходи­мые порождения современных тенденций научного познания. Вместе с тем становится ясно, что и найти верное решение этой проблемы в диалектической логике невозможно до тех пор, пока р самом научном познании не открыты такие тенденции (проти­воположные проанализированным выше), которые образуют его реальную предпосылку. Во всяком случае теперь не может быть и речи о некритическом обращении к науке^[147], без анализа влия-

пия на нее со стороны социального разделения труда и отчужде­ния, которое капитализм довел до крайности и сделал совершен­но нетерпимым.

Решение проблемы противоречия предполагает прежде всего- решительный отказ оставаться в пределах превращенных форм проявления процесса познания. Надо, так сказать, выйти за пре­делы профессионализированной науки, деформированной отно­шением полезности, языковым фетишизмом и т. п., и ориенти­ровать исследование не на раздвоенное познание, а на тенден­ции — пусть еще не победившие — к устранению этого раздвое­ния, на целостную познавательную деятельность. Это — комму­нистическая ориентация.

Таким образом, критика ложных концепций, взятых в целом, не только объясняет их существование, но и нацеливает само­позитивное решение проблемы противоречия на верный путь — на путь рассмотрения логики рационально-творческого, эвристи­ческого процесса, в котором тождественны два «полюса» позна­ния, возникающие под влиянием социального разделения труда, отчуждения и языкового фетишизма. ^*