7. Убійца, прикованный къ гробу своей жертвы.

Крѣпко печалилась старая Кузьмиха, иолтавекня мѣщанка, вдова, что еи сынъ Тымко вышелъ не честнымъ ремеслениикомъ, какимъ она надѣялась его видѣть, н „ледащомъ* п забулдыгой.

ІІредчувсгвія старой Кузьмихи сбылись скорѣе, чѣмъ она ожидала.

Наступилъ праздникъ св. Николая (9 мая 1700 r.), день ярмарки въ Полтавѣ. Тымко съ утра шатался по ярмаркѣ u привелъ съ собою къ Ганкѣ какую-то „черныцю“ изъ Будищ- скаго монастиря, отрекомендовавъ ее своею родственницею. Потребовавъ угощенія, оцъ пригласилъ за столъ Ганку; но Ганка, охмелѣвъ, стала ревновать Тимка къ „черныци⁴* и довела его до такого бѣшенства, что онъ схватнлъ рогачъ и iio- нереворачниалъ въ печи горшки ,,зъ стравою“. Гапка, избитая, ревѣла въ пекарнѣ, со злости катаясь по иолу. He обращая на нее вниманія, Тыыко забрался въ ,,киыняту" (боковую комнату) н улегся спать; туда же ионлелась за нимъ н иьяная черница, и черезъ нѣсколько минутъ изъ „кимнаты“ доносился уже ^силенний храпъ. Тогда Гапка подкралась на цыпочкахъ, заперла на защепку „кнмпатную“ дверь и завязала щеколду сиуркомъ. Въ ея голонѣ зародился предательскій умыселъ: дождавшись, когда въ шинокъ сойдутся люди, открыть предъ ними дверь въ „кнмн&ту¹* и потребовать, чтобы Тымку и черницѣ, какъ явнымъ прелюбодѣямъ, были обрѣзаны полы¹) и ихъ самихъ отвели въ ратушу. Такъ бы оно и сталось, можетъ быть, ио минуту спустя вернулась изъ церкви жившая въ томъ же братскомъ домѣ старуха Ганна Иваныха и, ничего не вѣдая, отвязала дверь и вошла зачѣмъ-то въ „кимнату⁴⁴. Гапка въ ту минуту была въ сѣняхъ. Спохватившись, что Иваныха, открывъ дверь и разбудивъ спящихъ, разстроила ея нлаиы, она сначала вбѣжала въ „кимнату“ и съ бранью начала гнать оттуда Тимка, ио затѣмъ сообразивъ, что ue все еще потеряно, Ганка быстро заперла дверь и хотѣла звать людей. Какъ ви пьянъ былъ Тымко, онъ разгадалъ, однако, предательскій замыселъ Ганки и сталъ бѣшено ломиться въ дверь. Вырвавшись изъ ааиаднн, онъ такъ неистово принялся колотить Гаику, что она подъ его ударами нсиустила духъ.

’) ОбычныП въ то время способъ позорнаго клеймленія захваченныхъ на прелюбодѣяніи.

Сбѣжался народъ. Тымва связали и, какъ „забойцу, зъима- ного ua г&рячнмъ учынку“, отвели въ ратушу, „до полкового уряду*¹. Тамъ его немедленно подвергли допросу. Тымко такъ объяснялъ происшедшее убійство:

— Я, панове, въ тимъ двори нывъ, а вона, Ганка, безъ давня прычынм мене uo щовахь ударила, чого я, пьяиымъ будучи, не стернивши,вдарыиъ ен тніко всбго дваразы, аГанка, павши на землю, заразъ н духа пострадала.

Судъ на „достовирнійіний доводъ тон снрави“ велѣлъ ирн- звать свидѣтельницу убійсгва Гаину Иваныху, которая такъ показала:

— ИриГипла я до тіеи жъ господи въ дьиръ братерскій и не вастнла въ хати никого, тилко самую Ганку, ажъ бачу— поставци на столи стоять порожній н стылъ нолытый. Спиталася я: „чи то въ тебе, Гапко, наиитку нема? Поэбирай зъ столу ноставци“. И тое ій сказавши, шішла зъ хати въ другую п обачила, що горшки въ нечи зъ стравою новорочано, и nu- шовши знову вь хату переднюю, нарнкала я на Ганку за тое, що шкода есть, страву новорочано. Взявши зъ внкна желняпе перехристя, хотила понести йго въ кимиату, ажъ дверн ким- натшли мотузкомь завязани. Я ихъ одчиныла, увійшла въ ким- натуизастала ёго,Тимка,зъ черницеюніякоюсь зъ Будыеького монастиря, а вернувшись зъ кимнати, сказала: „Гапко, чого винъ. Тимко, туда увійіновъ?^и A Ганка отказала:„Шзнаюдля чого и колы—не бачила“, и почала ёго, Тимка, зъ кнмнаты гониты, а потимь сама напередъ выбнгши, защеннула двери за- щиикоіо, а Тымко почавъ двермы трусыты и велытъ отщеинуты. Скоро жъ вона отщеивула дверн, а Тимко, выбигшы, иочавъ in, Гаику, бити, вигоиоруючи: „Сякнл-такан нецното, чому ты на мене наволнкаешъ безчестя?^15, в такъ тыраиеко бывъ, що ажъ заледво оную водою од.шлы. Вона жъ, Ганка, нрыйшовшы къ соби, схонывшысл, кинулася до Тимка, а Тимко анову іи за- тявъ два раэи, которая внапшы на землю вмерла. Ii такъ одъ Тимковыхъ рукъ небожка свита пострадала¹¹.

б

ОЧКРКИ ИАІ'ОДПОП ЖИЗНИ ВЪ МАЛиРОССШ.

Хотя фактъ преступлевія былъ внолнѣ ясень н не нуждался вь разслѣдованіи, но судъ почему-то нашелъ нужнымъ отложить рѣшеніе дѣла „до указу пана зверхнійшого", т. e. полковника, котораго въ то время не было вь городѣ, а преступника велѣно было тотчасъ „нры тилу небожкы Гапкм upu- куваты, нимъ (пока) будетъ небожка погребена, а по погреби звычайпнмъ до секвестру бго, Тымка. даты“ (т. е. взять подъ арестъ).

Фактъ, о которомъ идетъ рѣчь въ этомъ докумеитѣ, т. e. приковываніе убійцы къ гробу жертвы, касается любопытнаго обычая, имѣвшаго въ то время общее распространеніе въ лѣно- бережнойМалороссіи, во,сколько извѣстно, ue практиковавшагося на правомъ берегуДнѣнра. O немъ нѣтъуиомииаиін ни въ Литовскомъ Статутѣ, ни въ Магдебургскомъ правѣ. IIu объясненію профессора M. Ф.Владимірскаго-Буданова,¹) это—остатокъ древняго судебно-уголовнаго обычая, состоявшаго въ томъ, что убійцу, схваченнаго на мѣстѣ или даже подозрѣваемаго лишь нъ этомъ нрестунленіи, привязывали къ ногѣ трупа и оставляли въ такомъ положеніи до суда, до офиціальиаго осмотра. Это имѣло значеніе нлн иоличиаго (непререкаемой улики), или— пытки, которою вынуждалось собственное сознаніе; и нужно сказать, что такая форма пытки была одною изъ самыхъ дѣйствительныхъ, такъ какъ рѣдкій убійца могъ выдержать долго очень близкое сосѣдство съ жертвою. Въ такой формѣ эготъ архаическій обычай сушествоеалъ н въ Великороссіи еще вь XVI ст.

Вь Малороссіи XVII и ХѴШ вк. приковываніе къ гробу потеряло уже правовой характеръ и получило значеніе ненужнаго додатка къ тому наказанію, какое окончательно потомъ предстояло убійцѣ. ІІцавда, н&Зааорожьи, если вѣрить народнымъ иреданіямъ, нерѣдко случалось, что убійцу заживо хоронили вмѣстѣ съ жертвою. Хотя въ гетманщинѣ эта жестокая казнь

') См.

несомнѣнно пе практиковалась вьХѴІІ ст., ноесіи только она когда-либо была въ обычаяхъ древняго народнаго суда, то въ такомъ случаѣ нрнкбвываніе убійцы къ гробу убитаго можетъ быть разсматриваемо какъ ея символъ, или пережитокъ, имѣвшій цѣлыо позоръ и устрашеніе. Правду сказать, и въ этой смягченной формѣ данный обычай заключалъ вьсебѣ много излишней, утонченной жестокости. Преступникъ оставался прикованнымъ къ гробу иногда въ теченіе нѣсколькихъ сутокъ и въ такомъ видѣ обязательно сопровождалъ его въ процессіи, когда мертвеца несли въ церковь и на кладбище. Легко представить, какія нравственныя муки онъ долженъ былъ испытывать, слушая поили и причитанія родни убитаго и служа объектомъ негодованія со стороны окружающаго народа. Ho этого мало. Обыкновенно покойника, наканунѣ погребенія, на ночь вносили въ церковь, и несчастный убійца проводилъ мучительнѣйшую ночь въ запертомъ храмѣ, наединѣ съ жертвою; а чтобы онъ, ме- таясь въ безумномъ ужасѣ, не опрокинулъ гроба, его нерѣдко связывали веревками н клали на ночь подъ „марамн“ (носил- камн^, па которыхъ помѣщался гробъ.

Вь такой формѣ этотъ ужасный обычай просуществовалъ въ Малороссіи ночтидо конца ХѴШ ст. Еще вь 1783 году въ одной изъ церквей Черниговской еиархіи, послѣ панихиды надъ убитымъ ковачыімъ сыномъ Іосифомъ Бѣдеякомъ, была прикована къ его гробу козачья дочь дѣвица Христина Воднникова, нрн чемъ мѣстный священникъ не только ue препятствовалъ этому, но самъ приказывалъ бывшимъ въ церкви людямъ вязать Христину веревками и связанную положить подъ гробъ. Этотъ случай побудилъ генералъ-губернатора графа Румянцева, циркулярнымъ нисьиомъ къ архіереямъ малороссійскихъ епархій, обратить ихъ вниманіе ua эго „странное и человѣчество ypa- жающее (оскорбляющее) ироизълествіе" и просить о воспрещеніи столь жестокаго н противозаконнаго обычая, что u было исполнено *).

') Тамь же, указъ черниговскаго архіереи о воспрещеніи даннаго обычая.

Такую мучительную пытку долженъ былъ вынести urepoft нашего разсказа Тымко Кузьменко и затѣмъ ожидать въ тюрьмѣ рѣшенія своей участи.

Ровно черезъ недѣлю „маестратъ миській полтавсвій** % „одобравшы отъ зверхнійшого пана, властелина, одъ его мыдосты uaua иолковннка, указъ цетоваты (рѣшить) тую сораву иодлугъ (но) належытого ирава“, велѣлъ снова „передъ собою иоставыты того мужоубойду Тымка ue для выведеия инквизиціи, лечъ (liO^ для феровавя (пронзнесенія) декрету и укоиченя сирави*'. Тутъ явилась въ судъ и „акторская сторона**, сестра убитой Гашси, и „домовлялася судового всказавя“ надъ убійцей. Справившись съ законами, судъ приговорилъ Тымка къ смертной казни; uo въ эту минуту лолученъ былъ другой „указъ** отъ полковника: „за усыловнимъ кривавослезнымъ маткы Тымковой u тещи u жопы его прошеніемъ, дароваты ёго горломъ**, обязавъ лишь его „поеднаты духовенство »а отираву погребу небожкы Гаикы и за сорокоустъ за душу eu** и сверхъ того уплатить „кревнымъ** ея предшісаииую въ Литовскомъ Статутѣ „ирголовщииу**. Такъ какъ покойная Ганка „жила леанр, безъ мужа, и ue мила ёго, а шывкомъ бавылася**, то судъ опредѣлилъ за голову ея низшій размѣръ пл&ты, всего 50 волртыхъ. Наконецъ, Тымко долженъ былъ уплатить „выну врядовую**, т. е. извѣстный денежный штрафъ въ нользу судей.

A „вына панская'*, т. е. иолковиичій доходъ, неужели была прощена? O нѣтъ, подкозыикъ тоже въ накладѣ не остался. Оказывается, что ue однѣ „крииавослезиыл** мольбы несчастныхъ женщинъ иодввнули его на мнлосердіе,а нѣчто иное,болѣесу- ществениое. Такъ какъ у старой Кузьмихи u у ея свахи ue было ни грунтовъ, uu пасѣкъ, іш даже „наровиць** воловъ, то продолжительный торгъ за голову Тымка окончился выдачей полковнику формальнаго обязательства, uo которому „оный Тымко,

^J) Такъ титулуетъ себя въ данномъ декретѣ иолконой судъ, co- браншійся иь обычномъ сное.чъ составѣ: наказной полковникъ, нолк. судья, городоной атаманъ, воЙтъ u бурмистръ.

выдячы такъ великое но Бозѣ его милости uaria полковппка отцевское падъ собою милосердіе, ижъ (что) не тилко на здо- ровіо не пострадалъ, и на худобѣ пеиарушонимъ госталъ,—во вѣчпие и неуставаючіе роды зъ жопою своего поручилъ себе въ дожнвотную дому его папскому службу**.

Честь изобрѣтенія такой, повой въ Малороссіи, кабалы вСецѢао прнпадлежптъ полтавскому полковнику Ивану Искрѣ, тому самому, который семь лѣтъ спустя вмѣстѣ съ Кочубеемъ задумалъ было подставить иОгу Мавепѣ. Прежніе иолковники продавали милосердіе за меныпую цѣну.

S. Козачка, спьяна застрѣлившая работницу.

Раннею весною 1689 года козацкіе полки, вмѣстѣ съ гетманомъ, выступили въ Крымскій походъ. Ушелъ вмѣстѣ съ ними и Борзенскій козакъ Грыцько Плющенко, а дома осталась жена его Палажка съ малыми дѣтьми. Въ то время рѣдкая изъ козачекъ въ отсутствіе мужа вела себя „статечно® (благо- равумпо, воздержно), особенно въ городахъ: на баварѣ ежедневно сь ней встрѣчались кумушки да сестрички, охотницы повеселиться, звали къ себѣ или сами шли къ ней въ гости,—и изо дня въ день тянулись „бёсііды® да пьянство, а съ иьинства возникали подчасъ п другіе грѣхи. „Не статкувала®, какъ видно, u Палажка Грыцыха: она тоже въ отсутствіе мужа предалась пьянству u дошла до того, что спьяна застрѣлила свою „наймичку®.

Въ то время Борена была сотеннымъ городомъ нѣжин- скаго полка и въ ней, какъ и въ другихъ городкахъ, существовалъ „козацкій сиолне и мЬйскій® судъ, немедленно собравшійся для разслѣдованія такого неслыханнаго иростуика. За отсутствіемъ сотника, ушедшаго въ походъ, предсѣдательствовалъ въ этомъ сѵдѣ городовоЙ атаманъ, а съ пнмъ засѣдали: войтъ, „звачпое товариство® (козакн), бурмистръ и нѣкоторые изъ почетныхъ мѣщанъ. Обвинителями выступили родители убитой, нѣкто Тишко Батюта съ женой. Они съ плачемъ жаловались что ІІалажка Грыцыха, „будучи подаылою, чы въ умыслу, чьі зъ трафунку (случайно),—о томъ Богъ всемогущій знаетъ,—не- вндомо за якую прычьшу, а зъ ненадежного своего жопоцкого поступку, чого бъ ій ue годылоси чыныти, порвавшыся ДО руч- ныци (ружья), хочай пе знала, що оная була заправлена (заряжена), наймычку свою а дочку нашу власную Катерыну на смерть зъ ручныци застре.шла".

Судьи спросили ІІалажку: „Для чого ты такый злый учи- покь учинила: зъ якого ранкору (влопамятетва), або за якый выступокъ смила на смерть забыты дивчыну, наймичку свою“?

— Що жъ, панове,—впинлась ІІалажка,—грихъ мене спот- кавъ. Тилко и було прычывы—за едну фанту¹) кармазыновую старую, що удерто шматъ по.ш. Цытала-мъ: „чы то ты учы- еыла шкоду“? Тилко жъ вона, небожчыця Катерыиа, мовыла, що „я того непровыниа: не внаю и яе видаю, бо тое ще нры самомъ госнодареви (хозяинѣ), якъ до війска не йшовъ, учыны- лося удартье“. И за тую ирычыну хотила-мъ нострашыты: но- ставыла-мъ еи на тій фанти, узявшы ручныцю съ килка, а правди не знаючы, що була занравлена. Якъ звела-мъ курокъ, безъ подсыпкы опустывся, невидаты зъ чого спалило на iia- новцн, н яастрелыла-мь небожчыцю на смерть“.

Дѣло было ясно, вь дальнѣйшемъ разс.іЬдованіи ue было нужды; постановить же нриговоръно настоящему дѣлу сотенный урядъ не имѣлъ полномочій, такъ какъ уголовіше простунки, sa которые могла угрожать смертная казиь, подлежали рѣшенію высшаго суда, полкового илн генеральнаго. Боэтому ІІалажку Грыцыху, какъ „забойцю⁴*, судъ велѣлъ немедленно посадить въ тюрьму u занялся рѣшеніемъ вопроса о томъ, что сдѣлать съ трупомъ убитой Катерины.

^х) Фанта—закладъ, залогъ; очевидно, рѣчь вдеть о кармазпно- вой одеждѣ, кѣиь-то осганденной въ залогъ.

По обычаю, отчасти освоианному на предішсапіи Статута¹), не прннято было хоронить убитаго рапыие, чѣмъ свершится судъ надъ убійцей. При необыкновенной быстротѣ козацкаго судопроизводства, когда преступникъ нерѣдко судплся и даже подвергался казни не позже, какъ на другой или третій день послѣ преступленія, такой обычай не былъ очень стѣспитедь- нымъ; но если дѣло грозило затяжкой, судъ обыкновенно постановлялъ раньше декретъ о преданіи убитаго погребенію, ue ожидая рѣіпенія судьбы убійцы. Такъ было и вь настоящемъ случаѣ: принимая во вниманіе, что дѣло должно поступить на рѣшеніе высшаго суда и что трупъ въ лѣтнюю нору (дѣло происходило въ концѣ мая) нельзя долго держать, урядъ Борзен- скій разрѣшилъ его „до гробу ртпровадити'[9].

Ho при этомъ> согласно существовавшему въ Малороссіи обычаю, слѣдовало вести за гробомъ и убійцу, прикованную къ гробу жертвы. Тутъ выступили родственники Палажкн н стали просить Тышка Батюту освободить ее отъ эгой позорной церемоніи вь виду ненаыѣрснностіі совершеннаго ею проступка. Въ то время отъ воли потерпѣвшаго зависѣло многое въ участи подсудимаго, даже полное освобожденіе его отъ кары за уголовный проступокъ. И Батюта, уступая этимъ просьбамъ, оказалъ ^IiiUOCTb^u преступницѣ: „не позволилъ Грыцыхы до гробу при тѣлѣ дочки своей явне вести*, а затѣмъ, „за намовами людскими и прозбою^и Палажки, „склонился п до згоды зъ ueio[10] и заключилъ мировую, вь силу которой Грыцыха должна была напять сорокоустъ за душу убитой и кое-чѣмъ вознаградить осиротѣвшихъ родителей, а послѣдніе отказывались отъ уголовнаго преслѣдованія ея за убійство ихъ дочери.

Обо всемь эгомъ сотенный урядъ быль обязанъ донести высшему суду, именно полковому, но въ данпомъ случаѣ ооъ почему-то миновалъ эту инстанцію и непосредствеино обратился ьъ мойсковый генеральный судъ, прося у него „вауки", какъ поступить съ этой _псправой“. Отъ генеральнаго судя послѣдовала такая _гинформаціи“: такъ какъ Пялажка Грыцыха примирилась сь отцемъ убитой ею Катерины „и тое сталося зъ воли инстикгяторской (обвинителя, нстцд), того ЮКЪ и мы въ той снрави іюеднапя судомъ нашымъ не розрынаемъ. Одпакъ, гриху и пометы Божои варуючыся (остерегаясь), безъ карносты такого нростунства, мимо законъ Божій, повынность наша судовая пустытьі тую забойцю не иовелѣваегь; бо если нраво святое отдеви, который бы сына свого хотячы и пе хотлчы забывъ, указуетъ рикъ н шисть недиль у вязеню сыднты, а другый рикъ въ соборн церковномъ себе чтырикротъ на нразішкы облычаты, ’) а сеей забойцн Грыцысн, которая, подпылою (ньяною) будучы, янаты зъ зухвальства своего надъ служебкою такее окрутное (жестокое) дило нополііыла, овіпемъ (тѣмъ наче) треба карностн даты. Зачымъ абысте en дяды до внзепя, то есть до турмы, ежели на долгое вязеня способна, а ежели назбытъ прыкра (слишкомъ слаба), то въ якую комору крайную еи посадите, жебы сліота (непогода) не досаждала, де маетъ рикъ и шнсть недиль, ведлугъ права (согласно закону), за сній выступокъ сыдиты; або выну пиняжную, ровную зъ нагородою укрыижопому, нехай памь, суду, отдасть, ежели захочетъ фолкги (снисхожденія) и волносты отъ сыдинья".

ІІалажка, очевидно, предиочла уплату „вины" продолжительному заключенію, потому что спустя нѣсколько дней Бор- зенскій урядъ получилъ отъ генеральнаго судьи Михаила Вуя- хевича слѣдующее увѣдомленіе:

,.Моя ласкавіи прыятели, нане агамаие Борзенскій и пане войте тамушній зъ бурмистрами! ІІоневажъ Грыцыха,тогосвого злого учынку жалуючы, досыть тому укрывжоному отцевняабы- тои небожчыци учыныла, сорокоуста за душу еи уеднала, теды судъ нашъ, респектомъ и малыхъ еи дитей, п прыхылывгаися па прозьбу отца Грыцышына и дядька, одъ вязепя еи уволняетъ, съ которого абысте ваши милости, южъ жадного датку не вы- тягаючы, еи выпустылы и въ домъ до дитеЙ нойты и вольно мешкатм (памятаючы па грИхъ той, щобъ до покути ся добро- волне удала) позволылы. При томъ, по васъ того пмльпо xo- тячы мпты, зостаю назавше вашмостямъ всего добра змчлывымъ прыятелемъ ихъ царского пресвнтлого иелычества Войска 3auo- розского епералный судя м наказний гетманъ Мыхаилъ Вуяхе- вичъ. Зь Батурына, мая 28, 1689 року“.

9. Жестокая жена.

Убійство женою мужа нсконн почиталось однимъ нзъ самыхъ тяжкихъ преступленій и но степени уголовной отвѣтственности приравнивалось къ убійству родного отца иди .матери. Въ Литовскомъ Статутѣ опредѣлена была особая, необыкновенно жестокая, спеціальная кара за три преступленія: отцеубійство, матереубійство п убійство одного супруга другимъ. Первыя два преступленія, какъ совершенно противоестественныя, всегда были крайне рѣдки; скажемъ даже больше: ии въ уголовной практикѣ гродскихъ и магистратскихъ судовъ, насколько она извѣстна намъ нзъ актовыхъ книгъ юго-западнаго края, ни въ актахъ козацкихъ судовъ мы не прниомниаемънн одногослучая такнхъ преступленій. Ho убійство между супругами лишь благодаря доктринерству старинной юриспруденціи могло быть включено въ одну категорію съ двумя первыми преступленіями; на дѣлѣ же, по самой природѣ своей, оно далеко не такь, какъ ^,противоестественно, а неразрывность брачнаго союза, безправное положеніе замужней жешцины ii другія несовершеиства семейнаго быта могутъ создавать на каждомъ шагу достаточные поводы къ этому ужасному преступленію. Правду сказятъ, малорусская женщина ХУІ—ХУП в. в. меньше, чѣмъ всякая другая, имѣла поводовъ иосягать ua жизнь своего мужа: ея положеніе далеко пе было безправнымъ; въ случаѣ неудачнаго брака не трудно было добиться развода; наконецъ, благодаря нэвѣстнымъ свойствамъ малороссійскихъ нравовъ u характеровъ, женщина здѣсь всегда играла въ семьѣ такую роль, что чаще мужу приходилось терпѣть отъ нея, а не наоборотъ. Поэтому семейныя катастрофы были здѣсь явленіемъ чрезвычайно рѣдкимъ, почти исключительнымъ. Даже въ иравобережной дворянской средѣ (XVI—XVU в. в.), сильно уже тронутой польскимъ культурнымъ вліяніемъ и утратившей патріархальную строгость u чистоту нравовъ, съ трудомъ можно указать лишь нѣсколько случаевъ мужеубійства, въ которыхъ напрасно было бы искать выраженія какого-либо протеста противъ супружескаго гнета: преступницами обыкновенно оказывались легкомысленныя или развращенныя женщины, желавшія путемъ убійства избавиться отъ нелюбимыхъ мужей и овладѣть ихъ состояніемъ. Въ уголовной хроникѣ козацкнхь судовъ намъ извѣстенъ иока единственный случай подобнаго преступленія, имеинототъ, который мы намѣрены разсказать; но и онъ, какъ увидимъ, если и даетъ поводъ говорить о семейномъ деспотизмѣ, то жертвой такого деспотизма, во всѣхъ отношеніяхъ, долженъ быть признавъ убитый мужъ, а отнюдь не убійца жена.

Дѣло происходило въ с. Мачохахъ, недалеко отъ Пол гавы> въ первыхъ числахъ сентября 1700 года.

Жилъ тамъ нѣкій Дынысъ, бѣднякъ, не имѣвшій даже фамильнаго прозвища. ІІробурлаковавъ чею жизнь, захотѣлъ онъ подъ старость обезпечить себѣ пристанище въ семьѣ и жепился ИЛИ, какъ говорится, „ирьіставъ въ ирыймы" къ иеыолодой уже бездѣтной вдовѣ Ульянѣ БурковчихЬ, имѣвшей и хату, u грунтъ, и небольшое хозяйство. Дынысъ оказался усерднымъ, трудолюбивымъ „господаремъ", и казалось, что престарѣлой четѣ до копца дней было обезпечено спокойное н безбѣдное существованіе. Одно лишьгоре: Ульяна обладалаоднимъ изъ тѣхъ несносныхъ н для совмѣстной жизни совершенно невозможныхъ xa- ракіеровъ, о которыхъ такъ мѣтко говорить извѣстное народное нрисловье: „се така баба, що ій чортъ на маховыхъ выла.ѵь чоботы иодаваиъ”'. Безъ мѣры злая и сварливая, Ульяна сразу же обратила мужа въ батрака и въ безотвѣтную жертву всегда ей присущаго желчнаго настроепія. Вдобавокъ, была у нел пріятельница Тетяна Яцыха, такал же фурія, пьянствовавшая вмѣстѣ съ нею н почему-то постоянно вооружавшая ее противъ Дывыса. Долго бывшій бурлака _япон6сынъ^и отъ жены „маогіи бидм, досады u уничиженія", наконецъ мѣра его терпѣнія истощилась, и онъ принялъ рѣшительное намѣреніе бѣжать отъ прелестей супружеской жизни и поступить въ „шпвталь" (богадѣлыио), въ это послѣднее убѣжище сирыхъ, недужныхъ и безпріютныхъ. Ho такихъ, какъ онъ, даромъ въ „шпнталь" ве пускали, а требовали „вступного* кору грошей. Какъ ин незначительна была эта сумма, uo у бѣднаго _ягосіі6дари“, до изне* можепія работавшаго не на своемъ _ягосподарствѣ“, никогда ел не водилось, а жева ее давала и требовала, чтобы оггь раньше окончилъ уборку хлѣба и тогда уже убирался „хочъ шідъ тры чорты“.Дынысъ добросовѣстно исполнилъ и это требоваиіе,свезь хлѣбъ до иослѣдплго Ciioua въ токъ, сложилъ въ скирды и сталъ настойчиво просить жену отпустить его съ миромъ и дать ему копу грошей „для вкуилеияся въ ишыталь“ нііовуюсвиту. Ho Ульянѣ не было никакого разсчета лшшться дарового работника, и она, грубо издѣваясь надъ мужемъ, прогнала его съ глазъ и ушла въ корчму къ пріятельницѣ. Вернулся несчастный бурлака ua токъ, & тамъ стоятъ аккуратно сложенные стожки—его „кривавая ирацл^4£, нлодъ неустанныхъ его трудовъ на чужую ко- рысгь. Невыносимо горько сдѣлалось на душѣ у Дыиыса, и онъ „зъ великого жалю“, не помня себя отъ гнѣва и огорченіи> взялъ да u поджегъ эти самые стожки, а самъ натянулъ на ллечп драную свиту, нахлобучилъ шанку, махнулъ рукой и ушелъ „свитъ за очи".

Когда иадъ токомъ взвилнсь клубы дыма, сбѣжались сосѣди н стали тушить пожаръ. Прибѣжала и Дынысыха. Она сразу догадалась, чьихъ рукъ это дѣло, и неистово кричала: _яОй дотеиите. ой приведите меші того клят ого иалія, того craporo собаку". Когда пожаръ былъ уже ириту- шепъ, двое изъ сосѣдей, особенно негодовавшихъ на Ды- яыса за поджогъ, угрожавшій и ихъ усадьбамъ, сѣли на возъ и погнались за бѣглецомъ. Опи догнали Дыныса далеко за селомъ, связалн, привезли па мѣсто пожарища и первые стали бить палками. Прибѣжала затѣмъ Ульяна, схватила оглоблю н била связаннаго мужа до изнеможенія, потомъ позвала на помощь пріятельницу Тетяну и велѣла ей бить вилами. Бѣ'двыб Дыиысъ не былъ въ состояиіи выдержать такого дружнаго боя ii испустилъ духъ.

Собрался судъ для рѣшенія дѣла о такой неслыханной „злости**. Въ качествѣ истцовъ явились племянники убитаго Ka- леникъ н Пылыпъ Науменки, жители сосѣдняго съ Мачохами сельца Хведорокъ,а обвиняемыми были: УльяпаДыиыеыха,какъ „принциоалка забойства“ н помогавшіе ей:ТетлнаЯцыха,Юско Литвинъ u Павло Билыкъ. Первымъ былъ допрошенъ Юско Литвинъ, ѣздившій въ погоню за Дынысомъ. Ero снросили: „Зъ якихъ миръ и сь кымъ ты Дыныса бывь?“ Онъ отвѣтилъ:

— Иравда,ііанове,иіПмавшы ёго и ирывизши до ёготоку, я немного бывъ оного зъ Павломъ Билыкомъ,тнлко жьвышны- ною, и вдарывшы-сьмо но килка разивъ, оставыл-емъ оного, a самь пишовъ до атамана оновистыты, що ёго, Дыныса, ніПмалы и прывезлы; и колы вже зъ атаманомъ нрыЙіплы-сьмо, застали жону ёго Уляну Дыпысыху та Тетяну Яцыху, которін ёго былы: Уляна оглоблею, а Яцыха выламы, и такъ одъ того бою мало и жывъ будучы, якъ-бы годынъ въ дви чы въ тры умеръ, которого вже и розвязалы-сьмо нежывого“.

Спросилн Павла Билыка: _пчы и ты тому бою нрытомнымъ (участникомъ) бувъ?^в

— A що жъ, панове—отвѣтилъ онъ—було тое, бо якъ прывизъ ІОско зъ Педоромъ Деныса, пойманого, а я стеригъ вогню, щобъ пе росполонывся, тоди Юско веливъ меии дни вышныны вырнзаты, и такъ я, выризавшы ёму одну, а соби другую, былы-сьмо ёго потимъ, звязаного. Юско жъ до атамана шиповъ, а я стеригъ оного. Туть ирыйшла Дынысыха, а взявшы зъ стрихы оглоблю, была бго, Дыныса, тыранско. Потимъ прыйшла Тетяна Яцыха, u мало вже жывого заставшы, тежъ была выламы, допытуючыся: „за що ты, мовытъ, aiufi сине, на мене маешь за злс и говорышъ, будто ты черезъ мене не маешь мешкаты зъ жопою своею?" И явь вже прыйщовъ Юско въ атаманомъ, застали Дьіныса тидко що живого, одвакъ вже не говоривъ, который тоіо жъ часу и Богу душу отдавъ.

Тетяну Яциху сиросилн: „За що ты Дыныса была?" Она сказала:

— Правда, паяове, що была мъ ёго, бо винъ иа мене бувало все говоритъ, будто черезъ мене зъ жоною своею мешкав» не маетъ, м за тое ёго зъ кнлыса разивъ палицею ударыда; бо жоиа ёго Уляиа, прыйшовнш до мене, сказала менн: „врывезлы, мовытъ, н того старого собаку, ворога вашого, коториЙ о тоби а о мени много чынывъ обговору ii веславы. Будетъ мене пямя- таты: частонала мъ ёго оглоблею добре; ппйды и ты а свого жалю помстыся надъ старымъ псомъ". Послухавши іи, пншла до току и была-мъ ёго палицею, тилко не одъ мене смерть ёго иостыгіа.

Сама Девысыха Ульяна ограничилась короткимъ объясненіемъ:

— За тое я ёго была, що винъ мое добро, пашню въ току завалввъ. Тнлво жъ того бою ue я, нанове, початкомъ: Лыт- вынъ зъ Павломъ впочатку, скоро ёго нрыиезлы, ніймавши, били въ дви налыци.

Спрошены были въ заключеніе u свидѣтели, очевпдцы происшествія. Они показали:

— Юско впочатку зъ Павломъ Биликомъ были въ дви палыци, нерестаючы, и колы просывъДынысъ пыты,10скознову веливъ ёго наиоваты иалицямы, и насъ заставлявъ биты, але жъ ми ёго биты не хотнли; тодн Юско знову зъ нимъ же, Павломъ, ёго, Дыоыса,былы.Потиыъирыйшла, жопа ёго, Дины- сова, н изявши оглоблю, была ёго оглоблею нещадно; а по ніП Яциха ириіішла а, взявши выла, оного жъ била. A Юско, вндячы, що вже Дынысъ кончится, иишовъ до атамана, и вже зъ атаманомъ прыйшовшы, живого Дыныса не засталы, але вмерлого вже рознязали.

Судъ нашелъ, что дѣло вполнѣ выяснено „и жадного болшъ доводу не потреба, нонеиажъ сами обжалованный злость свою ua себе BU8uaju Прежде всегосудьи ностановнли,чтобы тѣло убитаго, остававшееся, какъ всегда, до производства судебнаго слѣдствія не похороненнымъ, было предано землѣ ,,подлугъ звычаю", затѣмъ приступили къ составленію приговора относительно Ульяны Дынысыхы. нрнзпанноЙ виновной въ му- жеѵбіЙствѣ, и ея случайныхъ помощников*. Справившись съ Литовскимъ Стагутомъ, нашли въб артык. 11-го разд. прямое предписаніе, что жена, умертвившая „доживотного пріятеля своего, не толко горломъ маетъ быти карана, але u почтивость и всю маетность тратить, а тоею карностью гапебною (позорною) мает», быти карана: по рыику волочачы, клѣщами тѣло торгати, а потомъ въ мѣхъ скуривыб (кожаный), всадивши до него пса, кура, ужа и кошку, зашити и где найглубей до воды втопнтн; тымъ же тежъ обычаемъ п помощники маютъ быги караны“. Слѣдуетъ замѣтить, что этотъ слишкомъ сложный и вычурный родъ казни едва ли примѣнялся и въ самой Литвѣ, но крайней мѣрѣ на Волыни извѣстные намъ процессы о мужеубійствахъ оканчивались обыкновенною смертною казнью отъ руки палача; тѣмъ меньше этотъ родъ казни могъ примѣняться въ лѣвобережной Малороссіи. He остановились Iia немъ и члены полтавскаго полкового суда: „А ионеважъ (читаемъ далѣе въ декретѣ) въ насъ того обычаю ue заховують, теды, запобигаючы мы такій злости, абы промежъ людьми, а ззлаща межи малженствомъ, оная не миожылася. якая па Уляну Дынысыху показалася, що вона, не намитаючы на иочтывость стану малженского u жадного никблы пошанованя мужеви своему не чынячы, овіпемъ (а напротивъ) завше его нры старости унычыжала, зъ дому его гоняла, а наосгатокъ, якъ зъ инквизиціи показалося, свыты еднон и копы грошей для нкуплепяся вь шпыталь ёму не дала, и тымъ злость взпштывшы, що винъ пашшо свою знпалывъ, о смерть ёго зъ помощниками своимы приправила,—маеть вона подлугъ нынѣшиего декрету кнпьмы но рынку волочена и клищамы тор- гаоа, а ваостатокъ маеть смертелне четвертованемъ скарана бута сама одна, а иомощныкы eii иовывни головщыну кревнымъ Дынысовымъ платыгы н выну панскую и врядовую“.

Постановляя этотъ суровый ириговоръ. судьи не могли не сознавать, что въ данномъ преступленіи, въ сущности, не было

преднамѣреннаго убійства, а было лишь причниеніе жестокихъ побоевъ въ состояніи я&иальчнвости, вызванной опрометчивымъ поступкомъ самого пострадавшаго; вотъ почему остальные участники преступленіи подверглись легкой карѣ, какая положена была за неумышленное убійство, между тѣмъ какъ Ульяна Дынысыха, въ сущности не болѣе ихъ виновная, была присуждена къ лютой казни, назначенной въ законѣ за предумышленное мужеубійство. Ho судыі въ этомъ случаѣ могли невольно поддаться тому тягостному и крайне невыгодному для подсудимой впечатлѣнію, какое было ироизведено раскрытой при слѣдствіи картиной отношеній Дынысыхы къ ея покойному мужу, н въ своемъ приговорѣ они явнлись какъ бы мстнтелями за всѣ уннженія и иоруганія, какія териѣлъ несчастный Ды- нысъ отъ злой жены.

10.