Победоносцев новый поворот в своей судьбе.

Мать Константина Петровича осталась одна в Москве в своей семейной обители в Хлебном переулке. Но жила она после отъезда младшего сына недолго. В сентябре 1867 года Елена Победоносцева скончалась.

О том, как жил Победоносцев в эту пору, какие настроения в себе носил, он описал 12 февраля 1868 года в письме к Екатерине Федоровне, дочери поэта Тютчева: "Благодарю вас от сердца, добрейшая Катерина Федоровна, что вы про меня вспомнили и написали мне. И я тотчас ответил бы вам, когда бы письмо пришлось в тихую минуту. Но последние эти дни были для меня днями усталости. Вы знаете эту петербургскую нездоровую усталость от пустоты и принуждения, когда день проходит и спрашиваешь себя: что я делал? с кем и что я говорил? о чем я думал? А я так впечатлителен, что иногда один обед, на котором придется быть, наполняет целый день усталостью - утром от ожидания, вечером от оставшегося дурного вкуса. Не поверите, как мало нынче осталось свежести и интереса во всем, что видишь и слышишь, - кажется, все это слышал, все это видел столько раз прежде - и всегда одно и то же. Вообще, кажется, уставать мне нельзя от выездов, потому что у меня их очень немного, и, может быть, оттого именно они, когда случатся, сильно утомляют меня. Что касается до моей Кати, то она и совсем почти не выезжает - выезды нам и не по средствам, и ее утомляют очень - она не осмотрелась еще в обществе и едва ли когда усвоит себе искусство говорить обо всем и со всеми - она умеет говорить только вдвоем и еще не понимает возможности поднимать и спускать петли светского разговора...

Чем я занимаюсь здесь официально, в этом и себе самому не умею хорошенько дать отчета. Веры нет у меня в то дело, которое обязан здесь делать, и оттого положение мое тяготит меня. Успокоиваешься только на том, что не я этого хотел - а меня призвали. Но похоже на то, как будто по пустыне странствуешь. А по своей воле - я занят теперь печатанием своей книги о гражданском праве, - которую надеюсь скоро выпустить в свет. Затем примусь печатать перевод "Подражания", который окончен уже совершенно. Петербург не люблю я по-прежнему - душно в здешнем воздухе, очень душно: до того, кажется, все измельчало здесь - и дела, и люди, и манеры, и формы общежития. Оглядываюсь на Москву - и не поверите, с какой тоскою, - все еще не могу привыкнуть к мысли о том, что старое гнездо мое опустело и охладело. А нового гнезда - Бог не дает еще завести нам с женою, и кажется нам иной раз, что мы странствуем - в землю обетованную, и душа просит той же веры, какая была у Авраама, когда он ждал до самой смерти исполнения слова Божия!"

Под "книгой о гражданском праве" Победоносцев имел ввиду первый том своего "Курса гражданского права". Он вышел в свет в конце марта 1868 года*(898). 13 апреля того же года юридический факультет Московского университета, рассмотрев заявление исправляющего должность экстраординарного профессора В.Н. Никольского "об ученых достоинствах нового труда почетного члена М[осковского] у[ниверситета] К.П. Победоносцева", на основании § 113 Университетского устава "единогласно постановил ходатайствовать пред Советом об удостоении г. Победоносцева степени доктора юридических наук по отделу гражданского права"*(899).

В тот же день Совет университета утвердил Победоносцева в докторской степени. Спустя пять дней - 18 апреля - ректор Баршев направил в адрес нового доктора гражданского права соответствующий диплом*(900). Константин Петрович отвечал 24 апреля благодарственным письмом: "Милостивый государь, Сергий Иванович! Получив почтеннейшее письмо Вашего Превосходительства, и приложенный при оном диплом на звание доктора гражданского права, поспешаю принести Вам искреннюю благодарность за доброе Ваше расположение, в том письме выраженное.

За два с небольшим месяца до этого - 19 февраля 1868 года - Победоносцев был назначен сенатором, присутствующим во 2-м департаменте Сената и возведен в чин тайного советника. 28 ноября того же года он был переведен в Гражданский кассационный департамент.

В 1871 году Константин Петрович сблизился с Ф.И. Тютчевым. 22 сентября Федор Иванович писал Екатерине Федоровне: "Вчера, дочь моя, у меня с Победоносцевым был длинный и задушевный разговор о тебе, он очень тепло к тебе относится и жалуется на твое молчание. Он как будто собирается тебе написать. Я довольно часто вижусь с ним и с его очень милой и умной женой"*(902).

Победоносцев давно был дружен с семьей Тютчевых, особенно с Анной Федоровной. С Федором Ивановичем его сближало одинаково критическое отношение к современному им русскому обществу и к политике императора Александра II. Они оба считали ее чуждой русским интересам. В одном из своих писем (от 1 декабря 1870 г.) Тютчев писал, что в России господствует "абсолютизм, включающий в себя "черту самую отличительную из всех - презрительную и тупую ненависть ко всему русскому, инстинктивное, так сказать, непонимание всего национального"*(903). В письмах к сестрам Тютчевым Победоносцев не скрывал своего отрицательного отношения к тому, как Александр II проводил реформы.

Пока был жив цесаревич Николай Александрович, Победоносцев только с ним связывал свои надежды на появление в России истинно национального государства - государственной власти, служащей русским интересам.

В 1868 году Победоносцев сообщал Анне Федоровне: "По понедельникам и субботам бываю у цесаревны (Марии Федоровны. - В.Т.), - она очень добра и проста по натуре; но - Боже мой, - как дети в пустыне живут они, как овцы, бродящие без пастыря, и иногда сердцу бывает больно смотреть на них".

Завершив преподавание законоведения цесаревичу Александру Александровичу, Победоносцев не прекратил с ним общения. В письмах к его высочеству Константин Петрович регулярно рекомендовал ему для прочтения ту или иную книгу. Причем выбор литературы был не случайным. Так, в письме от 28 октября 1869 года Победоносцев рекомендовал наследнику престола книгу Нила Попова "Россия и Сербия"*(906), 24 ноября того же года он советовал Александру Александровичу прочитать книгу историка М.П. Погодина по остзейскому вопросу*(907), 5 октября 1873 года Победоносцев сообщал великому князю, что послал ему в Крым опубликованный в журнале "Русский вестник" роман Мельникова-Печерского "В лесах"*(908). 14 мая 1876 года будущий русский царь получил от своего наставника рекомендацию прочитать рассказ Н.С. Лескова "На краю света"*(909). А в письме от 12 октября 1876 года Константин Петрович советовал цесаревичу познакомиться с другим примечательным произведением. "Позволяю себе послать Вашему Высочеству книжку. Не знаю верно, любите ли Вы читать по-английски, но прошу Вас усердно прочесть в этой книжке первую, прекрасно написанную статью о германском флоте.

Помимо рекомендаций прочесть ту или иную книгу, Победоносцев нередко давал в письмах к будущему императору советы по управлению Российским государством. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти, - наставлял он Александра Александровича 12 октября 1876 года. - Не думайте, чтобы подчиненные Вам власти себя ограничили и поставили на дело, если Вы себя не ограничите и не поставите на дело. Где себя распустите, там распустится и вся земля. Ваш труд всех подвинет на дело, Ваше послабление и роскошь зальет всю землю послаблением и роскошью, - вот что значит тот союз с землею, в котором Вы родились, и та власть, которая Вам суждена от Бога. Не верьте, когда кто станет говорить Вам, что все пойдет само собою в государстве, и что на том или другом положении или законе Вы можете успокоиться. Это неправда. Придет, может быть, пора, когда льстивые люди, - те, что любят убаюкивать монархов, говоря им одно приятное, - станут уверять Вас, что стоит лишь дать русскому государству так называемую конституцию на западный манер, - все пойдет гладко и разумно, и власть может совсем успокоиться. Это ложь, и не дай Боже истинному русскому человеку дожить до того дня, когда ложь эта может осуществиться"*(911) (выделено мною. - В.Т.). "Мое глубокое убеждение, - внушал Победоносцев великому князю Александру Александровичу в 1877 году, - что у нас в России всего более дорожить надо нравственным доверием народа, верою его в правительство. Народ приходит в уныние и тоску, когда не чувствует правящей силы, - Боже мой, как это важно! У нас в России, нет другой движущей силы, кроме единства народа с правительством в нравственном сознании"*(912).

1 января 1872 года Победоносцев был назначен членом Государственного совета по департаменту гражданских и духовных дел, то есть получил возможность, как он сам о себе писал, "высказывать вслух всем свои мнения по государственным вопросам, - мнения, коих никогда ни от кого не скрывал"*(913). Правда, Константин Петрович довольно быстро разочаровался в Государственном совете. По свидетельству окружавших его людей, он неоднократно высказывался об этом учреждении резко отрицательно - например, заявлял, что его надо бы на замок запереть, и ключ бросить в Неву, или же признавался в том, что ему надоело слушать болтовню на заседаниях Государственного совета. В одном из писем 1878 года к Е.Ф. Тютчевой Победоносцев писал, что члены Государственного совета "продают правду жизни и твердые ее начала - на пошлейшие аргументы либеральных начал, и всякий раз оглядываются - не сочла бы нас Европа за варваров!". По его словам, они "что угодно готовы разрушить, от чего угодно отказаться, что угодно принять, лишь бы блестели лоском европейской биржи!"*(914) В 1880 году он жаловался Екатерине Федоровне, как тяжко ему "сидеть между людьми, отрешившимися от преданий, потерявших смысл государственный, желающими только сбросить с себя бремя ответственности, пустить куда-то в свободное пространство - в так называемое общество важнейшие функции государственной власти". И "все эти тенденции расслабленного эгоизма, - констатировал Победоносцев, - прикрываются и оправдываются фразами, формулами истасканного либерализма"*(915).

У членов же Государственного совета славившийся своим критичным умом и широкой образованностью профессор вызывал невольное уважение. А.Ф. Кони вспоминал впоследствии, что большинство выступавших на заседаниях Госсовета постоянно смотрели в сторону Победоносцева, "жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения или сочувствия тому, что они говорили, подделываясь под взгляды... "великого инквизитора", как они его заочно называли"*(916).

24 апреля 1880 года император Александр II назначил К.П. Победоносцева обер-прокурором Святейшего синода, оставив его при этом на должностях сенатора и члена Государственного совета. В обер-прокурорские функции входил контроль за назначениями тех или иных лиц на епископские и митрополичьи кафедры, а также на профессорские должности в духовных учебных заведениях. Победоносцев сделался, таким образом, фактическим руководителем русской православной церковной организации.

Новая, более высокая, должность не обрадовала его. "О, подлинно страшное дело власть, и те, кто желают ее, не ведают, что глаголют, - восклицал он в письме к Е.Ф. Тютчевой, грустно замечая при этом: - Я всегда смотрел на нее как на бедствие, зная, что во власти надо потерять свободу и быть всем слугою. Поддерживают меня вера в святость призвания и надежда на живые силы"*(917).

Восшествие на императорский престол Александра III после убийства 1 марта 1881 года Александра II усилило роль Победоносцева в политической жизни Российской империи, хотя он остался в прежних своих должностях и был лишь повышен в чине: 17 апреля 1883 года он стал действительным тайным советником. На целую четверть столетия - срок и по тем временам огромный - Победоносцев сделался одной из самых влиятельных фигур в русской политической элите. И это при том, что самой этой элите он остался чужд. За десятилетия жизни в Санкт-Петербурге он так и не смог сродниться с его сановно-чиновным миром. Более того, зловредность этого города стала ощущаться им еще острее. "Бедлам и центр разврата на всю Россию"*(918), - такими словами назвал он Санкт-Петербург в письме к С.А. Рачинскому, написанном 30 июня 1882 года.

В.В. Розанов, лично знавший Победоносцева и хорошо понимавший его одиночество среди сановников империи, пытался объяснить этот феномен и пришел к весьма оригинальному выводу. "Для всякого, кто имел малейшее к нему прикосновение, - писал он вскоре после кончины Победоносцева, - не может быть никакого сомнения, что его невозможно поставить и оставить в ряду действительно темных людей политики, вроде известного австрийского Меттерниха: у тех был какой-то врожденный мундир, какая-то мундирность душеустроения, которая отталкивает от них человечество. "Не наш, не наш!" - есть восклицание над их гробом, роковое, самое мучительное, если оно раздается из уст человечества. Над гробом Победоносцева хочется сказать другое, примирительное слово. Я знаю, как встанут на дыбы против этого слова все, кто лично его не знал и просто по этому незнанию не могут судить. Мундир на него был только надет, притом - со стороны. И хотя Победоносцев нервно ненавидел общество и общественность и в этом отношении иногда произносил слова удивительной дерзости, но уже по их темпераменту и вообще по отсутствию в нем лукавства, хитрости, двуличия, притворства, заискивания, по этому свободному прекрасному в нем духу "он был наш!"... Плоть от плоти общества, литературы, скажу необыкновенную вещь - улицы... Бывают случаи, что дитя улицы, уличный волчонок доброю феею или ангелом судьбы своей бывает перенесен во дворец, в аристократию, в золотые и раззолоченные круги; и всю-то жизнь он стоит угрюмо среди них, кусается, презирает, бьется. Мне решительно и определенно известно, что раззолоченную среду вокруг себя, эту нашу бюрократию, он всегда и нескрываемо презирал. С некоторыми министрами, тоже весьма богомольными, он не хотел иметь никакого дела, несмотря на все их заискивание... Но фея отделила волчонка рано и от улицы: видя ее только издали, как грязь, прилипающую к колесам своего экипажа, - он презирал и ее далеким, непонимающим, отвлеченным презрением"*(919).

Политическое значение Победоносцева слегка пошатнулось после смерти императора Александра III и восшествия на престол Николая II. Однако новый император так же, как и прежний, был учеником Победоносцева: в течение двух лет и восьми месяцев - с 11 октября 1885 по 10 июня 1888 года - он слушал его лекции по юридическим наукам и наставления в политике, читавшиеся каждую пятницу по два часа в Гатчинском дворце. И слушал, как отмечал сам Константин Петрович, "с интересом и живостью"*(920). Поэтому в целом положение Победоносцева в сановной иерархии Российской империи осталось очень влиятельным и при новом императоре. Но мудрый старик понимал, что правительство в новых условиях бессильно остановить ход событий, влекущий Россию к революционной катастрофе. "До чего доживут - общество и правительство, - писал он 19 июля 1900 года в письме к С.А. Рачинскому. - Удивительно думать, как и те, и другие помешались на служении идолу свободы. Ужасаются анархии и анархистов, но говорят: что же делать - свобода! И на мысль не приходит, что это не борьба идеи с идеей, а борьба с эпидемией, с заразой, которая охватывает тысячи и миллионы душ, распространяемая тою же непререкаемою свободой - свободой всяческого делания, всяческой речи, и особливо свободой печати: и дух захватывает, когда думаешь о несчастной России"*(921).

С каждым годом нового царствования у Победоносцева все меньше оставалось надежд на то, что России удастся избежать катастрофы. В декабре 1904 года он делился своими горестными предчувствиями с П.И. Бартеневым: "Бог отнял у людей разум. В 1881 году можно было надеяться - теперь ни в ком нет опоры"*(922). "Я чувствую, что обезумевшая толпа несет меня с собою в бездну, которую я вижу перед собой, и спасения нет"*(923), - писал Константин Петрович 25 декабря 1904 года С.Ю. Витте.

Издание 17 октября 1905 года "Манифеста об усовершенствовании государственного порядка", вменившего в обязанность правительства "даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов", показало Победоносцеву, что его опасения начали оправдываться. 19 октября он подал в отставку с поста обер-прокурора Святейшего синода. Оставшись после этого лишь членом Государственного совета, Константин Петрович больше не принимал сколько-нибудь заметного участия в политической жизни русского общества. В его судьбе наступила пора подведения итогов.

В 1906 году митрополит Волынский Антоний (Храповицкий), неоднократно испытывавший на себе гнев со стороны Победоносцева в то время, когда он был обер-прокурором Святейшего синода, счел необходимым в ответ "на наглые выходки газет" высказать ему "свое высокое уважение и благодарность". В письме к Победоносцеву, которое было опубликовано в газете "Волынские Епархиальные ведомости" (1906. N 24), преосвященный Антоний написал: "Промыслу Божию угодно было ставить меня в такие положения по отношению к людям, пользовавшимся вашим доверием, что я часто навлекал на себя ваше неудовольствие; кроме того, мои взгляды на церковь, на монашество, на церковную школу и на патриаршество не могли встретить в вас сочувствия и одобрения; однако при всем том, я никогда не мог сказать по отношению к вашей личности слов укорительных или враждебных: так непоколебимо было мое к вам уважение. Я чтил в вас христианина, чтил патриота, чтил ученого, чтил труженика. Я сознавал всегда, что просвещение народа в единении с церковью, начатое в 1884 году, исключительно благодаря вам и вами усиленно поддерживавшееся до последнего дня вашей службы, есть дело великое, святое, вечное, тем более возвышающее вашу заслугу церкви, престолу и отечеству, что в этом деле вы были нравственно почти одиноки... Вы подняли над грамотной Россией свет Божественной Библии, распространили слово Божие по дешевой цене на всех наречиях православных племен России и иных отдаленных стран... Вы убедили лучшего из покойных царей наших приказать строить православные храмы в православном их архитектурном благолепии, а не в безобразном виде еретических капищ... Вы умели ценить снедающую ревность о Боге под мужицкими зипунами, под бешметами учителей из крещеных инородцев. Вы отыскивали ревнителей веры и Церкви и не стыдились учиться у смиренных тружеников провинции - Рачинского и Ильминского - в то время, когда царь России имел вас своим главным советником, а Европа знала вас как просвещеннейшего профессора и общественного деятеля... Вы не только служили, вы подвизались добрым подвигом. Вы не были, однако, сухим фанатиком государственной или церковной идеи: вы были человеком сердца доброго и снисходящего, как и все три государя, которым вы служили. Люди бедные, или скорбящие духом, люди споткнувшиеся находили сердечный отклик в вашем сердце. Вы не отступали перед страхами человеческими, но часто отступали перед слезами. Быть может, даже иногда погрешали против принципа, подчиняясь жалости, но не погрешали этим против Господа Иисуса Христа. Вопреки заявлению наших презренных врагов, форма и буква закона не были для вас высшим доводом: горячая и убежденная просьба склоняла вас на изъятие во имя милосердия. Особенно ценно в вас было то, что вы верили в человеческое раскаяние и исправление: в 1883 году вы простили одного раскаявшегося семинариста-революционера, а в 1898 году он был епископом, и таких случаев было много за время вашей службы"*(924).

После того, как Победоносцев был назначен обер-прокурором Синода, ему предоставили в пользование казенный дом по адресу: Литейный проспект, 62. В этом довольно большом - в 40 комнат - особняке прошли последние годы его жизни. Он принимал здесь писателей, ученых, композиторов, художников, государственных деятелей, простых посетителей*(925). В гости к Победоносцевым часто приходили дети его добрых знакомых или просто соседей по улице или ученики Екатерины Александровны, преподававшей в Свято-Владимирской женской церковно-учительской школе, открытой в 1889 году в память 900-летия крещения Руси при Святом Владимире с целью подготовки учительниц для церковно-приходских школ Петербургской епархии. Своих детей у Победоносцевых, к большому огорчению и мужа, и жены, так и не появилось. 9 июня 1897 года кто-то подкинул к дверям их квартиры девочку. Победоносцевы крестили ее, назвав Марфой, и взяли на воспитание. 11 апреля 1902 года Константин Петрович получил высочайшее разрешение на удочерение Марфы с правами потомственного дворянства*(926).

Среди соседских детей, часто посещавших Победоносцевых в конце 90-х годов XIX - в первые годы XX века, была ставшая впоследствии знаменитой Лиза Пиленко. В своих воспоминаниях об этих посещениях она писала: "Победоносцев страстно любил детей. Поскольку я могла судить, он любил вообще всяческих детей - знатных и незнатных, любых национальностей, мальчиков и девочек, - вне всяких отношениях к их родителям. А дети, всегда чувствительные к настоящей любви, платили ему настоящим обожанием. В детстве своём я не помню человека другого, который так внимательно и искренне умел бы заинтересоваться моими детскими интересами. Другие люди из любезности к родителям или оттого, что в данное мгновение я говорила что-нибудь забавное, слушали меня и улыбались. А Победоносцев всерьёз заинтересовался тем, что меня интересовало, - и казался поэтому единственно равным из всех взрослых людей. Любила я его очень и считала своим самым настоящим другом".

Весной 1906 года повзрослевшая и задумавшаяся о смысле жизни Елизавета Юрьевна Пиленко пришла к своему другу с пилатовским вопросом: "Константин Петрович, что есть истина?" Победоносцев улыбнулся: "Милый мой друг Лизонька! Истина в любви, конечно. Но многие думают, что истина в любви к дальнему. Любовь к дальнему - не любовь. Если бы каждый любил своего ближнего, находящегося действительно около него, то любовь к дальнему не была бы нужна. Так и в делах: дальние и большие дела - не дела вовсе. И настоящие дела - ближние, малые, незаметные. Подвиг всегда незаметен. Подвиг не в позе, конечно. А в самопожертвовании, в скромности". Лиза была разочарована таким ответом. Его мудрость она поймет четверть века спустя, и после этого всю себя отдаст служению Богу и людям.

Когда Елизавета уезжала из Петербурга, Константин Петрович писал ей письма. Она долго потом помнила одну строчку из них: "Слыхал я, что ты хорошо учишься, но, друг мой, не это главное, а главное - сохранить душу высокую и чистую, способную понять все прекрасное". Елизавета Пиленко выполнила завет своего мудрого друга: многое утратила в жизни и в конце концов и саму жизнь, но душу - "высокую и чистую" - сохранила.

В 1906 году пятнадцатилетняя Елизавета, писавшая стихи, пришла поговорить о жизни к Александру Блоку. Поэт ответил на ее настроения стихотворением: "Когда вы стоите на моем пути, / Такая живая, такая красивая, / Но такая измученная, / Говорите всё о печальном, / Думаете о смерти, / Никого не любите / И презираете свою красоту - / Что же? Разве я обижу вас? / О, нет! Ведь я не насильник, Не обманщик и не гордец, / Хотя много знаю, Слишком много думаю с детства / И слишком занят собой. / Ведь я - сочинитель, / Человек, называющий всё по имени, / Отнимающий аромат у живого цветка. / Сколько ни говорите о печальном, / Сколько ни размышляйте о концах и началах, / Всё же, я смею думать, / Что вам только пятнадцать лет. / И потому я хотел бы, / Чтобы вы влюбились в простого человека, / Который любит землю и небо / Больше, чем рифмованные и нерифмованные / Речи о земле и небе. / Право, я буду рад за вас, / Так как - только влюбленный / Имеет право на звание человека".

В 1910 году Елизавета Пиленко полюбила социал-демократа Дмитрия Кузьмина-Караваева, вышла за него замуж, но жила с ним всего три года. Второй ее брак - с Даниилом Скобцовым - также не стал вечным. В 1927 году она ушла от мужа, а после развода с ним в 1932 году постриглась в монахини и приняла имя матери Марии. Именно под этим именем Елизавета Пиленко стала известной культурному обществу современной Европы. Она жила во Франции и не покинула эту страну даже после того, как туда пришли немецкие фашисты. Матери Марии не удалось избежать ареста и заключения в концлагерь. 31 марта 1945 года она приняла мученическую смерть в одной из созданных на территории Германии фабрик по уничтожению людей под названием "Югендлагерь".

Судьба избавила Победоносцева от тяжкой участи наблюдать гибель России, которую он и предчувствовал, и предсказывал. Он умер 10 марта 1907 года, не дожив двух месяцев и одиннадцати дней до своего восьмидесятилетия. Прах его был захоронен у церкви во имя Введения во храм Пресвятой Богородицы, находившейся на территории Свято-Владимирской церковно-учительской женской школы. В 1932 году рядом с ним была похоронена и его жена Екатерина Александровна Энгельгардт*(927).

* * *