Социальный элемент

В теории и законодательстве вопрос о психическом отношении лица к социальному элементу деяния представляется сравнительно простым в тех случаях, когда в законодательном определении преступления указаны и элемент, и отношение деятеля к нему.

Сложнее, когда в законодательном определении преступления указан социальный элемент, но не определено отношение лица к нему (к незаконности обыска, к тому, что — при контрабанде — перемещаемые через государственную границу предметы изъяты из обращения, и т. д.), или же отношение определено, тогда как сам социальный элемент не указан (при умышленном убийстве, которое предполагает лишение другого человека жизни—«а», следовательно—смерть этого человека — «г», тогда как вопрос об «антиобщественности» способа достижения результата вызывал споры и продолжает обсуждаться).

Учитывая некоторую кажущуюся неопределенность законодательства в этой области, следует ясно сказать, что социальный элемент присутствует—явно или предположительно — в определении любого преступления по советскому уголовному праву.

Этот вопрос имеет важное политическое значение, о чем свидетельствует история. Мы имеем в виду, в частности, полемику, развернувшуюся в русской дореволюционной литературе по вопросу о средствах или спосо

бах совершения преступления. Характерно, что она относится к тому периоду прошлого столетия когда, по определению В. И. Ленина, как в пору расцвета просветительной философии XVIII века на Западе, «все общественные вопросы сводились к борьбе с крепостным правом и его остатками»', одним из которых был судебный и полицейский произвол.

По мнению Н. С. Таганцева, «положительное воздействие» на правоохраненный интерес, иными словами, сточки зрения уголовного права, причинение ему вреда посредством действия «может быть выполнено всякими средствами...». Он утверждал, что ни законодательство, ни теория не знают «классификации средств на законо-противные и непреступные»2. За способом действия Н. С. Таганцев не признавал никакого юридического значения.

Противоположным образом высказался по этому вопросу другой русский криминалист—Д. Чебышев-Дмитриев. Он считал, что «нельзя в большинстве случаев видеть преступление в правонарушении, совершенном не тем способом, который имел в виду закон запретить под страхом уголовного наказания... Уголовное правосудие имеет своим объектом волю не безнравственную, а преступную, избравшую такие средства для нарушения права, которые считаются законом за особенно безнравственные или за особенно вредные или опасные, и признаются преступными...»3. «Закон, — писал Чебышев-Дмитриев,—не признает преступными множество путей, которыми столь же верно достигается правонарушение, как и действиями преступными»4.

Принявший участие в этом споре И. Фойницкий сумел разглядеть его политическое значение- Присоединяясь к Д. Чебышеву-Дмитриеву, И. Фойницкни предлагал считать способ действия одним из существеннейших условий преступления. Он обосновывал это предложение ссылками на «священные интересы личной свободы» и на необходимость разумной экономии кара-

' В. И. Ленин, Поли. собр. соч., т. 2, стр. 520. 2 Н. С. Таганцев, О преступлениях против жизни по русскому праву, 1870, т. 1, стр. 233.

•' Д. «Ц еб ы ш ев-Дм и тр не в, О покушении, 1866, стр. 27. 4 Т а м же, стр. 118—119.

167

тельных мер и «доброго согласия суда с обществом, которому угрожает величайшая опасность, если суд, оставив принадлежащее ему поле внешних фактов, начнет постановлять свои приговоры по началам моральной оценки...»'.

Советское уголовное законодательство почти с самого начала его существования отличало стремление к определенности запретов—к точному обозначению элементов, выражающих социальный характер преступного деяния.

По мере того как страна все больше входила в условия «прочной и твердой власти» и основной задачей становилось «не военное подавление, а управление», дальнейшее развитие в направлении «осуществления большей революционной законности»2 выразилось — в области уголовного права—в издании Уголовного кодекса РСФСР 1922 года и в том же году уголовных кодексов других советских республик.

Нормы, содержавшиеся до этого в различных законодательных актах, инструкциями циркулярах, переработанные и дополненные новыми нормами, были теперь

1И. Фойницкий, Мошенничество по русскому праву, ч. 2, 1871, стр. 86. Правда, эти ссылки были в дальнейшем использованы Фойницким для обоснования выводов, буржуазная направленность которых не вызывает сомнений. Доказывая, например, что лицо, «всего лишь» умолчавшее об истине, не может отвечать за мошенничество, так как на умолчавшем не лежит юридической обязанности говорить правду, он подчеркивал, что знание — это «такой же капитал, как материальное имущество», ввиду чего государство должно предоставить лицу «известный простор в пользовании своими знаниями», не вынуждая лицо сообщать их «каждому встречному» (там же, стр. 9). Эти рассуждения—характерный пример того, как буржуазные идеологи, на уровне общих соображений убедительно отстаивающие интересы общества, при решении конкретных вопросов стремятся извлечь из этих соображений «буржуазную пользу».

2 В. Н. Ленин, Полн. собр. соч., т. 36, стр. 197; т. 44, стр. 328, 329.

168

I .

^

согласованы друг с другом, изложены в определенном порядке и приведены в систему. Это обстоятельство само по себе в большой мере способствовало усилению определенности положений уголовного законодательства, в частности его Особенной части.

Конечно, процесс этот не протекал безмятежно л беспрепятственно. На его развитии сказывались особенности политической обстановки в стране в различные периоды жизни Советского государства. Иные тенденции возникали время от времени и в теории советского уголовного права-

К более раннему периоду относится известный проект угловного кодекса без Особенной части, подготовленный Институтом советского строительства и права при Коммунистической академии. Выступая с обоснованием этого проекта на I Всесоюзном съезде работников советского строительства и права, Н. В. Крыленко заявил. что принцип: «нет преступления—нет наказания без указания о том в законе»—является «буржуазно-лицемерным», а деление преступлений на отдельные составы —схоластическим'. Принцип точных составов преступлений объявлялся пережитком буржуазной идеологии и во Введении к самому проекту2.

Новый кодекс, подчеркивалось во Введении, «должен дать в руки судье-пролетарию вместо .прежнего прейскуранта преступлений... лишь ориентировочный перечень...»3. Достоинством такого подхода признавалось то, что «ориентировочный характер так называемых «составов» преступлений... дает... возможность быстро видоизменять их в зависимости от потребностей классовой борьбы»4-

4 «Три проекта реформы Уголовного кодекса», тезисы доклада Н. В. Крыленко на I Всесоюзном съезде работников советского строительства и права, 1931, стр. 8, 17.

'Там же, стр. 45.

3 Т а м же, стр. 47—48.

* Та м.же, стр. 27.

169

Практически это означало, что признавалось общественно опасным и должно было влечь применение мер «прямого подавления» или «принудительно-воспитательного воздействия» всякое действие, «содержащее угрозу прочности пролетарской диктатуры», или «препятствующее укреплению и развитию социалистического строительства», или «дезорганизирующее складывающийся порядок общественных отношений строящегося социалистического общества»'.

К последующему периоду принадлежит получившая известность статья В. С. Тадевосяна «К разработке проекта Уголовного кодекса СССР»2. Автор исходил из необходимости «создать такой уголовный кодекс, который максимально соответствовал бы требованиям нового периода развития советского общества и государства». Имея в виду требования простоты и ясности языка кодекса, В. С. Тадевосян считал, что в нем нет надобности давать определения общеизвестных понятий, таких, как вина, кража, должностное лицо. Все знают, что такое кража, а вот если определить ее как тайное похищение чужого имущества, «то сейчас же возникают новые вопросы». Не объяснив, почему так происходит при попытке определить «общеизвестные понятия», автор рекомендует в таких случаях воздерживаться «от неизбежно расплывчатых, неточных, а следовательно, и неправильных определений, от которых мало пользы для практики».

' «Три проекта реформы Уголовного кодекса», тезисы доклада Н. В. Крыленко на 1 всесоюзном съезде работников советского строительства и правда, 1931, стр. 49.

2 ^Советское государство и право» 1954 г. № 4, стр. 72—80.

170

Ту же программу, построенную по принципу: «хочешь спастись от дождя — прыгай в реку», В. С. Тадевосян рекомендует и для Особенной части. Образцом изложения составов в желательном обобщенном виде автору представлялся Указ от 4 июня 1947 г. Краткость и немногостатейность — вот достоинства кодекса. Он не должен страдать «громоздкостью, сложностью, ненужной и непонятной детализацией составов преступлений...».

Как и в других областях, в сфере общественных отношений устойчивость, упорство, закономерность определенной тенденции развития особенно отчетливо проявляются в случаях, когда ей приходится преодолевать и когда она успешно преодолевает противоположные тенденции, взгляды и настроения. Так произошло и в рассматриваемом случае: при проведении законодательной реформы 1958 года тенденция развития в сторону большей определенности уголовноправовых запретов возобладала над другими тенденциями и получила более полное, чем раньше, и многостороннее выражение.

Уже сам по себе отказ от применения уголовного закона по аналогии, осуществленный Основами уголовного законодательства вопреки возражениям со стороны ряда юристов', имел большое значение.

Так как по ранее действовавшему законодательству уголовный закон мог применяться по'аналогии только к деяниям, прямо им не предусмотренным, то и в условиях действия аналогии преступление могло определяться как общественно опасное деяние, предусмотренное уголовным законом—прямо или в общих, родовых чертах. Что же изменилось в этой области в связи с принятием в 1958 году новых Основ? Очевидно, то — и это часто упускается из виду, — что по действующему законода-

' В. С. Тадевосян, цит. статья, стр. 75, 76; А. Н. Васи л ь-е в, К вопросам проекта УК СССР, «Советское государство и пра во» 1954 г. № 7, стр. 119—120.

171

тельству деяние может влечь уголовную ответственность только в том случае, если оно прямо, следовательно, во всех его социальп о-ю риднчески существенных элементах, предусмотрено уголовным законом. Это — с одной стороны.

С другой — отказ от применения уголовного закона по аналогии, даже с учетом только что высказанных соображений, мог бы остаться по существу декларацией, если бы он не имел своим «продолжением» такое построение законодательных определений преступлений, при котором специфический характер и степень общественной опасности преступных деяний и выражающие и определяющие ее элементы получили бы возможно более точное, «тесное» выражение. Иначе деяние, прямо предусмотренное законом, могло бы оказаться чрезмерно широким, а его определение недостаточно определенным.

Надо сказать, что республиканский законодатель правильно оценил значение отказа от аналогии для построения законодательных определений преступлений. Из многих примеров в этом плане приведем лишь один, относящийся к определению посягательств на социалистическую собственность.

По действующим уголовным кодексам республик ответственность предусматривается не за хищение, как это имело место по Закону от 7 августа 1932 г. и Указу от 4 июня 1947 г., а за совершение хищения в той или иной форме—в форме кражи, грабежа, разбоя, присвоения, растраты, мошенничества и т. д. Согласно формулировкам закона для того, чтобы признать лицо виновным в хищении, необходимо установить, что оно совершило в отношении социалистического имущества кражу, грабеж, разбой и т. д. Бесспорное положение о том, что хищения не существует вне определенных форм, в которых это преступление только и может осуществляться, ранее имевшее характер преимущественно теоретического обобщения, теперь получило санкцию законодателя и решающее значение для квалификации.

Вполне естественно, что Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 31 марта 1962 г. указал судам на необходимость «обращать серьезное внимание на выяснение форм и способов хищения и на установление других обстоятельств, от которых зависит правильное

решение вопроса об ответственности виновного, квалификация его действий и назначение меры наказания»'. Мы полагаем, что это указание в полной мере относится и к составу хищения в особо крупных размерах (ст. 93' УК РСФСР), так как в условиях действующего законодательства «особо крупные размеры» представляют собой обстоятельство, квалифицирующее все ту же кражу, грабеж, присвоение, растрату и т. д.

Эта общая тенденция развития не могла не найти выражения и получила подтверждение в советской теории уголовного права. Исследователи стали уделять больше, чем до этого, внимания выявлению специфики преступления по сравнению с другими формами человеческого поведения. Н. ф. Кузнецова подчеркивает, что эта специфика выражается в общественной опасности преступного действия, причем, так как действие понимается как элемент объективной стороны, имеется в виду его объективная общественная опасность2.

Подчеркивая, 'что социальные признаки всякого действия определяются тем, что оно совершается в обществе и оказывает положительное или отрицательное воздействие на имеющие общественное значение процессы и явления, В. Н. Кудрявцев замечает, что преступление как общественно опасное действие, противоречащее системе социалистических общественных отношений, имеет «особую, специфическую антиобщественную сущность...»3. Он пишет далее, что в рамках общей характеристики преступления как общественно опасного деяния «вполне правомерно рассматривать и объективную опасность самого способа действия, которым причиняется вредный результат4». Основную опасность преступного действия В. Н. Кудрявцев видит «именно в возможности причинения вреда охраняемым законом общественным отношениям...»5.

Отдавая себе отчет в значении этой проблемы, теоретики вновь и вновь возвращаются к ней. Н. Ф. Кузнецова специфику причинности в уголовном праве усматривает в

1 «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1962 г. № 3.

2 Н. Ф. Кузнецова, Значение преступных последствий, М., 1958, стр. 12, 13 (выделено автором).

3 В. Н. Кудрявцев, Объективная сторона преступления М 1960, стр. 68. г ^ , ,

4 Т а м же, стр. 98.

5 Т а м же, стр. 99.

173

том, что «причинная связь всегда устанавливается между общественно опасным действием или бездействием и вредными последствиями». Поэтому там, «где поведение лица не является общественно опасным в широком понимании (по нашей терминологии — антиобщественным. — Авторы), исключается самая постановка вопроса о причинной связи в уголовном праве»'.

В свое время А. Н.Трайнин убедительно показал, что и материальные, и формальные преступления причиняют вред общественной ценности — объекту. «Нет посягательства,—писал он,— если нет объекта, так как в этом случае не на что посягать, и в одинаковой мере нет посягательства, если объекту не причинено ущерба, ибо в этом случае субъект не посягает»2.

Мы видим теперь, что для того, чтобы посягнуть, субъект должен совершить опасное, антиобщественное действие. Чтобы причинить вред, причиняющее действие должно быть вредным. Безвредное действие вреда причинить не может.

В материальных преступлениях опасность, вредность действия свидетельствуется самим фактом наступления вредных последствий. Поэтому в этих случаях законодатель обычно не указывает на опасный характер самого действия: таковой подразумевается.

Однако теория не довольствуется этим. Стремясь создать «двойное обеспечение» против возможности вменения в вину «вредных последствий безвредного действия», она иной раз подчеркивает, что убийство или телесные повреждения—это предусмотренное уголовным законом, противоправное лишение жизни другого человека или причинение вреда его здоровью3.

' Н. Ф. Кузнецова, Преступление и преступность. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора юрид. наук, М., 1968, стр. 7.

2 А. Н. Т р а и н и н. Состав преступления по советскому уголовному праву, М., 1951, стр. 191.

3 «Советское уголовное право. Часть Особенная», М., 1965, стр. 149, 169; сУголовное право. Часть Особенная», М., 1936, стр. 161, 180. Правильнее было бы говорить об опасности или антиобщественности способа причинения смерти или нарушения анатомической целости или физиологической функции тканей или органов тела. Иначе трудно ставить и решать вопрос о субъективном отношении лица к характеру способа; интересно, что, когда авторы того же учебника Особенной части 1966 года переходят к рассмотре-

В формальных преступлениях вредность действия обозначается в самом законодательном определении преступления—в общем виде через «незаконность» или в более конкретном—путем указания на самовольность, ложность, применение насилия или отсутствие уважительных причин для бездействия. Если бы законодатель поступал иначе, было бы возможно уголовное преследование за производство любого обыска, распространение о лице любых сведений, любое половое сношение и т. д.

В тех случаях, когда этого не делает законодатель или когда законодатель делает это недостаточно четко, необходимый социальный элемент вводится в определение теорией или же судами в практике применения закона. Так, вымогательство в ст. 148 У.К РСФСР определяемся как требование передачи имущества под угрозой насилия, оглашения позорящих сведений или истребления имущества- Закон не говорит о том, что это требование само по себе должно быть противозаконным. Однако теория считает необходимым включить указание на противозаконность требования в определение вымогательства, имея в виду, что, например, требование вернуть взятые взаймы деньги, даже если оно подкреплено угрозой огласить позорящие должника сведения,не составляет общественно опасного деяния'.

Необходимость включения в законодательное определение преступления или выявления в нем социального элемента определяется также соображениями, непосредственно связанными с темой настоящего исследования. При отсутствии или невыявленности этого элемента нельзя ставить вопрос не только о причинении, о чем было сказано выше, но и об умысле или неосторожности в смысле уголовного права. Нельзя сознавать общественно опасный характер действия, которое не является общественно опасным. Нельзя предвидеть общественно опасные вредные последствия неопасного, безвредного действия. Эта простая истина с особенной очевидностью видна на примере неосторожности: нельзя обязать человека пред -

нию субъективной стороны убийства, они говорят о сознании виновным общественно опасного характера своего действия или бездействия (стр. 162).

' <Уголовное право. Часть Особенная». М., 1966, стр. 280.

175

видеть вредные последствия действия, которое само по себе не является вредным.

Бесспорно, опасность действия свидетельствуется фактом причинения им вреда; однако вред от опасного действия по тем или иным причинам может и не наступить. Однако, когда действие причиняет вред, этот последний всегда представляет собой материализацию качества опасности действия, и лицо не может ни предвидеть, ни быть обязанным предвидеть наступление вреда, если оно не сознает или не должно и не может сознавать этого качества.

Значение этой стороны дела по достоинству оценил законодатель ЧССР, который в § 4 и 5 Уголовного кодекса 1961 года определил, что преступление признается совершенным умышленно, если, в частности, лицо «желало способом, предусмотренным в настоящем законе, нарушить или поставить под угрозу интерес, охраняемый настоящим законом», и по неосторожности, если, в частности, оно «сознавало, что может способом, предусмотренным в настоящем законе, нарушить или поставить под угрозу интерес, охраняемый настоящим законом, но без надлежащих оснований надеялось, что такое нарушение или поставление под угрозу не свершится».

К тому же выводу о необходимости выявления социального элемента в законодательном определении преступления мы приходим, подходя к делу с позиций до-казывания умысла. Нет смысла пытаться доказывать и нельзя доказать, что лицо предвидело или должно было и могло .предвидеть неизбежность, вероятность или возможность причинения вреда и желало причинить вред, если не доказано, что оно сознавало или в соответствующих случаях должно было и могло сознавать антиобщественный, опасный характер самого действия.

Можно, как правило, считать, что субъект предвидел или должен был и мог предвидеть возможность гибели людей в результате нарушения правил безопасности производства, если доказано, что он сознавал или должен был и мог сознавать, что он находится во взрывоопасном цехе. Сказав, что «стрельба из огнестрельного оружия в условиях города опасна», мы, как указывает В. Н. Кудрявцев, подчеркиваем опасность способа действия, «определенной формы поведения, могущей по

влечь несчастный случай»1. Но с этим связан и процессуальный вывод: доказав, что стрельба производилась в условиях города, мы получаем основания для постановки вопроса о вменении несчастного случая стрелявшему в вину. Такие основания, однако, могут иметь место и при стрельбе в иных условиях, скажем, в лесу пли Б поле, например при стрельбе по невидимой цгли. Такая стрельба, кстати сказать, запрещенная правилами производства охоты, также опасна. Поэтому доказанность того, что субъект производил стрельбу такого рода, может обосновать вменение ему в вину общественно опасных результатов его поведения2.