§ 9. Сведение диалектического противоречия к антиномии (антиномизм)

В наблюдаемом на поверхности явлений человеческого позна­ния «конфликте» между формально-логическим принципом не­противоречивости и его нарушительницей — категорией проти­воречия — противоположную «легальному» дистинктивизму «сто­рону» принимает концепция, удерживающая и осмысливающая эту категорию в неразрешенной форме, — антиномизм.

Хотя дистинктивизм оформился как особая концепция до­вольно поздно (о причинах этого см. в гл. II), его стихийная неразвитая форма и первооснова столь же древня, как и прочие формы обыденного сознания. «Дело в том, что вообще каждому сознанию смутно предносится единство противоположностей. Но обыденный способ представления, не доходящий до осознания разумного, при этом всегда удерживает противоположности врозь друг от друга...»^[50]. Философская культура — культура чистого теоретического мышления, поднявшаяся до своего са­мосознания, — должна была уже с момента своего возникнове- гия выступить в роли критика рядомполагающего рассудка. Если люди не преодолевают этого ограниченного горизонта, то «они не понимают, как расходящееся согласуется с собой...»^[51]. «Все отделять друг от друга — есть неискусный способ рассуж­дения неразвитого, нефилософского сознания. Заставить все распадаться, это ведь — полнейшее исчезновение мысли, ибо мысль как раз и есть соединение идей» ^[52].

Процесс вычленения и осознания в философии категорий диалектического разума на протяжении многих эпох мог совер­шаться еще лишь как опосредствованный отрицанием рассудоч­ного способа мышления (который и поныне остается почти без­раздельно господствующим в сознании абсолютного большинст­ва людей). Тем самым само утверждение диалектических форм было еще в негативной зависимости от несобственной, неадекват­ной основы, подвергаемой отрицанию. Это неизбежно до тех пор,

пока положительные науки либо еще не отпочковались от еди­ного комплекса научно-философского знания, либо, отпочковав­шись, носят описательно-эмпирический или рассудочно-метафи­зический характер.

Поскольку формы диалектического разума выступали в пре­вращенной рассудочной форме, философия должна была перво­начально лишь демонстрировать, как рассудочные категории при попытке их осмысления сами себя отрицают, т. е. демонст­рировать саморазложение метафизического способа мышления. Это была «самокритика» рассудка, еще не способная последо­вательно очистить и переплавить его категории в диалектиче­ские. Такая «диалектика», скованная негативной зависимостью от недиалектического мышления и занятия его отрицанием, по­лучила название отрицательной.

Результаты, полученные «отрицательной» диалектикой, при­обретали и положительное значение. Они превращались в поло­жительную концепцию уже в античную эпоху, поскольку фило­софия апеллировала к тому целому, одной лишь стороной кото­рого было рассудочное мышление, — к духовной культуре как нерасчлененному единству — и выступала как его самосознание» Дальнейшим шагом на этом пути было обращение к эстетиче­скому и -утверждение диалектики в полухудожественной фор­ме —в противовес механической омертвленности рассудка. На­конец, высшим достижением, какое только возможно в пределах философии как «науки наук», явился синтез всей истории «отри­цательной» диалектики, диалектики духовной культуры и роман­тической диалектики. Этот синтез суждено было осуществить Гегелю, впервые сознательно нарисовавшему общую картину диалектически понятых категорий.

Поскольку обогащенное философской культурой мышление «спасало» от позитивного рассудка утраченную им категорию противоречия, постольку оно в противовес рассудку, ухвативше­муся за разрешенность противоречия, удерживало неразрешен- ность последнего. Поэтому противоречие берется как антино­мия — как неразрешенное и не нуждающееся в разрешении, а адекватным, специфическим, достаточным и единственно воз­можным способом, каким оно высказывается,'в речи, признается формальная антиномия, не испорченная никакими притупляю­щими ее остроту «поправками...».

Родоначальник диалектики Гераклит Эфесский нарисовал картину проникнутого деятельной борьбой противоположностей; гармонического «космоса», схватив его целостность как всеоб-

іцее, как Хбуод^[53]. Диалектические формы у него выступают в том первоначальном и неповторимо гениальном, еще не расчле­ненном синкретизме, для характеристики которого очень подхо­дят слова Гегеля, восторгавшегося Гераклитовым «прекрасным, наивным, детским способом говорить истинно об истине»^[54]. У Эфесца мы находим высказывания, в которых он именно с, по­мощью формальной антиномии выражает постигнутое им взаи­мопроникновение взаимноотрицающих моментов единого нача­ла: «В одни и те же воды мы погружаемся и не погружаемся, мы существуем и не существуем». Конкретное тождество изобража­ется как художественный образ и высказывается в поэтическом афоризме. Движение в его понятии постигнуто как непосредст­венное живое противоречие, которое выражается просто как антиномия: «изменяясь покоится»^[55].

Гераклит еще не был и еще не мог быть представителем «от­рицательной» диалектики. Его афоризмы удивительно проница­тельны, но они тотчас же теряют все свои достоинства, как толь­ко их пытаются аналитически развернуть или же дополнить, подобно тому как миниатюрное, но законченное художественное произведение не терпит ни изъятия у него каких-либо компози­ционных элементов, ни привнесения дополнительных деталей. Эти афоризмы выражали мудрость универсального воззрения их автора, но оказывались непригодны для методологического их применения. Когда в истории философии были сделаны первые шаги на пути активного применения ^фористически-фиксиро- ианных диалектических противоречий, они обнаружили лишь свои отрицательные, разрушительные функции. Такова «отрица­тельная», апор истине с кая диалектика Зенона Элейского,

У Элейца диалектические противоречия утрачивают художе­ственный характер, но одновременно теряют силу как онтологи­ческие определения; они сводятся к чисто негативным орудиям, ( помощью которых разрушается весь мир будто бы лишь види­мого многообразия, движения и т.

Однако лишь в форме такого как бы возвратного движения философская мысль приходила к постановке великих проблем (в этом отношении Зенон — предшественник кантовской столь же «отрицательной» «трансцендентальной диалектики»).

Изгнанное элейцами из сферы онтологии за его неразреши-

мостъ антиномическое противоречие стало достоянием чисто субъективнойдиалектики. Диалектика превращается в метод ценой утраты ею объективности, — в метод, который выступает как искусственное изобретение субъекта, как искусство двигать­ся не внутри сферы истины, а на подступах к ней и вокруг нее. В этой субъективной диалектике противоречие еще более засты­вает в неподвижной, рассудочной форме, будучи орудием рас­судка, применяемым против него самого. Такова диалектика Со­лдата (и отчасти Платона), с одной стороны, и софистика, — с Другой.

У Сократа противоречие получает активное методологиче­ское применение именно в его полемической диалектике, в «иро­нии» и «майевтике». Однако для него это была необходимая разрушительная работа, устранявшая преграды на пути к истине как нравственной цели — к «всеобщему», для достижения ко­торого важно сначала разоблачить ложное обыденное «знание» и убедиться в том, что «ничего не знаешь».

Иной характер приобрело противоречие в эристике софистов: у них полемический характер субъективной диалектики выро­дился в полнейший языковый формализм. Будучи «пролетария­ми умственного труда», интеллигентами-идеологами, выступав­шими в качестве «продавцов товаров для души» — своих и чужих мнений (как говорил Платон), софисты обратили поле­мические противоречия в чистое средство, выхолостив их объек­тивное содержание. У них диалектическое противоречие сводит­ся к своему языковому феномену, к голой формальной антино­мии и тонет среди путаницы сознательно нелепых противоречий, возникающих из подмены понятий и игры слов.

Платон отчасти продолжает тенденцию субъективной, «со­кратической» диалектики. Но вместе с тем Платон пошел дальше. Он «внес в объективную диалектику Гераклита элей­скую диалектику^[57], представлявшую собой внешнее дело субъ­

екта, обнаруживающего противоречия»^[58], т. е. попытался дать синтез объективной и субъективной диалектики, еще не возвы­шаясь, однако, до постижения в полной мере их тождества и оставаясь все еще в пределах онтологии. За сократовским поле­мическим противоречием Платон уже сумел разглядеть более глубокую «полемику» «объективной сущности с самой собой — диалектику в «Идеях»^[59].

Однако Платон не постигает диалектическое противоречие как разрешающееся и воспроизводящееся, а лишь дает ему вы­ступить в форме неразрешенной антиномии. Такая «диалектика приводит лишь к отрицательному результату»^[60]. Ибо у него предметы только как принадлежащие к эмпирическому миру и как не исчерпываемые «Идеями» заключают в себе противоречия в духе гераклитовской диалектики. В теоретических же опреде­лениях (объективно-логических), вычлененных и удержанных лишь в качестве идеальных, — в «Идеях» — те же противопо­ложности не вступают в противоречия друг с другом.

Античная антиномистская диалектика даже у Платона еще остается в пределах того онтологического воззрения, которое со­ответствует еще не расчлененной научно-философской системе знания. Только прогресс положительных наук привел к тому, что проблема диалектического противоречия была поставлена в прямую зависимость от исследования той познавательной спо­собности мыслящего субъекта, в которой противоречие получает форму методологического обнаружения своей всеобщности. Однако от того момента, когда это было сделано, до момента, когда такая способность была понята в ее предметных опреде­лениях, т. е. как объективная форма рационального мышле­ния, — прошла еще не одна историческая эпоха...