§ 2. Антиномия понимания и объяснения в юридической науке

Гносеологическая субъект-объектная оппозиция в гуманитарном мышле­нии подверглась основательной критике в прошлом столетии представителями философской герменевтики, феноменологии, экзистенциализма.

ность к формализации, унификации подходов к социальной жизни присущи пра­ву и правовому мышлению в значительно большей степени, чем иным регуля­тивным системам. Рассмотрим научное правовое мышление в контексте объяс­нения и понимания как взаимодополнительных познавательных процедур.

В конце XIX века формируются новые направления в философии, которые обосновывали методологическое различие “наук о природе” (естественных наук) и “наук о культуре” (гуманитарных наук). В. Дильтей, Г. Зиммель и неогегелья­нец Б. Кроче исходили из того, что общественные науки исследуют не природ­ные объекты - “мертвую природу”, а “живую душу”, составляющую в совокуп­ности себе подобных общество, и что нельзя, анализируя человеческую деятель­ность, отправляться от тех же методологических принципов, из которых исходит астроном, изучающий движение небесных тел¹.

науках является понимание (интерпретация), в естественных науках - познание (объяснение).

Здесь нельзя не упомянуть и методологическую позицию Виндельбанда, разделяющего науки на объясняющие, устанавливающие под именем законов общие суждения, “из которых могут быть выведены как отдельные случаи все особые качества, состояния, виды деятельности и отношений отдельных вещей”, и исторические, констатирующие, что “отдельные люди или народы находились в тех или иных отношениях, совершали те или иные действия, испытали ту или иную судьбу”¹. Науки, которые подобно физике, химии или биологии стремятся к обобщениям воспроизводимых и предсказуемых явлений, Виндельбанд назы­вает “номотетическими”, в отличие от наук “идиографических”, ставящих целью описание индивидуального.

В соответствии с критической философией Виндельбанда и Риккерта по­литические и правовые явления не представляют собой тех везде и всюду повто­ряющихся событий в пространстве и времени, к каким принадлежит, например, факт движения, изучаемый в механике.

Как отмечается в философской литературе, неокантианцы несколько свое­образно понимали различие между науками о культуре и науками о природе, ис­ходя из того, что различие это проводится не по предмету, а по методу^[412][413]. Напри­мер, Г. Риккерт полагал, что предметом исследования и тех и других является

бесконечное интенсивное и экстенсивное многообразие явлений эмпирического мира, упорядочиваемое с помощью логических средств - понятий, отличающих­ся в вышеуказанных сферах познания принципами образования. В отличие, на­пример, от физики, “история рассматривает действительность с совершенно иной точки зрения и пользуется совершенно иным методом... История может пытать­ся изображать действительность не таким образом, чтобы при этом имелось в виду общее, но лишь таким образом, что при этом имеется в виду частное, так как лишь частное действительно происходит”^[414]. В естествознании процесс обра­зования понятий происходит посредством обобщения (генерализации) эмпири­ческого материала и установления закона, которому подчиняется определенная совокупность явлений. В науках о культуре, имеющих целью познание частного, индивидуального, также не обойтись без образования общих понятий и общезна­чимых суждений, однако эти понятия являются средством, а не целью. Ведь ис­следователь культуры выделяет не то, что естествоиспытатель, то есть не общее для всех (изучаемых объектов), а значимое для всех (изучающих субъектов).

Последнее обстоятельство стало причиной многочисленных споров и дис­куссий, в ходе которых ряд ученых делали совершенно радикальные выводы по поводу своеобразия социальных наук. Б.А. Кистяковский, рассматривая вопрос о критериях научности правового знания, приводит цитаты, их смысл можно пере­

дать следующим образом: прежде чем приниматься за исследование какой-либо сферы общественной жизни, следует избрать себе какой-нибудь социальный идеал или ценность в качестве цели, а затем уже сообразно с ним решать все со­циально-научные вопросы. В частности, Н.К. Михайловскому принадлежит сле­дующее суждение: “Не восхищаться политическими фактами и не осуждать их можно, только не понимая их значения... Социолог... должен прямо сказать: же­лаю познавать отношения, существующие между обществом и его членами, но кроме познания я желаю еще осуществления таких-то и таких-то моих идеалов, посильное оправдание которых при сем прилагаю”’.

Обобщая изложенное выше, можно сказать, что и неокантианцы, и Диль- тей справедливо указывали на то, что социальные науки имеют дело с подвиж­ным и изменчивым миром человеческих отношений, в котором социальные связи не вытекают из предыдущих событий, а строятся на экспликации субъективных человеческих целей и побуждений. Возникновение и жизнь последних нельзя рассматривать аналогично естественным природным процессам, так как ценно­сти относятся не к миру сущего, а к миру должного, к миру человеческой свобо­ды.

Здесь в качестве возражения может служить указание на “логику ценно­стей и норм”, на то, что ценностное познание существует и развивается по своим логическим канонам. Однако следует дифференцировать основания ценностей и их соотношение как различные вопросы. Словосочетание “ценностное познание” представляет собой своего рода оксюморон, так как познание традиционно пред­полагает разделение субъекта и объекта - субъект познает объект. Однако в слу­

чае, если предметом мышления являются ценности и нормы, вести речь о субъ- ект-объектном противостоянии нельзя: оценка предполагает отношение субъекта к мыслимому с позиции должного. Переход же от суждений о сущем (субъекта об объекте) к суждениям о должном (субъекта о том, каким должен быть объект) некорректен¹.

А.А. Ивин указывает: “Утверждение и его объект могут находиться между собой в двух противоположных отношениях: истинностном и ценностном”^[417][418]. Ес­ли в первом случае отправным пунктом сопоставления выступает объект, и уст­ранение всего субъективного считается обязательным, то во втором случае об­ращение к субъекту является ключевым, так как ценность - соответствие объекта требованиям, стандартам, планам, целям субъекта.

Понимание и объяснение - разнокачественные операции мышления. Как уже говорилось, объяснение, являясь дедуктивным умозаключением, в котором одна посылка - общее утверждение в виде универсальной связи вещей, напри­мер, какой-либо закон природы, а другая - утверждение о начальных условиях существования того или иного явления, используется успешно в естественных науках. В то же время понимание, также выглядящее как дедуктивное умозаклю­чение, в котором первой посылкой является утверждение о том, что должно быть, - оценка, а меньшей посылкой выступает также начальное условие, напри­мер, в виде конкретной ситуации, события, действия, используется в социальных науках.

отличие от объяснения, понять событие - означает установить цель или смысл социального действия того или иного субъекта — идет ли речь о человеке, толпе, классе, обществе.

Объяснение же исходит из того, что все явления в социальной действи­тельности, как и в природе, детерминистски между собой связаны. То есть объ­яснение исходит из причинности социальных явлений. “Объяснить событие - значит показать, что оно должно было произойти. Это значит представить его как следствие некоторой причины, иными словами, как частный случай закона”¹.

Как мы уже указывали выше, одной из догм позитивизма является методо­логический монизм, т.е. идея единообразия научного метода независимо от раз­личия областей научного исследования. Позитивизм в юридической науке обязан своим происхождением в том числе и “успехам” точных наук, не допускающих в ходе объяснения оценки, субъективного фактора, в то время как целевая дея­тельность не предполагает каузальности. Научное же объяснение является в ши­роком смысле “каузальным”^[420][421].

Например, когда ученый говорит о возникновении права как способе раз­решения конфликтов, он, на первый взгляд, объясняет появление права. Если же присмотреться внимательнее, то мы увидим, что объяснение это основано на по­пытке понять, телеологически осмыслить, наделить смыслом такое социальное явление, как право. В самом деле, из того обстоятельства, что в повседневной жизни правовед встречает право как инструмент профилактики или механизм мирного решения споров и противоречий, вовсе не вытекает вывод о том, что в различных культурах право является закономерным итогом появления конфлик­тов. Аналогично можно говорить и о тех суждениях, которые приписывают в ка­честве причин, породивших право, - появление классов и классовой борьбы (Маркс и Энгельс); “волчью” человеческую природу (Гоббс); возникновение ча­

стной собственности (Локк) и т.д. Заметим, что теории возникновения права представляют собой одновременно и виды правопонимания, различные подходы к существу (природе) права, что еще раз подтверждает квази-объяснительный характер рационального научно-правового мышления.

Наделение политико-правовых явлений субъективным смыслом незаметно, поскольку во всем многообразии эмпирических фактов невольно отбираются те, которые отвечают ожиданиям исследователя, в соответствии с последними он еще и интерпретирует данные факты. При этом ценностная позиция начинает иг­рать фундаментальную роль.

Например, славянофилы, желая доказать ценность, своеобразие и само­бытность российской государственности и правовой культуры, считали, что факт принятия Православия сделал русского человека терпимым, не властолюбивым, добродетельным и т.д. Понимая право как правду, социальную справедливость, они отмечали следующие черты характера русского человека: кротость, смире­ние, непротивление власти, жалость к преступникам, альтруизм, великодушие и др., которые в фокусе правовой оценки представляют собой такие качества, как скованность или стеснительность по отношению к своим субъективным правам, апелляцию к высшей правде и справедливости в конфликтах и спорах, а не к фор­мальным предписаниям закона, требование судить по правде, а не по закону и т.д.

Западники в соответствии с их долженствовательными идеалами и жела­нием показать российскую историю темной и мрачной, а также ориентацией на западные идеалы правопорядка иначе интерпретировали влияние православия: оно якобы сделало русского человека пассивным в социально-политическом плане, отдалило Русь от “цивилизованного человечества” и т.д. При этом рус­скую правовую культуру они называли отсталой, низкой, неразвитой и т.д., вы­глядевшей действительно таковой на фоне безоглядного западноевропейского правового индивидуализма. На примере данной дискуссии наглядно проявляется зависимость всякого социального познания от ценностной позиции ученого и его интуиции. Особенно это видно в исторических исследованиях, основывающихся на интерпретации, или истолковании, исторических событий. Уместно в этой

связи согласиться с И.Ю. Королевым: “Известная социальная роль программиру­ет возможность индивида собирать, сортировать и осмысливать информацию с точки зрения определенного людского сообщества”¹.

Например, одни историки права видят в Московском государстве феода­лизм, другие - нет; одни усматривают в истории России признаки классовой борьбы, другие полагают их незначительными и т.д. Все зависит от индивиду­ального понимания понятий, которыми оперирует ученый (“право”, “феода­лизм”, “классовая борьба” и т.д.)^[422][423]. Называя строй удельной Руси феодальным, историк проводит аналогию между западноевропейской историей государства и русской историей. Но ведь аналогия в случае нетождественности явлений, а со­циальные события никогда не тождественны, основана на интуиции, а история каждого государства отличается индивидуальными особенностями.

Это касается не только истории государства и права, но и теории, так как именно она дает понятийный инструментарий историку, использующему эти по­нятия для описания исторических процессов. Исследователю кажется, что он, анализируя ряд государств, выделяет общие черты и закономерности их разви­тия, хотя в реальности происходит наделение мнимого объекта особыми качест­вами. Например, представление о государстве как о разумном изобретении лю­дей, с помощью которого они решают свои юридические споры, а все остальное время находятся в состоянии “гражданского общества”, в теории государства со­храняется и по сей день. “Неотъемлемые права человека”, “общественный дого­вор” и тому подобные ценности Просвещения мыслятся в качестве объективно существующих явлений. Например, В.Я. Любашиц отмечает: “Гражданское об­щество - объективная реальность. Его не может ни поглотить, ни ликвидировать какой-либо политический режим”^[424]. Отсюда можно сделать вывод, что это необ­ходимый закон социального развития государства, его вечный спутник. Но это

означает, что гражданское общество было и в Московском государстве, и в Рос­сийской империи, что это — необходимый компонент государства талибов, ис­ламских государств с их сакрализацией власти и вообще всех возможных. Но ес­ли содержание этой категории, согласно автору, “включает в себя всю совокуп­ность неполитических отношений в обществе”, то откуда взяться “гражданскому обществу”, например, в идеократических государствах, таких как Китай или Се­верная Корея, где политическое не отделяется от нравственного и традиционного начала и где понятие политического приобретает совершенно иной смысл. Заб­вение того, что все политические и правовые понятия - продукты определенной культуры, и приводит к подобным подстановкам собственных убеждений на ме­сто высказываний о сущем, точнее, происходит подмена должного сущим.

Приведем типичный пример зависимости теоретических позиций от субъ­ективных предпочтений ученого. В одной из статей, посвященных очень тонко­му и сложному с методологической точки зрения вопросу - описанию правовой жизни находящегося на определенной культурно-исторической дистанции обще­ства, русскому этносу было отказано в правовом развитии. Автор пишет: “Пре­пятствия, чинимые общиной развитию частного интереса, частной собственно­сти, мешали формированию личностного начала и в конечном счете развитию русской правовой культуры... Носителем чувства права, свободы, правовой культуры выступает первоначально (да и в дальнейшем тоже), как правило, класс собственников”¹. По нашему мнению, с автором можно согласиться лишь в том случае, если с правом отождествить его западную традицию. Мы разделяем мне­ние о том, что русский этнос не знал права в том смысле, в каком его знали франки или древние римляне, но в этом и заключается его духовная самобыт­ность. Ведь западная правовая культура и западная традиция права - это лишь одна из версий, фрагмент становления и развития права вообще. Стабильность правопорядка в Советском Союзе вряд ли может быть поставлена под сомнение, несмотря на то, что класс собственников напрочь отсутствовал. История Совет-

ской России в таком понимании права оказывается выпавшей на время из исто­рии права. Показательно то, что статья А.П. Семитко начинается со следующего суждения: “Становление и развитие русского права, русской правовой культуры происходило по общим законам, присущим становлению и развитию любого права, любой правовой культуры”¹. Как видим, имеет место все та же вера в су­ществование неких объективных законов развития социального мира, в нашем случае - права^[425][426].

Особенно наглядно невозможность полной объективации правовых явле­ний обнаруживает себя в приложении к методам юридической этнологии и ан­тропологии. Ведь если попытаться подходить к исследованию права в жизни тех или иных народностей, этнических групп и общностей с позиции собственного правопонимания, то правовых норм там можно и не найти. Аналогично тому, как в притче М. Поллнера инопланетный социолог, для того чтобы составить ин­формацию о социальной жизни землян в качестве материала, собирал также со­циологические журналы, можно сказать, что ученый-юрист, анализируя право­вую жизнь других народов, должен в качестве одного из правовых явлений вы­брать для изучения и юридическую науку того культурно-исторического обще­ства^[427]. Хотя, если оставаться предельно строгим, все что он там изучит, будет лишь его собственный правовой опыт, обретающий предметный смысл и поня­тийное оформление благодаря непроницаемости чуждого мыслителю социокуль­турного мира.

Примечательна в этой связи дискуссия, развернувшаяся в юридической науке около сорока лет назад по вопросу о том, обладает ли юридическая наука возможностью конструировать и формировать систему права, несмотря на объ­ективный и, следовательно, независящий от воли людей характер последней.

В качестве типичной конструкции натуралистической теории права высту­пала аксиома, или тезис, об объективном характере системы права. В.Д. Сорокин

отмечает: “Система права складывается отнюдь не произвольно, а под воздейст­вием определенных объективных закономерностей, в конечном счете, экономи­ческих законов. Если объективна причина, то логично предполагать, что объек­тивно и следствие... Объективность системы права проявляется в том, что она не может быть сконструирована или построена законодателем произвольно, вне за­висимости от действующих в данном обществе закономерностей”¹.

Аналогичный взгляд на систему права как явление объективное распро­странен и в современной литературе.

Такой взгляд вполне логично приводил некоторых авторов к утверждению о том, что в процессе научного исследования систему права нельзя построить, создать и сконструировать. Роль науки виделась им в том, чтобы “изучить сис­тему права, исследовать объективно существующие между правовыми нормами связи и на этой прочной основе установить классификацию отраслей права”^[428][429]. Иными словами, задачей теории права являлось, в первую очередь, описание правовых явлений, так как “если признать, что система права существует объек­тивно, то задачей науки права будет отыскать, выявить отрасли права, сущест­вующие независимо от нашей воли”^[430]. Если же систему права можно конструиро­вать, то утверждения о ее объективности лишены оснований.

Их оппоненты показывали, что система права строится в результате созна­тельной деятельности государства, которое в ее процессе опирается на матери­альные условия жизни общества, отражая его потребности и интересы^[431]. Иными словами, правовое мышление, отражая объективную систему права и объектив­ные закономерности, детерминирующие потребности общества, выступает как бы посредником между двумя объективно связанными явлениями. Формирова­ние системы права выглядит в таком случае как выявляемый наукой процесс

раскрытия объективно существующих закономерностей общественного разви­тия. При этом основной задачей научного познания является предельно точное отражение объективных закономерностей, так как в противном случае нет огра­ничений волюнтаризму законодателя'. Откровенное противоречие, касающееся творческого момента научной деятельности, противопоставляет свободную волю ученого и законодателя в их воздействии на процесс формирования системы пра­ва.

При этом от того, что система права аксиоматически представляется и по­лагается объективным явлением, обусловленным не сознательно-волевой и оце­ночной деятельностью законодателя, а общественными закономерностями, во­люнтаризм не уменьшается. Более того, значительно продуктивней было бы от­мечать те ценностные позиции законодателя, которые легли в основу того или иного правотворческого решения, и анализировать их на предмет соответствия ценностной системе общества, ее культуре, политико-правовой традиции или интересам лоббистских структур, в первую очередь, олигархов, чье влияние на законотворчество в современной России вряд ли можно отрицать.

Рассмотрим квази-объективный характер социальных законов на примере новой “объективной закономерности”, обнаруженной в современном социальном мире некоторыми обществоведами, - глобализации, юридический аспект кото­рой выглядит как универсализация и унификация институтов международного гуманитарного права, правового регулирования экономических отношений, пра­восудия и т.д. Различные страны мира “объективно” подталкиваются к тому, чтобы их правовые системы превращались в копии некоего стандартного эталона - американо-европейского права, прогрессивные и передовые качества которого являются одновременно и визитной карточкой “цивилизованного мира”, и про­пуском в этот мир. В перспективе же этот процесс выльется в формирование глобальной правовой системы, состоящей из правовых систем отдельных госу­дарств. Если представить себе в качестве движущей силы не “объективные” ка­

чества современного общественного развития, а интересы транснациональных корпораций и западного, в первую очередь, англо-американского мира, провозгла­сившего достижение “глобального лидерства” и униполярный мир в качестве пер­воочередной задачи и объективного процесса, то объективность глобализации “на глазах” превращается в субъективность ее активных сторонников¹. Всю запутан­ность данной темы легко преодолеть, если представить себе сохранение социали­стического лагеря и, соответственно, биполярного мира как совершенно противо­положного по ценностным основаниям объединения. Впрочем, у Китая еще со­храняется возможность эту объективную закономерность опровергнуть.

Таким образом, юридическая наука и научное правовое мышление, как нам представляется, выступают частью, или сегментом, институционального поряд­ка, понимаемого в феноменологической социологии как порядок типизированно­го поведения. Их основной задачей является легитимация институционального мира в плане его “объяснения” - “оправдания”^[432][433]. Иными словами, задача юриди­ческой науки - истолкование смысла правовых институтов в различных форму­лах легитимации с приданием тем самым когнитивной обоснованности объекти­вированным значениям.

Культура, язык, научное и повседневное знание в целом представляют со­бой символический универсум, включающий институциональный порядок во всей его смысловой целостности и завершенности. Теоретическое знание, осно­ванное на систематической рефлексии символического универсума, превращает­ся в концептуальный механизм поддержания универсума, являясь легитимацией институционального порядка в квадрате, так как символический универсум сам легитимирует институциональный порядок. Необходимость же в такой поддерж­ке возникает тогда, когда символический универсум становится проблемой, на­пример, в результате девиаций (отклонений), возникающих, в частности, вслед­ствие соседства универсумов, в частности, контактов с представителями иных

универсумов (культур). Так возникает группа, объективирующая новую, альтер­нативную девиантную реальность, что рассматривается как еретический вызов символическому универсуму. Таким образом, научное знание помимо легитима­ции начинает играть роль корректора универсума с помощью концептуальных механизмов, создаваемых для того, чтобы отразить вызов, брошенный еретиче­скими (девиантными) группами общества¹. Особенно большая потребность в концептуальных механизмах поддержания универсума появляется в случае столкновения одного общества с другим, имеющим совершенно иную историю. В результате альтернативный универсум (иного общества) воспринимается как низший, отсталый, так как в его институциональной среде, к примеру, отсутству­ет Парламент, Конституционный суд, а словосочетание “права человека” вообще не употребляется. Если же это общество преуспевает, то возникает угроза собст­венному универсуму, так как уже этим демонстрируется то, что в мире можно жить и без “прав человека”, без разделения властей и парламента.

Согласно подходу к обществу П. Бергера и Т. Лукмана, который мы разде­ляем, юридическая наука представляет собой один из концептуальных механиз­мов поддержания универсума, и успех реализации той или иной теоретической модели, являющейся элементом концептуального механизма, зависит больше от власти, чем от теоретической изощренности аргументации тех, кто занят соот­ветствующей легитимацией, точнее сказать, от принадлежности властной элиты к тому или иному символическому универсуму, который призвана поддержать эта модель. Как подчеркивают авторы: «В столкновении альтернативных симво­лических универсумов заключена проблема власти: какое из противостоящих друг другу определений реальности “победит” в обществе»^[434][435]. Например, консер­вативно-славянофильская и западническая полемика в XIX веке, когда произош­ло явное столкновение двух символических универсумов - Западной Европы и России, явно не закончена до сих пор, несмотря на очевидное взаимопроникно­вение институциональных порядков и схем их легитимации. Здесь следует уточ­

нить лишь то, что девианты (в данном случае - западники) всегда иной универ­сум воспринимают через призму своего опыта, своего изначального универсума. Поэтому говорить о реальном столкновении универсумов можно лишь условно.

Теория глобализации принадлежит концептуальным механизмам символи­ческого универсума западного мира, и степень ее реализации зависит от полноты власти, процветания и иных обстоятельств деятельности властной элиты этого мира. Думается, что перспективы конструирования глобального мира зависят, прежде всего, от воли представителей иных институциональных порядков, иных народов, а не от неких “объективных законов”.