§ 8. Относительно так называемого «противоречия в разных отношениях». «Пиалектический» дистинктивизм и Иммануил Кант

Тогда как семантический дистинктивизм открыто заявляет о своей враждебности марксизму, другая его разновидность выдает себя чуть ли не за последнее слово в развитии маркси­стской диалектики....

Самый общий аргумент, объединяющий всех сторонников этой концепции, представляет собой не что иное, как... различе­ние между «реальными противоречиями» (они же — объектив­ные, диалектические и т. п.), с одной стороны, и «логическими противоречиями» — с другой. При этом «реальные» противоре­чия толкуются как ничего общего не имеющие с противоречия­ми «логическими». В дальнейшем обнаруживается, что «реаль­ное противоречие» само скроено по образу и подобию различия, а «логическое противоречие» оказывается чем-то таким, чего не должно было бы быть... «Диалектические» дистинктивисты готовы допустить самую «отчаянную» диалектику: «конфликты» (ср. цитату из Айера на стр. 22—23), «антагонизм», «борьбу». Не возбраняется применять самые «ультрареволюционные» эпите­ты, например: «непримиримый антагонизм», «беспощадная

борьба» и т. п., но категорически запрещается усматривать во всем этом подлинные противоречия, очищенные от затемняю­щих их логическую остроту обстоятельств.

Вопреки претензиям «диалектического» дистинктивизма на «ультрамодерн», он представляет собой лишь пародию на ...«докритического» Канта!

«Одно противоположно другому, если это одно упраздняет как раз то, что полагается другим.

1) «...Противоположность величин всегда взаимна...».

2) «...Реальная противоположность имеет место лишь в том случае, если две вещи в качестве положительных оснований исключают последствия друг друга... взаимно уничтожают...» их, взаимно аннулируют²⁸.

«Классические» примеры, таких «противоположностей»: плюс и минус, противоположно направленные ньютоновские силы (действие и противодействие) и т. п.—также принадлежат Канту.

Никакой диалектики здесь, конечно, еще нет. В самом деле, ведь если «противоположности» рассматриваются как две разные «вещи», т. е. как сосуществующие, а не кЗк взаимопрони­кающие, не как внешнее обнаружение раздвоения единого, то нет еще никакого понятия об их конкретном единстве, из кото­рого надлежит затем вывести и объяснить также и превращение полярных противоположностей в «положительные» внутри себя п относительно самостоятельные. Напротив, здесь констатирует­ся механическое сложение изначально различных сил, которые в результате дают чистый нуль — состояние совершеннейшего; покоя, полнейшей статики ²⁹.

Кантовские «реальные противоположности» потому именно- и не могут взаимопроникать друг друга, а следовательно, от­нюдь не являются диалектическими, что из них удалена самая; глубокая их характеристика — противоречие. По Канту, «все, что противоречит самому себе, внутренне невозможно»³⁰.

Эти поиски и заблуждения «докритического» Канта, однако,.

²⁷ И. Кант. Опыт введения в философию понятия отрицательных вели­чин (1763). Соч., т. II. Сопэкгиз, 1940, стр. 139.

²⁸ Т а м же, стр.

²⁹ Т а м же, стр. 139, 145.

³⁰ И. К а н т. Единственно возможное основание для доказательства бы­тия бога (1765), там же, стр. 49; ср. там же, стр. 144.

не пропали даром — от них начинается плодотворнейшее движе­ние-мысли, ведущее через классический немецкий идеализм, в том числе и через, быть может, еще большие, но гениальные за­блуждения самого Канта (в «критический» период), Фихте, Шеллинга, через величественную систему Гегеля — к марк­сизму.

Однако раннее кантовское толкование противоположностей, несмотря на то, что оно было давно преодолено, продолжает влачить существование и по сегодняшний день, особенно в той форме, какую ей придал Шеллинг^[27], — в форме концепции все­общей двойственности, или полярности (см. об этом в гл. 1, § 6). Один из представителей этой онтологически-натурфилософской концепции Л. Норрис находит «полярности» повсюду: в позна­нии — между объективностью и субъективностью, в морали и религии — между свободой и детерминизмом, правом и ценно­стями, святым и светским, в философии истории — между прови­дением и прогрессом, в космологии — между универсумом и «мультиверсумом». Весьма примечательно, что, по'Норрису, первый принцип в «исчислении полярности» состоит в том, что «...каждый фактор в полярном отношении обладает автономией и собственньіхМ интегральным характером»^[28].

По отношению к такого рода концепциям справедлив' вывод А. М. Деборина: «...если идея полярности, принцип противопо­ложности все более проникает в сознание многих современных исследователей, то принцип противоречия ими отвер­гается целиком... Современная буржуазная философская мысль «поднялась» до признания принципа противоположности, но в общем далека от признания принципа противоречия, снимающего и разрушающего противоположности»^[29], характер­ные для каждой исторически преходящей формы.

Некоторым квазидиалектическим дистинктивистам онтологи­ческая аргументация кажется слишком архаичной, и они пыта­ются «осовременить» диалектику в духе обыкновенного семанти­ческого дистинктивизма.

Ведь Зенон возвысился до анализа понятия движения, а Айду- ксвич только тем и занят, что переводит идеи древнего мысли­теля с «языка» теоретического мышления на «язык» эмпириче­ского описания...

Рассматривая знаменитые Зеноновы апории, Айдукевич ста­рается спасти от злого гения Элейца чувственную достоверность движения. Но в действительности великий грек и не помышлял покушаться на эту чувственную достоверность, но зато сумел поставить — хотя еще лишь негативно — проблему теоретиче­ского постижения в отличие от описания эмпирически наблюдае­мого во времени и пространстве. «...Вопрос не о том, есть ли движение» (как эмпирический факт), «а о том, как его выразить в логике понятий», воспроизвести теоретически^[30]. Айдукевич же обнаруживает свою полную неспособность мыслить предмет иначе, чем только в четырех измерениях эмпирического описа­ния — в пространстве и времени, — т. е. неспособность мыслить в теоретических, или логических «измерениях» предмета. Он тем самым навсегда закрывает для себя путь к уразумению катего­рии диалектического противоречия... Ему кажется, будто пе­дантичное описание очевидного факта (Ахилл догоняет черепа­ху) опровергает Зенона. Но еще кинику Диогену Синопскому доводилось однажды (как сообщает Диоген Лаэртский) попы­таться опровергать аргументацию Зенона таким наивным обра­зом: тот молча стал ходить, за что был бит палкой. Ведь «там, где ведут доводами, допустимо лишь такое же опровержение доводами; нельзя в таком случае удовольствоваться лишь чув­ственной достоверностью, а нужно понять... Надо продумать движение, как его мыслил Зенон, а затем двинуть дальше само это понимание движения» ^[31].

«Опровержение» апорий Айдукевичем, ссылающимся на воз­можность математически вычислитъ, когда и где Ахиллес дого­нит черепаху^[32], в принципе того же порядка, что и киническое, ибо оно лишь показывает на факт движения, пусть даже матема­тически обработанный. А как раз понимания этого факта в уме­нии вычислять еще нет нисколько, и такое понимание вообще лежит за пределами математики. Математизация лишь перево­дит проблему в иную плоскость. Ведь дело не в алгоритмах взятия предела суммы, а в гносеологическом обосновании права приравнивать некоторое число сумме бесконечного ряда, т. е. в уяснении понятия бесконечности!

Поборники дистинктивизма просто не видят реальной про­блемы, связанной с апориями Зенона: вместо того, чтобы усмот­

реть в ней то, что Гегель сделал предметом исследования на первых страницах своей «Науки .логики», — проблему катего­рий бытия, ничто и становления, эти «критики» сознательно бе­рут ее только в частной форме, стараются замкнуть ее в преде­лах пространственно-временных отношений (в категории коли­чества), превращают в некий второстепенный казус, в особый случай и изолируют от всех больших собственно философских, диалектико-логических проблем^[33].

Дистинктивисты не пошли дальше эклектика В. М. Чернова, по поводу полемики которого против диалектического понимания категории противоречия В. И. Ленин писал: «Движение есть на­хождение тела в данный момент в данном месте, в другой, сле­дующий, момент в другом месте — таково возражение, которое Чернов повторяет... вслед за всеми «метафизическими» против­никами Гегеля.

Это возражение неверно: (1) оно описывает результат дви­жения, а не само движение; (2) оно не показывает, не содержит в себе возможности движения; (3) оно изображает движение как сумму, связь состояний покоя, т. е. (диалектическое) проти­воречие им не устранено, а лишь прикрыто, отодвинуто, засло­нено, занавешено»^[34].

Стремление отодвинуть и прикрыть, загородить и сделать невидимым диалектическое противоречие приводит к разложе­нию на эмпирические компоненты, взятые во времени и прост­ранстве, не только понятия движения, но и всякого теоретиче­ского понятия.

Стремление выдать дистинктивизм за ортодоксальную марк­систскую концепцию толкает ее приверженцев на путь приписы­вания своих взглядов классикам марксизма. Как на деле Маркс и Ленин относились к дуалистическому противопоставлению «диалектических» «реальных противоположностей» (полярно­стей) «логическим противоречиям» — об этом трудно сказать лучше, чем их собственными словами: «Всякое противоречие, которое встречается в человеческих рассуждениях, есть логиче­ское противоречие; это пустая тавтология»^[35]. «То, что парадокс действительности выражается также и в словесных парадоксах, которые противоречат обыденному человеческому рассудку

(этой родной стихии дистинктивистов. — Г Б.)... — это понятно само собой» ^[36].

Дистинктивизм не заслуживает даже того, чтобы его опро­вергали марксистскими аргументами. Вполне уместно в интере­сах исторической справедливости предоставить это дело... Канту.

Кант «критического» периода основательно побивает «диа­лектических» дистинктивистов по следующим трем пунктам.

Во-первых, отношение полярности между двумя различными сторонами и т. п., которые взаимно предполагают друг друга и одновременно «взаимно отрицают свои действия», но не всту­пают в противоречие друг х-другом, никоим образом не может послужить «принципом» для объяснения движения (изменения). Уже «докритический» Кант констатировал, что противополага- ние и противоборство (Widerstreit) выражает как раз состояние /ю/соя^[37]. «Критический» же Кант не только воспроизводит этот взгляд^[38], но и заявляет категорически: возможность движения (изменения) как такового «не может быть понята рассудком. Изменение есть соединение контрадикторно противополагаемых (entgegengesetzten) друг другу определений в существовании одной и той же вещи»^[39]. Именно это «контрадикторное проти- іюполагание» Кант и называет собственно противоречием (Widerspruch), логическим противоречием или «аналитическим противополаганием» (в отличие от контрарности, которую он именует «диалектическим протийополаганием»^[40]. Принимаете «огрубление» предмета мышлением, вызванное «спецификой» последнего, — так принимайте же и агностицизм!

Во-вторых, Кант отнюдь не смешивал друг с другом заблуж­дение и ошибку (здесь нужна дистинкция!). Он был как нельзя более далек от того, чтобы видеть в открытых им антиномиях, лишь плод случайных терминологических погрешностей или про­извольное «нарушение» формально-логического принципа непро­тиворечивости. «Логические иллюзии... (софистические...) возни­кают исключительно из недостатка внимания к логическим пра­вилам. Поэтому стоит только сосредоточить внимание на данных случаях, и логическая иллюзия исчезает». Совершенно иначе обстоит дело с трансцендентальной иллюзией, которая приобре­тает в особености форму трансцендентальной «антитетики чисто­го разума». «Этой иллюзии никоим образом нельзя избе­жать...». Эта «...диалектика чистого разума... неотъемлемо прису­ща человеческому разуму...», от нее «самый мудрый из людей не в состоянии отделаться...», ибо она «никогда не может быть

искоренена» ^[41]. Категория противоречия никогда не может быть искоренена, даже если она трактуется как форма лишь ложного познания! — читайте, дистинктисты, ведь это пишет не недоступ­ный вам Гегель, а «строгий» Кант!

В-третьих, хотя Кант сам более всего озабочен тем, чтобы развести антиномические противоречия в различия и доказать, что, «собственно, никакой антитетики чистого разума нет»^[42], он прекрасно понимает, что такое разведение антиномий с помощью произвольных манипуляций с терминами неосуществимо и необ­ходимо предполагает строго определенную гносеологическую предпосылку. Отыскав такую предпосылку, Кант кладет ее в основание всей своей «критической» философии и последова­тельно придерживается ее. Это — фундаментальный дуализм между «вещами в себе» и «явлениями» (и производный от него* дуализм между феноменальным и трансцендентальным). Иск­лючительно и только этот дуализм позволяет Канту предотвра­тить взаимопроникновение тезисов и антитезисов в его динами­ческих антиномиях!

Таким образом, «диалектический» дистинктивизм вообще невозможен как последовательная и целостная философская концепция. Он должен либо превратиться в кантианство, по­скольку полярность объекта, будучи «очищена» от противоре­чий, становится непостижимой «вещью в себе», либо выродиться в чисто семантический дистинктивизм, который вообще уже не есть философская концепция.

Гегель чрезвычайно метко охарактеризовал дистинктивист- ско-формалистический способ рассуждения как неспособность к собственно теоретическому развитию мыслительного содержа­ния: «...формальное мышление делает себе законом тождество и низводит противоречивое содержание, которое оно имеет перед собой, в сферу представления, в пространство и время, в которых противоречивое удерживается вне друг друга в рядомполож- иости и внешней последовательности и таким образом выступает перед сознанием без взаимного соприкосновения. Это мышление составляет для себя об этом определенное основоположение, гласящее, что противоречие немыслимо... Формальное мышление и мыслит его фактически, но тотчас же закрывает на него глаза и переходит от него... лишь к абстрактному отрицанию»^[43] Для дистинктивизма самое требование выйти за пределы плана пред­ставления, ограниченного эмпирически-количественными «изме­рениями» пространства и времени (сведенного при этом к «чет-

вертому измерению» пространства), выступает как уірожающее разрушить весь его плоский рассудочный «мир».

Дистинктивизм не случайно обычно сопровождается нигили­стическим отношением к истории философии, особенно класси­ческой, — она неизбежно приводит к крушению всех его благо­честивых надежд на то, что он — явление «современное». По­этому дистинктивизм апеллирует к «всегда современному» «здравому смыслу»... «Весь грубиянский характер «здравого че­ловеческого смысла», который черпает из «гущи жизни» и не калечит своих естественных наклонностей никакими философски­ми... занятиями, сказывается в том, что там, где ему удается заметить различие (ведь это — конечная цель и абсолютная форма дистинктивистской «строгой науки». — Г Б.), он не видит единства, а там, где он видит единство, он не замечает различия. Когда он устанавливает различающие определения, они тотчас же окаменевают у него под руками, и он усматривает самую вредную софистику в стремлении высечь пламя из этих окосте­нелых понятий, сталкивая их (т. е. приводя их в диалектиче­ское противоречие! — Г, Б.) друг с другом» ⁴⁸.

* *

*

Если руководствоваться марксистскими диалектическими* принципами научной критики, то важнее всего нащупать в кри­тикуемой концепции не самое «слабое» место (это сделать» конечно, гораздо легче), а, напротив, ее самую «сильную» сторону. Иначе говоря, надо суметь преодолеть эту концепцию в ее наивысшем возможном «достижении» (быть может, даже не реализованном ею самой!). Что касается дистинктивизма, то> высшей точкой, верхним пределом его рационального содержа­ния является совсем не то, что сами его приверженцы считают гноим высшим «достижением» (т. е. отнюдь не педантизм в стремлении придать изложению знания в языке формальную непротиворечивость любой ценой). Этот верхний предел вообще не может быть усмотрен с течки зрения самой дистинктивист­ской концепции; чтобы его увидеть, надо предварительно уже покинуть эту точку зрения.

Развивающаяся наука постоянно добывает все новые и но­вые результаты. Делаются открытия, проводятся исследования,, плоды которых, опредмеченные, запечатленные в средствах на­учной информации, в языке, могут отделиться от взрастившего их живого древа творческой деятельности первооткрывателя и испытать все превратности судьбы (например, некоторые поче­му-то предпочитают их плагиировать)... Дети часто думают, что

⁴⁸ К Маркс. Морализирующая критика и критизирующая мораль,. (1847), в кн.. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч.„ изд, 2, т. 4, стр. 299.

ЗГ:

булки падают с деревьев, а подарки приносит Дед-Мороз, взрос­лые же иногда верят в то, что талант (так называемая одарен­ность) физиологически присущ тому индивиду, которому «по­счастливилось» им обладать, а быть деньгами — природное свойство желтого металла. Точно так же некоторые узкие спе­циалисты, чье сознание находится в плену языкового фетишиз­ма, вполне могут вообразить, что истина — вся в застывших «готовых» результатах познания, взятых совершенно безотноси­тельно к каким бы то ни было противоречиям и прочей лукавой диалектике, и что ее (истину) как присущую тексту, в котором она изложена, вполне можно даже положить в карман...^[49].

Когда плоды познания берутся в таком омертвленном и от­чужденном виде, тогда они выступают как застывшие резуль­таты разрешения живых противоречий, совершенно оторванные и изолированные от самих этих противоречий. Изоляция рвет всякую связь «готового знания» с породившими его противоре­чиями, и потому уже кажется, будто оно вовсе им ничем не обя­зано и возникло не из них и даже не благодаря им, а, напротив, вопреки им и посредством их голого, абстрактного отрицания. Противоречия умерщвляются и предаются забвению.

Дистинктивисты лишь идеологизируют эту фактически про­исходящую изоляцию результатов разрешения противоречий от самих противоречий и выдают ее за адекватное выражение «веч­ной» природы Науки как таковой. Вот каким образом получа­ется, что даже «Капитал» Маркса можно (ценой чего — об этом они не задумываются) изложить в виде «непротиворечивой си­стемы высказываний», очищенной от всяких «гегельянских» ди­алектических противоречий, коль скоро сам Маркс, а не они, разрешил их.

Однако, когда дистинктивисты берут действительно разре­шенное творческим исследователем противоречие, каким оно вы­ступает в новом, открытым путем его разрешения понятии, и подвергают его омертвляющему действию своего плоско-метафи­зического рассудка, то даже и в этом, поистине «счастливом» для них (но не для истины) случае они фиксируют результаты разре­шения противоречий в такой уродливой форме, что в них стерты решительно все и всякие отличия от последствий тех менее «счастливых» случаев, когда имеет место просто утрата и заго­раживание подлинной проблемы терминологическими «дистинк- циями». Более того, становится невозможным даже post factum установить, каково же происхождение «результатов» — получе­ны ли они путем решения объективной проблемы, путем движе­ния по логике самого предмета, или просто^ имело место словес-

пое недоразумение... Дистинкцию между этими отнюдь не одно­порядковыми «случаями» дистинктивисты провести не сумели. Этим они и подписали себе приговор.