§ 16. Разрешение диалектического противоречия как не имеющее ничего общего с его «устранением»

«Дух в самом деле столь силен, что может переносить про­тиворечие. но он же и умеет разрешать его» ^[148]. Маркс усматри­вал в способности разрешать противоречия подлинное доказа­тельство их понимания; в противном случае имеет место просто высказывание противоречий без их понимания ^[149].

За «щедрым» призывом «диалектически разрешать» любит скрываться стремление строго-метафизически «запрещать»... Так, обнаруживается, что «разрешение» толкуется нередко как синоним ликвидации, устранения противоречия. При этом удает­ся благополучно соблюсти на словах «ортодоксальность» и в то же время избавиться от неудобоваримой для плоского рассудка «гегельянщины»... В лучшем случае поборники рассудка при-

шлют, что противоречие открывает возможность двигаться в противоположных направлениях — принимая либо тезис, либо— лнтитезис. Иначе говоря, диалектическое противоречие — это нечто вроде злого шутника, который посылает ищущего дорогу путника одновременно и налево и направо... Поневоле захочешь избавиться от такого, с позволения сказать, гида!

В действительности диалектическое противоречие ведет исследование во вполне определенном, строжайшим образом объективно детерминированном направлении — вперед, к тем принципиально новым определениям предмета, в которых нахо­дят себе осуществление и его тезис и его антитезис как оба истинные ¹⁵°. И при этом оно ведет вперед не в качестве какого- ю внешнего «импульса», которым может быть и случайное для исследования привходящее обстоятельство, а в качестве имма­нентной формы самого предмета, его глубочайшей категориаль­ной характеристики. Внешний импульс (таковым может ока­заться, например, психическое состояние индивида, его частные мотивы и т.

Всякие разговоры о том, что диалектическое противоречие объективно, всякие клятвенные заверения в признании его «су­ществования» и в отсутствии дерзких намерений его отрицать ровно ничего не стоят, если при этом не демонстрируется умение включать эти противоречия в структуру теории и недвусмыс­ленно и четко, без всяких стыдливых уверток формулировать, а затем и разрешать их внутри теории. Пустое словесное «при­знание» их не имеет даже того значения, которое имело допу­щение «вещи в себе» Кантом. У Канта «вещь в себе» выполняла вполне определенные функции в философской системе; диалек­тическое же противоречие, которое «признается» только в «ве­щах», но никоим образом не в теории об этих вещах, есть не более чем онтологизированная словесная фикция. Подмененное и до неузнаваемости извращенное понятие «разрешения» проти­воречия при этом используется для «легализации» подобного превращения диалектического противоречия в фикцию.

Подлинное разрешение диалектического противоречия есть рационально развертываемая внутри теории важнейшая харак- ^[150]

теристика ее всеобщей формы, ее объективной логики, совпада­ющей с логикой предмета. Абсолютной предпосылкой его явля­ется предварительное формулирование внутри той же самой теории подлежащего разрешению противоречия в первоначаль­но-антиномической форме. Только при последовательном вклю­чении и того и другого в структуру теории она становится спо­собной рационально доказывать, что теоретически воспроизводи­мые противоречия конкретного (и постигаемого в качестве кон­кретного) предмета «постоянно снимаются (aufgehoben), но столь же постоянно создаются вновь...» ^[151].

Разумеется, когда противоречие уже разрешено, причем раз­решено внутри теории (например, противоречие всеобщей фор­мулы капитала Д—Т—Д), поклонник дистинктивизма может произвольно оторвать, изолировать конечные результаты разре­шения противоречия от самого противоречия, изложить их от­дельно как простое описание исследованного процесса (D—Рс—П...П'—Т'—D') и после этого пребывать в состоянии самодовольства. Противоречие исчезло, остались одни разли­чия ^[153]. Но в описании предмета, изолированном от его противо­речий, нет самого главного — его понимания. Ибо понять полу­ченные результаты — это значит усмотреть в них конкретизацию и особенное проявление жизни понятия предмета, его сущности (здесь — понятия капитала как самовозрастающей стоимости). Следовательно, опосредствование тезиса и антитезиса противо­речия, т. е. его разрешенность, есть не нечто сосуществующее и рядом-положенное с непосредственным, антиномически заострен­ным противоречием, а, напротив, остающееся на той «всеобщей основе» и в пределах того всеобщего «эфира», который образует собой и тезис, и антитезис, и их синтез. Опосредствующий осо­бенный результат, в котором противоречие разрешается, пред­ставляет собой новый, принципиально не сводимый к абстракт­ному своему выражению через одни только предшествующие ка­тегории, более конкретный синтез, но он не покидает этих кате­горий, не отменяет их, не выходит за пределы схватываемой ими

сущности, т. е. за пределы их всеобщего понятия. Поэтому и про­тиворечие не выступает как только разрешенное раз и навсегда, но удерживается в качестве противоречия в понятии, в сущности, светящейся через все особенные формы его разрешения. Отречь­ся от противоречия и пытаться особенное «непосредственно привести в согласие» со всеобщей основой, с понятием — значит застрять в поверхностных отношениях и лишиться понимания предмета, ибо тогда «исчезает сама всеобщая основа» ^[154].

Действительное, диалектическое разрешение противоречия есть способ его жизни в конкретном .предмете, в его опосред­ствовании.

Устранить диалектическое противоречие абсолютно невоз­можно. Здесь чье-то пожелание или воля не играют никакой роли. Зато вполне возможно устраниться от понимания объек­тивного противоречия, отвернуться от него, загородить его сло­весными ухищрениями, а тем самым добровольно лишить себя способности мыслить в понятиях...

Однако существует и такая процедура, которая называется «устранением». Что же она собой представляет?

«Устранение» — вещь довольно тривиальная. Оно лежит в плоскости языкового выражения мысли и призвано очищать тер­минологическую «материю» от технических погрешностей, от всякой путаницы. Оно вообще несопоставимо с разрешением диалектических противоречий, ибо отнюдь не представляет со­бой какого-либо «компонента» мышления и не вносит в него никаких изменений. Оно не означает никакого (ни истинного, ни ложного!!!) мыслительного движения и относится целиком и полностью лишь к условиям выражения мысли в речи, в языке. Когда эти условия не соблюдены, может в некоторых случаях возникнуть «кажущееся противоречие», т. е. формальная анти­номия, не возвещающая ни о каком диалектическом противоре­чии ^[156]. От всех таких «противоречий» следует, конечно, полно­

стью избавиться, ибо до тех пор, пока не будут вытравлены пос­ледние следы таких «противоречий», не может быть и речи о том, чтобы приступать к -раскрытию действительных противоре­чий исследуемого объекта. Так, Маркс, обнаружив «пример этой путаницы» у Прудона, констатирует, что у последнего выраже­ния, которые на деле «по существу тождественны», оказались вопреки этому «противоречивы в способе выражения» (NB:в способе выражения\).

Именно эту процедуру устранения путаницы дистинктивисты пытаются распространить — под маркой «разрешения» проти­воречий — на диалектические противоречия, поскольку они по­знаются теоретическим мышлением. Никаким противоречиям они не хотят позволить вести их вперед, по пути проникновения в диалектику и в сущность предмета, по пути открытия в нем но­вых опосредствований и воспроизведения их внутри теории. Всякое противоречие для них —’тот ужасный дьявольский знак, который заставляет их шарахаться прочь от него, назад. Назад и только назад, чтобы вернуться к исходному пункту и, предав забвению тот проклятый путь, который привел к антиномии, так перестроить, терминологически переформулировать изложение, чтобы эта антиномия больше не обнаруживала себя ^[158], — вот последнее слово дистинктивистской «мудрости»... «Всякое раз­решение антиномии, то есть (прелестнейшее «то есть»! — Г Б.) устранение противоречия, состоит... в том, чтобы внести соот­ветствующее изменение в процедуру рассуждения; по крайней мере одно из его допущений или правил, несмотря на правдопо­добность, должно быть отброшено или ограничено так, чтобы нельзя было больше получить двух несовместимых заключений. Иногда отбрасывается или ограничивается определенная форма вывода. Иногда предпринимается более радикальный шаг, за­ключающийся в отказе от определенных форм предложений, которые раньше рассматривались как осмысленные и безопас­ные» ^[159].

В тех случаях, когда встречающиеся на пути мысли противо­речия оказываются «кажущимися» противоречиями, т. е. фор­мальными антиномиями, возникшими в результате технической неграмотности рассуждения, его сбивчивости и путаности, предлагаемая неопозитивистами процедура вполне уместна. Но во всех этих случаях вообще не стоит никакой гносеологической проблемы, ибо речь идет не о движении мышления как познаю­щего, а о технике выражения, «о приемах» высказывания в речи какой-то фиксированной мысли — безотносительно к тому, гени­альна она или предельно тривиальна.

Разрешение диалектического противоречия есть победа над проблемой. Мнимое его «разрешение» путем «устранения» есть позорное бегство от проблемы и даже от ее постановки ^[161]. Раз­решение противоречия открывает умственному взору тайны исследуемого предмета. Устранение его утешает слабый ум, создавая иллюзию, будто нераскрытых тайн нет. Разрешение противоречия означает творческое обогащение теории. Устране­ние его утешает слабый ум, создавая иллюзию, будто нераскры-

тых тайн нет. Разрешение противоречия означает творческое обогащение теории. Устранение делает ее плоской и скучной, как таблица логарифмов...