§ 22. Противоречие как «мотор» восхождения от абстрактного к конкретному. К проблеме начала восхождения

Не существует двух методов познания, предназначенных один для сферы исследования, другой для сферы изложения. Метод познания един — это диалектический метод ^[195][196].

Научно-теоретическое мышление, «мыслящая голова»,... «осваивает мир единственно возможным для нее способом — способом, отличающимся от художественного, от религиозного и от практически-духовного [способов] освоения этого мира» ^196f; оно идеально воспроизводит свой предмет своей деятельностью,

своим движением, форма которого совпадает с формой пред­мета. Это движение последовательно, шаг за шагом разверты­вает логику предмета, эвристически восходя от предельно­абстрактных (для данного предмета!) исходных определений, схватывающих его всеобщую сущность, ко всей полноте его кон­кретности. Метод восхождения есть поэтому «...метод выведе­ния понимания явлений из их всеобщей сущности» ^[197][198].

Чтобы проследить логику развертывания и модифицирова­ния всеобщей сущности, субстанции предмета в его многообраз­ные особенные определения, не сводимые ни друг к другу, ни непосредственно к их субстанции, для этого нет иного пути, кроме раскрытия и разрешения имманентных ей противоречий. Именно диалектическое противоречие образует принцип пре­вращения абстрактного в конкретное и соответственно рацио­нального синтеза конкретного как познанного; оно придает движению воспроизводящего предмет мышления истин- . но восходящий характер, являясь «движущей пружиной раз­вертывания теоретических определений вещи». Эвристический процесс, заключающийся в разрешении диалектического проти­воречия, составляет подлинную тайну метода восхождения. По­этому противоречие — «важнейший момент» этого метода ^19Ѳ.

Еще не разрешенное противоречие (антиномия) в вырабо­танной системе понятий выражает абстрактность этой системы, ее бедность. Но это не абстрактность знания в отличие от пред­мета, не «огрубление» вопреки его собственной объективной логике, а абстрактность и бедность самого предмета, поскольку он есть чистая сущность. Показателем этого служит именно агітиномия: она выражает не только абстрактность, но одновре­менно и в той же мере также «жажду» конкретного, устремлен­ность к обогащению, к саморазвертыванию и разрешению в конкретизированное. «...Объективное противоречие отражается в виде противоречия субъективного — теоретического, логиче­ского противоречия — ив таком виде ставит перед мышлением теоретическую проблему, логическую задачу, которая может быть решена только путем дальнейшего исследования эмпири­ческих фактов...» ^[199].

Особенно важным является то обстоятельство, что антиномия означает не «произвольную» постановку проблемы, а такую, ко­торая выражает логику самого предмета. Здесь мы видим крас- норечивейшее свидетельство тождества активности субъекта и

всеобщих определений действительности. Способность «задавать вопросы» природе — предпосылка всякого исследования, ибо, как заметил Кант, природа «отвечает» только на заданные ей нами вопросы; причем это, казалось бы, субъективная предпо­сылка. Антиномия же выражает объективный характер этой предпосылки, предметность (а не чуждость предмету) способ­ности «задавать вопросы» природе. Поэтому вернее было бы оказать, что природа отвечает только на те вопросы, которые ставятся ей нами так, как она сама их ставит, — своей проти­воречивостью, своей негативностью...

Точно так же и разрешение противоречия, т. е. переход от антиномии к ее опосредствованию, истинно постольку и потому, что истинна сама антиномия, причем, разумеется, истинна как в своем тезисе, так и в своем антитезисе ^[200], а вовсе не потому, что мыслящий субъект «изловчился» получить истин­ный результат несмотря на то, что путь к нему был ложным или субъективным (и якобы лишь в силу этого «противоречивым»).

Верно, что в рациональном виде задача познания диалекти­ческого противоречия возникает только тогда, когда «...мышле­нию приходится строить систему теоретических определений», причем оно стремится все без исключения «...понять из одного принципа». Но такая система тождественна процессу восхож­дения от абстрактного к конкретному — процессу, в ходе кото­рого только и может быть диалектически разрешена всякая антиномия^[201]. Познать же диалектическое противоречие — зна­чит развернуть его как разрешающееся, как «трехчленное». Следовательно, не только процесс восхождения от абстрактного к конкретному осуществим лишь как включающий в себя форму­лирование и разрешение диалектических противоречий, ибо они — истинный «мотор» всего процесса восхождения, но и на­оборот, постигнуть основательно диалектическое противоре­чие можно исключительно в процессе восхождения от абстрактного к конкретному. Пока для противоречия не най­дено место в процессе восхождения и не раскрыты его положи­

тельные эвристические функции в этом процессе, а тем самым противоречие не включено в структуру теории в качестве важ­нейшего «конструктивного» фактора, делающего истинной саму эту структуру, — до тех пор противоречие нельзя считать дей­ствительно полностью и конкретно понятым в качестве диалек­тического ^[202].

Как эвристический акт разрешение диалектического противо­речия не есть ни рациональное движение теоретического умозри­тельного мышления без соприкосновения с эмпирическим матери­алом, ни приостановка рационального движения по логике пред­мета для обращения к эмпирии без умозрения. Здесь мысль не прерывает своего пути на время, чтобы «...вновь обратиться к эмпирии»^[203], но продолжает свою рациональную деятельность, которая все время есть не что иное, как «...

Новые факты не втискиваются в теорию, не навязываются ей, а втягиваются в исследование теорией тогда, когда она сама приходит к необходимости привлечь их и фомулирует требова­ния к ним, тем самым уже обладая критерием их новизны. Таким критерием как раз и является диалектическое противоречие, требующее, чтобы факты удовлетворяли взаимоисключающим требованиям тезиса и антитезиса. Это не формальное выведение, не плоское дедуцирование внутри замкнутой сферы предопреде­ляемых аксиомами следствий, а выведение, восходящее через разрешение противоречия к синтезу нового понятия о новых фак­тах, о новых аспектах исследуемого предмета. Разрешение диа­лектического противоречия есть такая рациональная форма эври­

стического движения мышления, воспроизводящего логику саморазвертывания и саморазвития предмета, которая выпол­няет функции и индукции и дедукции: обогащение теории эмпи­рическим материалом здесь не отделено от процесса последова­тельной систематической переработки его в понятия, а совпа­дает с ним ^[207].

Последовательно проводить понимание диалектического про­тиворечия как эвристической формы выработки новых понятий— значит рассматривать в качестве результатов разрешения про­тиворечий не только все устанавливаемые развитием теории ее понятия, но также и ее исходное понятие — начало восхождения от абстрактного к конкретному.

Однако отыскание начала восхождения представляет собой особенный, весьма серьезно осложненный «случай» разрешения диалектического противоречия. Трудность здесь коренится в том, что, с одной стороны, выработка исходной абстракции пред­полагает способность охватить исследуемый предмет как целое, следовательно, в его конкретности и противоречивости, но, с дру­гой стороны, понимание предмета как противоречивого конкрет­ного единства предполагает исходную абстракцию ^[208]. Какое же противоречие предмета может быть постигнуто тогда, когда мы еще не располагаем начальным понятием о предмете — по­нятием, выражающим его всеобщую сущность (субстанцию) и очерчивающим его «контуры»? Ведь прежде чем проникнуть в противоречащие друг другу сущностные определения предмета, необходимо располагать соответствующим эмпирическим мате­риалом и обладать способностью целостно фиксировать его в созерцании. Иначе говоря, надо воспитать такой способ видения явлений, благодаря которому отдельные «микроскопические» подробности не загораживали бы всей эмпирической картины предмета в целом: «...субъект, общество, должен постоянно витать в нашем представлении как предпосылка» ^[209].

Для формирования такой эстетической способности созерца­ния вообще нет иного пути, кроме реального освоения всей пред­шествующей культуры — как научной, так и художественной (надо погрузиться в этот культурный мир, чтобы «...заново вы­растить себя из него»^[210]). Но чтобы научиться «видеть опреде­ленный предмет, надо подвергнуть способность созерцания пре­

образующему влиянию процесса теоретического освоения исто­рии теорий данного предмета. Дело, следовательно, не в самой этой эстетической способности, не в высоком развитии продук­тивного воображения (которое, конечно, предполагается!), а в той деятельности теоретического разума, которая только и мо­жет воспитать такую способность.

Освоение истории теорий исследуемого предмета (его «фе­номенология») дает возможность мыслить в выработанных пред­шественниками понятиях более богатый эмпирический материал. Когда в результате этого внутри старой теории обнаруживаются или лишь еще яснее сознаются теоретические трудности, эти трудности предстают в форме антиномических, неразрешенных противоречий. Задача не в том, чтобы, обличив эту антиномич- ность, отбросить прочь старую теорию. Научная критика состоит не в том, что критикуемая теория отвергается «с порога», путем нападения на нее извне, а в полной переработке и пере­осмыслении (что предполагает более глубокую проработку и осмысление ее, чем даже у ее творца). Иначе говоря, научная критика включает в себя критику «имманентную», но перера­стает ее рамки, выходит за ее пределы и только тогда обретает основательное право выносить над старой теорией приговор, осуждающий ее как ограниченную и постольку ложную. Кри­тика, снимающая в себе критикуемую теорию, и представляет собой такую специфическую форму разработки новой теории о данном предмете, которая может предшествовать открытию нового начального понятия и служить рациональным способом осуществления этого открытия.

Нахождение исходной абстракции (начального -понятия) вы­ступает при этом не как восхождение к нему от еще более аб­страктных понятий о предмете (такие понятия невозможны, ибо в них не -схватывалась бы специфика предмета и они оказыва­лись бы ложными), а как своего рода «нисхождение», как слож­ное движение, разлагающее старые понятия и возвращающиеся к эмпирии. Противоречия старой теории не просто разрешаются, как это бывает при развертывании даной теории, а одновременно и переформулируются заново, вместе с отысканием истинного предметного содержания тезисов и антитезисов. Но даже и в тех случаях, когда преодолевается ложность тезиса или антите­зиса антиномии, дело заключается не в замене противоречия «непротиворечием», а в установлении действительного противо­речия предмета, находящего в нем диалектическое разрешение. Начальное понятие новой теории предстает, таким образом, как конечный итог критического «путешествия» по другим теориям и концепциям.

Вооруженный категорией противоречия диалектический ра­зум поистине не знает никаких непреодолимых ограничений, ни­каких недоступных ему «сфер». Ничем не скованный и не потес­

ненный, он свободно осваивает всю целостность действительно­сти как свой предмет, не принимая никаких вне науки вырабо­танных предпосылок ни в «начале», ни в конце. Он «ни перед чем не преклоняется»^[211], ибо не признает ничего стоящего над ним и не подлежащего научному познанию в силу каких-то запретов, продиктованных извне, иррациональным «судьей» (предрассуд­ками и т. п.). Решительно все и без всякой «пощады» он готов внести в свою критически-аналитическую лабораторию и сделать из исследования все вытекающие из него революционные выво­ды и оценки.

* ♦

«

Концом нашего изложения оказалась проблема начала. Пусть этим будет лишний раз подчеркнута громадность едва только «начатых» проблем и еще больше — даже еще не «на­чатых» теоретических исследований и основательных проблем, ожидающих, когда новые духовные силы примутся за них с энер­гией и неукротимой страстью подлинно коммунистических бор­цов.