§ 14. Позитивистский характер дистинктивизма. Семантический субъективизм и технически-прагматический идеал единой «непротиворечивой системы» мира

Сначала обратим внимание на тех «представителей науки», весь научный «мир» которых ограничен сферой отчужденных результатов познания — сферой так называемого готового зна­

ния.

«В формах проявления, отчужденных по отношению к внут­ренней связи и, если взять их изолированно, нелепых, носители этих отношений чувствуют себя дома, как рыба в воде»¹¹¹. Мир отчуждения, изуродовавший самый процесс познания, кажется им «наилучшим из миров», если не единственно возможным -и «естественным», так что никакие противоречия и тревоги не про­буждают их от состояния самодовольства. Дух личности, обрет­шей социальное самосознание, в них еще не просыпался...

Теоретическое мышление со времени своего рождения утвер­ждалось в противовес стихийности и наивности обыденного со­знания и «домашнего» здравого смысла. Можно наблюдать, однако, формирование своеобразной разновидности обыденного сознания внутри самой современной науки, несмотря на то, что она как целое ушла так далеко вперед. Это — «научный здравый смысл», или, говоря более точно, технически-прагматическое со­знание. Прогресс науки, если только он не слишком стремите­лен, этому весьма живучему сознанию не страшен; в условиях разделения труда любые результаты любых открытий оно про­сто берет как «готовые» и использует, делая их предметом своей «узкой специальности» и источником заработка. «...То, что по­является как блестящее открытие... превращается в конце кон­цов в заведенный порядок дел, в достояние ремесленников от науки»¹¹² Именно эти ремесленники от науки, в чьих руках живое творчество открывателей омертвляется, окаменевает и превращается в традиционно-догматический «рецепт» для ути­лизации, и выступают как представители технически-прагмати- ческого сознания.

Плоский технический формализм этого фетишистского созна­ния — отнюдь не продукт «отрыва от жизни», но, напротив, хо­рошо соответствует и «служит» их узко профессиональной «жизни», их утилитарной практике в качестве «частичных» тех­нических агентов технического процесса производства — произ­водства неважно чего — знания или новейшей губной помады, рекламного приспособления или средств уничтожения человече-

---------------- «

¹¹¹ К. Marx. Das Kapital, III.Bd, S. 829; vgl. S. 885; ср. К. Маркс. Капитал, т. Ill, стр. 792, 844.

¹¹² M. Black. Problems of Analysis. Philosophical Essays. Ithaca, 1954, p. 7.

ства. Самую науку они превращают в модернизированную уль­тратехническую обывательщину, а научную жизнь — в мещан­скую обыденную жизнь, вращающуюся в бутафорском мире иррациональных форм проявления.

«В обыденной жизни практическим носителям определенных экономических отношений, выступающих и практически схва­тываемых в иррациональных формах, нет никакого дела до про­цесса опосредствования этих иррациональных форм, а так как они вжились в них и в них движутся, то их рассудок нисколько не спотыкается о них... Здесь справедливо то, что Гегель^[113]сказал в отношении известных математических формул: то, что обыденный человеческий рассудок находит иррациональным, есть рациональное, и его рациональность есть сама иррацио­нальность» ^[114]. «Частичному» научному работнику с его техни- чески-прагматическим сознанием нет никакого дела до кажу­щихся ему «иррациональными» глубин творческого мышления. Сам он — индивид весьма скучный и игру воображения не ува­жает. Что же касается таких «материй», как идеальное, то они для него совершенно потусторонни. Он вжился в рассудочные формообразования, сросся с ними, как со своей раковиной, и отрицает решительно все то, что ему эта им же образованная раковина загораживает. А загораживает она весь подлинный, объективный, горящий вечным Гераклитовым огнем развития действительный мир.

Вслед за возникновением технически-прагматического созна­ния сложилось и его философское, вернее, квазифилософское выражение. Таким его выражением, а одновременно — его оп­равданием и идеологизацией явился позитивизм. И все же толь­ко третий позитивизм, или неопозитивизм XX в., вполне адекват­но представил этот «научно»-технический обыденный рассудок с его языковым фетишизмом. Лозунг философии языка науки, возвестивший новый культ символов и знаков, был выдвинут вместе с провозглашением циничного и самодовольного нигилиз­ма ко всей истории философской культуры. Иной неопозитивист даже бравирует тем, что он — «Гегеля не чтец»: невежество в области «метафизики» стало почитаться за добродетель. Иначе и не могло быть — ведь голос «научного» обывателя и «техниче­ского» мещанина в сфере философии по необходимости должен быть голосом вандализма по отношению к великим философским проблемам — отрицанием их как просто «бессмысленных», т. е. не удостаиваемых даже квалификации «ложных», или заблу- ждения.

Неопозитивизм поэтому не является продолжателем или пре­емником философского рационализма и не может выступать в качестве его защитника. Самую рациональность неопозитивизм видит там, где в действительности он имеет дело лишь с превра­щенными формами познания, с рассудочными формообразова­ниями, фиксированными на фетишистский манер как структуры языка. Об эти последние он воистину «нисколько не спотыкает­ся». Его совершенно не касаются действительные категориаль­ные формы диалектического разума, последние для него как бы вовсе не существуют. Поэтому неопозитивизм представляет собой такой «рационализм», который с самого начала провоз­глашает своим высшим принципом собственную ограниченность. Эта ограниченность такого рода, что она предопределяет весь характер подвергаемой жесткому ограничению области и делает мнимо рациональное как бы находящимся в плену у того «неве­домого» и «невыразимого», что бушует «по ту сторону» его гра­ниц. Тем самым неопозитивизм оказывается в роли покорного слуги практических иррациональных сил и жалкого прислуж­ника иррационалистической философии.

Процесс отчуждения, доводимый современным капитализ­мом до крайней черты, давно противопоставил социально обни­щавшего индивида всей социальной культуре как его среде — той новой, искусственной среде, которая господствует над ним гораздо более властно, чем географическая среда — над обыкно­венным животным. История, сводящаяся на деле к деятельности самих людей, представляется «научному» обывателю — «винти­ку» совершенно непостижимым иррациональным хаосом, от ко­торого он старается спрятаться, окопавшись в своем «мирке».

Сознанию этого трусливого самодовольного обывателя, кото­рому «критически» наплевать на ход мировых событий, политику и т. п., очень хорошо соответствует в качестве его идеологизации позитивистский квазирационализм, отгораживающийся, как от «бессмысленных», от всех тех проблем, которые касаются пред­метного смысла и социального значения деятельности «узкого специалиста», и проповедующий его изоляцию от этих проблем, его замыкание в мертвых языковых формообразованиях^[115]. Со­гласно неопозитивистскому «идеалу» «строгой» науки, она «...должна тесниться на жалких островках, со всех сторон окру­женных зияющей мрачной пропастью алогического, недоступно­

го, запретного»^[116]. Это — гнусная апология превращения «ча­стичного» научного работника в объект слепых отчужденных сил, в техническое орудие дикой иррациональной стихии. Такой «технарь» «безопасен» при любой формации, «скромен» и без­различен по отношению к любой политической мерзости и с го­товностью всегда «функционирует» в том углу, в который его посадят в качестве «узкого специалиста». Неопозитивизм — это точка зрения «профессионального кретинизма» ^[117] и наплева­тельского отношения к философии, к социальным проблемам, ко всему действительному миру.

Но изолировавшийся и замкнувшийся в своем «техническом» мирке «научный» обыватель тем самым унижает самого себя до уровня вещи, механического устройства, или, как говорят кибернетики, «интеллектуальной машины».

Такой индивид, став информационным роботом, имеет веские основания сказать: «Границы моего языка означают границы моего мира» ¹²°. Этот отчужденный язык, ставший границей «мирка» «частичного», «технического» человека, представляется ему единственно сущей реальностью и чем-то истинно первич-

ним — «языковой действительностью». Неопозитивистская кон­цепция «готового», «организованного» знания представляет со­бой не что иное, как изображение этого господства языка над рассудочным мышлением и апологию языкового фетишизма. «В начале было Слово», — говорит Евангелие от Иоанна, и при чтении трудов некоторых логических позитивистов, — пишет Б. Рассел (NB:в 1948 г.), — меня соблазняет мысль, что этот плохо переведенный текст из Евангелия служит выражением их взглядов» ^[121].

Знание берется неопозитивистами не как идеальное, живу­щее в процессе распредмечивания, а как намертво приросшее к приобретшему самостоятельность и верховную власть языково­му формообразованию. Подобно тому как лавочник-торгаш или современный биржевик-брокер почти физиологически не способ­ны отделить стоимость, как социальное, людьми же сотканное отношение от его овеществленного воплощения в золоте, точно так же и представитель технически-прагматического сознания и неопозитивист совершенно не в состоянии отделить идеальное от его языкового, опредмеченного «инобытия».

Согласно учению епископа Беркли, «существовать» означало «быть воспринимаемым» («esse — регсірі»).

Эта «языковая действительность», однако, крайне далека от того, чтобы быть чем-то целостным. Напротив, она существует и может существовать только как раздробленная на отдельные разрозненные «куски», так сказать, во фрагментарном состоя­нии. Что же представляют собой эти фрагменты? Каждый из

них — замкнутое в себе, самодовлеющее формообразование, мертвый «кусок» языковой материи. Всю мертвенность и пло­ский характер этого «куска» воплощает в себе и резюмирует фетишизированный «принцип непротиворечивости».

Истинность знания неопозитивизм приписывает — в полном соответствии с фетишистской видимостью, порожденной отчуж­дением, — самому языку, причем, даже его отдельным кирпичи­кам — «высказываниям» ^[123]. Но тогда «истинным» может быть только одно из двух столкнувшихся в противоречии утверждений. Стало быть, противоречие, высказанное в виде формальной ан­тиномии, становится показателем ложности как таковой, неким воплощением ложности безотносительно к истинности и вне диалектического отношения к нему. Поэтому неопозитивисты даже дефинируют «ложь» через «противоречие» и обратно.

Вследствие этого выражение противоречия с помощью фор­мальной антиномии оценивается как вопиющее нарушение зако­нов «знания», как нечто недозволенное, запретное, крамольное, как нечто такое, что невозможно ^[124]и чего не должно было бы быть. «Противоречие признается вообще, будь это противоречие в действительном или в мыслящей рефлексии, случайностью, как бы аномалией или преходящим пароксизмом болезни» ^[125]. Всякая путаница в терминах, всякие ошибки и погрешности в выражении мысли отождествляются технически-прагматическим сознанием с противоречием. Поэтому у него возникает стремление избавить­ся, спрятаться от всяких противоречий, как-то от них отгоро­диться или научиться обходить их всегда стороной.

Однако мышление, поскольку оно еще имеет место, самым бесстыдным образом продолжает грешить и «плодить» противо­речия в огромном количестве, воспроизводя действительные, объективные противоречия. Эти противоречия грозят разрушить уютный микромирок «научного» обывателя, положить конец его изолированному «атомарному» существованию, вместе с его ни­гилизмом и мещанским покоем, и все это сжечь в огне револю­ционного творчества. Они вызывают у него страх, подобно тому как вообще диалектика «внушает... злобу и ужас» буржуа­зии и ее идеологам-доктринерам ^[126]. Это и не удивительно: ведь противоречие — «...источник всей диалектики» ^[127].

Чтобы оградить себя от противоречий, их отодвигают за пре­делы «готового» знания и не впускают их туда ни за что на све­те. Непротиворечивость из свойства языкового выражения мыс­ли в фиксированных терминах превращается в принцип самого знания: теория выступает как сводящаяся при любых условиях и любой ценой к одной единственной «непротиворечивой систе­ме». Теперь уже кажется, будто «знать» равносильно «находить­ся в непротиворечивой системе высказываний», и даже самая последовательность и стройность мысли подменяется формаль­ным техническим требованием непротиворечивости (подобно тому как вообще отчуждение подменяет содержательные отно­шения — бутафорски-фетишистскими, например, идейную пре­данность — соблюдением ритуалов и почитанием установленных вещных символов). Вот почему неопозитивизм не только не усматривает в диалектическом противоречии принцип подлинно последовательного развертывания теоретического знания, но ви­дит в нем вреднейшее зло и воплощение непоследовательности теории.

Итак, внутри теории — никаких противоречий. Здесь допу­скаются только результаты их разрешения, причем изолирован­ные от самих противоречий путем умертвляющей вивисекции и взятые вне всякого отношения к ним. Противоречия выстраива­ются вдоль внешнего рубежа знания: тогда «противоречие есть внешняя граница предложений» ^[128]. Очевидно также, что проти­воречиям не возбраняется населять весь остальной «потусто­ронний» мир за пределами облюбованной «научным» обывате­лем тесной обители, которая и выступает как замкнутая «непро­тиворечивая система».

Однако неопозитивизм должен еще дать какое-то «объясне­ние» факту воспроизведения противоречий наукой. Поскольку же он с самого начала закрыл себе все пути к пониманию пред­метного смысла этих противоречий, то остается только одно — апеллировать к иррациональной «свободе воли» индивида (ведь возлагать ответственность за мирское зло на «нечистую силу» «научным» философам как-то неудобно). Мы свободны выби­рать, заявляет Р. Карнап ^[129], пользоваться ли нам тем или иным языком или_ч нет. Здесь налицо бессознательная ссылка на ту самую пресловутую ниоткуда не выводимую изначальную «спе­цифику» субъекта, которая и должна придать человеческому индивиду способность находить в своем собственном «иррацио­нальном» «нутре» «свободную волю». Эта «свободная воля», исходящая из «непредметных» глубин «чистого субъекта» и рож­денная из его «специфики», произвольно выбирает «приемы»,

«языки», а заодно зловредным образом выдумывает «из себя» противоречия...^[130].

Неопозитивизмдо предела субъективизирует и up рационали­зирует противоречия, приписывая субъекту способность порож­дать их (так же как и заблуждения, отождествляемые с ошиб­ками) буквально из ничего с помощью одной только «свободной воли». Ведь истоки противоречий оказываются лежащими по ту сторону языковых «мирков», называемых «непротиворечивыми системами», — там, где находится «нечто невыразимое. Оно показывает себя, это — мистическое». А ведь «о чем невозмож­но говорить, о том следует молчать» ^[131].

Воистину, неопозитивистом можно быть лишь тогда, когда хранишь гробовое молчание по всем философским вопросам. В противном случае неопозитивизм обнаруживает свою иррацио­налистическую «изнанку».

Так или иначе неопозитивизм проповедует крайне враждеб­ное отношение ко всяким противоречиям и представляет собой апологию бегства от них. Но куда же можно спрятаться от про­тиворечий? Чем их загородить? Разумеется, терминологическим различением, «дистинкцией». Это всеспасительная универсали­зированная процедура, направляемая на словах лишь против путаницы, на деле призвана охранять «безопасность» облюбо­ванного «научным» обывателем «мирка» от грозных объектив­ных диалектических противоречий.

Отсюда ясно, что неопозитивизм в проблеме противоречия— это и есть дистинктивизм. Последний представляет собой всегда подлинно позитивистскую концепцию, насквозь пропитанную его «духом». Правда, отнюдь не все дистинктивисты — «стопроцент­ные» неопозитивисты, но это возможно лишь в ущерб «целостно­сти» и стройности системы взглядов того или иного философа, т. е. благодаря эклектике. -Вместе с тем важно и другое обстоя­тельство: чтобы «заболеть» позитивизмом, вовсе не обязательно воспринять «заразу» через буржуазную литературу, — для этого часто бывает достаточно просто некритически — «позитивно» отнестись к таким феноменам, как языковый фетишизм и т. п.^[132]

Позитивистский дистинктивизм, когда он не рефлексирует^ а просто применяется (так сказать, «работает»), означает бессо­знательное следование идеалу «единой непротиворечивой систе­мы» мира, В самом деле,,превращение знания в «готовое», «орга­низованное» и закованное в «непротиворечивые системы» делает его утилизуемым для узкой практики «частичного человека», а все то, что остается за пределами такой «системы», представ­ляется неутилизуемым или трудно утилизуемым, мешающим «экономии мысли». Поэтому технически-прагматическое созна­ние совершенно инстинктивно стремится максимально расши­рить сферу действия омертвляющего рассудка и как можно* больше «затолкнуть» в одну «непротиворечивую систему».

Если таких «системок» строится много, дело облегчается крайне мало. Ведь эти «системки» никак не поддаются склеива­нию друг с другом, а тем более рациональному синтезу. Конвен­ционализм же есть просто более или менее детальное описание того, что делают ученые, когда постулируют, дефинируют и т.п. Между тем вся проблема в том, почему они делают именно так,, а не иначе... Остается один выход — по пути экстенсивного дви­жения, распространения «непротиворечивой системы» вширь любой ценой. В пределе такая система охватила бы собой весь мир ^[133]. Это было бы нечто вроде единой мировой формулы, вы­веденной в результате учета всего множества существующих и возможных различий. Акт выведения ее ознаменовал бы конец мук истории...

Таким образом, неопозитивизм — это лишь форма техноло­гического вырождения рационализма в придаток своей противо­положности — иррационализма, гораздо лучше сознающего пред­посылки неопозитивизма и его роль...