РАЗВИТИЕ ПРИНЦИПА НЕДОПУСТИМОСТИ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ ГРАЖДАНСКИХ ПРАВ В ПРОТИВОРЕЧИИ С ИХ НАЗНАЧЕНИЕМ

Принцип недопустимости осуществления гражданских прав в про­тиворечии с их назначением в социалистическом обществе впервые на­шел свое закрепление в советском гражданском законодательстве - в ст.

Первый советский Гражданский кодекс был разработан и принят в период проведения в жизнь новой экономической политики, которая пре­дусматривала допущение на известных условиях частного капитала. Ос­новные направления развития гражданского законодательства этого пе­риода были определены непосредственно В. И. Лениным. В письме Д. И. Курскому «О задачах Наркомюста в условиях новой экономической политики» В. И. Ленин писал: «Идет подготовка нового гражданского законодательства. НКЮст «плывет по течению»; я это вижу... Не перени­мать (вернее, не дать себя надувать тупоумным и буржуазным старым юристам, кои перенимают) старое, буржуазное понятие о гражданском праве, а создавать новое»^[125]. Исходя из того, что «для нас все в области хо­зяйства есть публично-правовое, а не частное», В. И. Ленин требовал «расширить применение государственного вмешательства в «частнопра­вовые» отношения»^[126].

Характеризуя основные направления правовой политики в период нэпа по отношению к частнокапиталистическим элементам, В. И. Ленин писал: «Торгуй, наживайся, мы это тебе позволим, но втрое подтянем твою обязанность быть честным, давать правдивые и аккуратные отчеты, считаться не только с буквой, но и с духом нашего, коммунистического законодательства, не допускать ни тени отступления от наших законов, - вот какова должна быть основная заповедь НКЮста в отношении нэпа»^[127].

В своем письме в Политбюро ЦК РКП(б) о Гражданском кодексе РСФСР В.

декса, которая должна состоять в том, чтобы «полностью» обеспечить интересы пролетарского государства с точки зрения возможности кон­тролировать (последующий контроль) все без изъятия частные предпри­ятия и отменять все договоры и частные сделки, противоречащие как бу­кве закона, так и интересам трудящейся рабочей и крестьянской массы. Не рабское подражание буржуазному гражданскому праву, а ряд ограни­чений его в духе наших законов, без стеснения хозяйственной или торго­вой работы»^[128].

По этим же основаниям В. И. Ленин настоял на сохранении в Граж­данском кодексе ст. 1 в том ее виде, как она была приведена выше. Вспо­миная об этом, П. И. Стучка в своей речи на одном из Пленумов Верхов­ного суда РСФСР в 1930 г. говорил: «Когда мы писали первую статью ГК, эти слова [имелись в виду слова: «социально-хозяйственное назначе­ние». - В. Г.] были неудачно взяты из буржуазной науки, но Владимир Ильич, очевидно, уже предвидел дальнейшие события и сказал, что статья должна остаться, потому что она нам очень и очень пригодится»^[129]. В ста­тье «Революция и революционная законность» П. И. Стучка писал: «В. И. Ленин, как диалектик, одобрил эту фразу в целом с точки зрения будущего (он так и подчеркнул эту мысль: «Может пригодиться»)»^[130].

И ст. 1 ГК РСФСР действительно пригодилась. Более того, она опре­делила два чрезвычайно важных принципа советского гражданского пра­ва, нашедших свое закрепление также и в действующем гражданском за­конодательстве (ст. 5 Основ).

Прежде всего, ст. 1 ГК 1922 г. четко определила основную направ­ленность советского гражданского законодательства на охрану тех субъ­ективных гражданских прав, которые ГК предоставил гражданам и орга­низациям. В отличие от буржуазного гражданского законодательства, которое главный упор делает на провозглашение прав, но гарантирует их главным образом лишь для представителей класса буржуазии, первый советский Гражданский кодекс в ст.

Но наряду с этим ст. 1 ГК 1922 г. определяет и пределы осуществле­ния гражданских прав, закрепляет принцип недопустимости злоупотреб­ления гражданскими правами. При этом характерно, что уже первый Гражданский кодекс регламентирует отказ в защите права лишь как ис­

ключение из общего правила о защите субъективных гражданских прав, который допускается только в случае осуществления управомоченным лицом своего права в противоречии с его «социально-хозяйственным на­значением».

В отличие от буржуазного гражданского законодательства, которое использует в качестве критериев злоупотребления правом категории «доброй совести», «добрых нравов», «справедливости», допускающие возможность субъективного, произвольного их толкования буржуазным судом, ст. 1 ГК РСФСР 1922 г. содержит объективный критерий опреде­ления пределов осуществления гражданских прав: соответствие осущест­вления прав их «социально-хозяйственному назначению»^[131].

Можно, таким образом, констатировать, что ст. 1 ГК 1922 г. сформу­лировала для советского гражданского права такие основополагающие принципы, которые коренным образом отличаются от принципов буржу­азного права. Как образно заметил проф. И. С. Перетерский, ст. 1 и ст. 4 ГК 1922 г. закрепили начала, «которые являются подлинной «революци­ей» с точки зрения буржуазного права»^[132].

Статья 1 ГК 1922 г. оказалась, однако, трудным «орешком» для ци- вилистической науки. В литературе 20-х годов был высказан целый ряд предложений ее истолкования.

Одни авторы в обосновании содержания ст. 1 ГК исходили из теории «социальных функций» Дюги. Так, по мнению Я. Канторовича, в ст. 1 нашла свое выражение «идея частной собственности как социальной функции»^[133]. Объясняя понятие «социально-хозяйственного» назначения, Ал. Малицкий во введении к комментарию ГК также опирается на право как социальную функцию, на гражданское право как общественную обя­занность^[134].

«в ст. 1 отражены солидаристские идеи Дюги, но статья наполнена мар­ксистским содержанием»^[136].

Нет сомнения в том, что сам термин «социально-хозяйственное на­значение» мог быть заимствован из арсенала теории «социальных функ­ций». Но теперь, спустя много десятков лет, стало очевидным, что ст. 1 в той формулировке, в которой она была записана в ГК, ничего общего не имеет с теорией «социальных функций», хотя бы уже потому, что она допускает признание и защиту субъективных гражданских прав, в то вре­мя как теория «социальных функций» в своей основе есть теория «субъ­ективных обязанностей», отвергающая субъективное право как социаль­ную категорию в целом^[137]. Именно по этой причине прежде всего и суще­ствует объективная невозможность наполнить «теорию» Дюги «маркси­стским содержанием», как ошибочно полагал П. И. Стучка.

Вместе с тем необходимо различать дюгизм как теорию, как сово­купность определенных идей, проникнутых единством принципов, и ее словесное выражение, ее терминологию, которая во многих случаях при­звана лишь замаскировать антинародную сущность этих теоретических взглядов. Поэтому заимствование термина еще не есть заимствование идеи. Все зависит от того, какое содержание вкладывается в тот или иной термин. И хотя в словесном, терминологическом выражении ст. 1 ГК и есть известное созвучие с терминологией названной теории, по своему существу, по своей классовой направленности ст. 1 ГК 1922 г. есть пол­ное отрицание дюгизма. Статья 1 ГК 1922 г. по своему происхождению и по своему содержанию является юридическим выражением новой эконо­мической политики Коммунистической партии и Советского государства, вытекающей из необходимости известного допущения частного капитала, предоставления частнику определенных гражданских прав в известных пределах, с определенной целью и на строго определенных условиях, в частности, при условии недопущения злоупотребления правом.

В обосновании сущности ст. 1 ГК ее нередко рассматривали нераз­рывно со ст. 4 ГК, которая предоставляла гражданам РСФСР граждан­скую правоспособность «в целях развития производительных сил стра­ны». При этом нередко развитие производительных сил рассматривалось как единственная и исключительная цель, ради которой предоставляются гражданские права^[138]. Между тем, как правильно отмечал С. И. Вильнян- ский, развитие производительных сил нельзя рассматривать как само­цель^[139]. Развитие производительных сил предполагало дальнейшее разви­тие и упрочение социалистического строя. Забвение этого основопола­гающего принципа было равносильно теоретическому обоснованию до­пущения частного капитала в сферу «развития производительных сил» без какого бы то ни было ограничения.

Между тем ст. 1 ГК, предусматривая «социально-хозяйственное» на­значение прав, имела в виду не только экономическую, хозяйственную цель, но и цель «социальную», общественную и обеспечивала возмож­ность отказа в защите прав, осуществляемых в противоречии с задачами и целями социалистического строительства. Следует также иметь в виду и то обстоятельство, что не все гражданские права непосредственно связа­ны с развитием производительных сил, хотя и к ним при осуществлении их в противоречии с социально-хозяйственным назначением может быть применена и применялась на практике ст. 1 ГК.

Едва ли, например, можно связать с «развитием производительных сил» случай, когда на основании ст. 1 ГК суд изъял у нанимателя комна­ту, которая использовалась им не для проживания членов его семьи, а под вещевой склад^[140].

Среди многочисленных высказываний, характеризующих существо ст. 1 ГК, наибольший интерес представляют те высказывания, которые были направлены на уяснение смысла ст. 1 ГК с точки зрения ее практи­ческого применения. При этом одни авторы пытались давать более или менее общие решения, тогда как другие ограничивались рассмотрением отдельных конкретных случаев. Например, ряд авторов исходили из того, что статьей 1 ГК охватывается не только шикана, но и иные случаи зло­употребления гражданскими правами^[141].

И. Б. Новицкого, содержанием ст. 1 ГК охватываются случаи не известно­го советскому праву так называемого «соседского права», а также случаи бесхозяйственности, небрежности, хищнического отношения к имущест­ву^[143]. И. С. Перетерский полагал, что ст. 1 может быть применима в ряде случаев также и в сфере договорных отношений^[144]. Ряд конкретных случаев применения ст. 1 ГК рассматривает Е. И. Кельман^[145] и т. п.

Несмотря на то что в ряде работ, посвященных ст. 1 ГК 1922 г., можно наряду с ошибочными найти также и ряд очень интересных и глу­боких выводов относительно ее содержания и применения, следует все же сказать, что эта норма в 20-х годах не получила еще достаточно убеди­тельного теоретического обоснования.

Правильный подход к пониманию ст. 1 ГК 1922 г. в значительной мере был выработан судебной практикой, хотя и на ее пути встретилось немало трудностей. В первые годы действия ГК 1922 г. ст. 1 была чрез­вычайно популярна и применялась судами очень широко^[146]. Это объясняет­ся двумя основными причинами: во-первых, сравнительно невысоким уровнем правовой культуры судов того времени, которые, как отмечалось Пленумом Верховного суда РСФСР уже в наказе ГКК 1924 г., «не находя иного выхода по сложному вопросу, ограничиваются голословной ссыл­кой на ст. 4 ГПК или ст. ст. 1 и 4 ГК»^[147]; и, во-вторых, тем, что ст. 1 ГК в то время еще не была достаточно четко обоснована теоретически. Как ука­зывается в докладе ГКК за 1925 г., «беда заключается в том, что и вся наша теория, касающаяся толкования сущности и значения этой статьи, не дала ни одного более или менее удачного примера вполне правильного применения этой статьи»^[148].

Такое положение дел на практике побудило высшие судебные орга­ны к максимальной активности в руководстве практикой ее применения. Как показывает анализ судебной практики 20-х годов, в этот период были выработаны три основных требования, предъявляемых к решениям судов, основанным на ст. 1 ГК. Такими требованиями были: во-первых, требова­

ние обоснованности применения судами ст. 1 ГК к тому или иному конкретному случаю; во-вторых, требование классового подхода к случаям, когда эта статья могла быть применена; и, нако­нец, в-третьих, требования соблюдения законности при примене­нии ст. 1 ГК.

Требования эти вырабатывались на практике постепенно. Прежде всего внимание ГКК было обращено на недостаточную обоснованность решений большинства местных судов, применявших ст. 1 либо вообще без каких-либо обоснований, либо ограничивающихся ссылкой на то, что те или иные действия противоречат «социально-хозяйственному» назна­чению, на недопустимость противопоставления частных интересов инте­ресам государства и т. п. В связи с этим ГКК Верховного суда РСФСР в инструктивном письме № 1 за 1927 г. указала, что «в каждом отдельном случае судам надлежит установить, в чем именно со стороны частного предпринимателя или арендатора выразилось нарушение ст. 1 ГК - в полном ли неиспользовании предпринимателем своих прав на предпри­ятие или в использовании их таким способом, который явно не соответст­вует социально-хозяйственному назначению предприятия; лишь такие фактические данные о пользовании предпринимателей своими правами создают их противоречие ст. 1 ГК»^[149].

В условиях новой экономической политики, когда в сферу хозяйст­венной деятельности на известных условиях были допущены частнокапи­талистические элементы, основное острие ст. 1 ГК естественно было на­правлено против злоупотребления нэпом. И это обстоятельство было от­четливо понято судебной практикой. Пленум Верховного суда РСФСР уже в наказе ГКК от 12 декабря 1924 г. указывал, что ст. 1 ГК - это одна из тех норм, которые пресекают контрреволюционные попытки произвольного расширения гражданских прав, с одной стороны, а с другой - охраняют интересы рабоче-крестьянского государства и трудящихся масс.

Практике известны случаи, когда частники использовали предостав­ленные им гражданские права в явном противоречии с их назначением в социалистическом обществе, скрыто или явно противодействуя интере­сам строительства социализма. Поэтому ст. 1 ГК применялась, например, в случаях, когда владелец мельницы длительное время отказывался пус­тить ее в ход, не желая вносить гарнцевого сбора^[150]; когда строение про­мышленного типа вместе с оборудованием не использовалось собствен­

ником и постепенно разрушалось^[151], когда типографские машины в течение длительного времени «находились в «хаотическом» состоянии и никак не использовались»^[152] и др.

Имели место случаи, когда гражданские права использовались част­ными элементами непосредственно в целях классовой борьбы. Показа­тельно в этом отношении дело братьев Хазовых, которые, имея на праве собственности паровую мельницу, использовали ее таким образом: они мололи зерно своим родственникам, знакомым кулакам, но отказывали в этом беднякам и представителям Советской власти. Используя эту воз­можность, они привлекали на свою сторону часть бедняков, заставляли их выступать на собраниях против решений Советской власти и т. п. Суд признал такое осуществление права злоупотреблением нэпом, противоре­чащим социально-хозяйственному назначению права собственности, и изъял мельницу, передав ее в ведение местного Совета.

В связи с применением ст. 1 ГК очень остро стоял вопрос о соблю­дении социалистической законности. Как в теории, так и в практике при­менения ГК нескольких первых лет ст. 1 нередко рассматривалась как норма, дающая полную свободу судейскому усмотрению, вследствие чего имели место случаи применения ст. 1 ГК в противоречии с действующим законодательством. В докладе ГКК за 1925 г. приводятся такие случаи, когда суд, ссылаясь на ст. 1 ГК, расторг договор аренды мельницы по тем основаниям, что «общественная мельница не может служить объектом наживы частного арендатора и должна принадлежать крестьянскому ко­митету общественной взаимопомощи», хотя никаких злоупотреблений правом со стороны арендатора не было допущено; в другом случае анало­гичный договор был расторгнут судом просто потому, что договор этот через год после его заключения стал невыгодным для уездного исполни­тельного комитета^[153].

Такое явно неправильное понимание смысла ст. 1 ГК и ее соотноше­ния с принципом социалистической законности в ряде случаев находило известное обоснование в теории. Так, по мнению Я. А. Канторовича, в силу ст. ст. 1 и 4 ГК «каждое действие, каждая сделка в области оборота, которые прямо не содействуют развитию производительных сил, могут быть опорочены, как осуществляемые в противоречии с социально­

хозяйственным назначением прав, вытекающих из этих действий и сде­лок»^[154].

Нередко из содержания ст. 1 ГК делалось заключение об особом, от­носительном характере социалистической законности. Так, например, Б. Рубинштейн писал: «В понимании советского правоведения законность является не соблюдением законов как таковых, как норм, и потому под­лежащих соблюдению; здесь эти нормы соблюдаются потому, что они - одно из необходимых средств социальной организации. Они постоянно находятся в связи со всей социально-экономической обстановкой. Они проверяются и меняются. Они носят относительный, а не абсолютный характер. Поэтому и создали термины - революционная законность, ко­торая и стоит сейчас в порядке дня»^[155].

Такое понимание законности по существу есть отказ от нее, подмена принципа социалистической законности принципом социально­хозяйственной целесообразности. Между тем В. И. Ленин очень четко различает законность и целесообразность. В своем письме «О «двойном» подчинении и законности» В. И. Ленин писал: «Рабкрин судит не только с точки зрения законности, но и с точки зрения целесообразности. Проку­рор отвечает за то, чтобы ни одно решение ни одной местной власти не расходилось с законом»^[156]. Причем под «местной властью» В. И. Ленин понимал также и суды, которые были обязаны «абсолютно соблюдать единые, установленные для всей федерации законы»^[157].

Особое внимание В. И. Ленин обращал на необходимость строгого соблюдения законности при переходе к новой экономической политике. В докладе IX Всероссийскому съезду Советов В. И. Ленин говорил: «Перед нами сейчас задача развития гражданского оборота, - этого требует новая экономическая политика, - а это требует большей революционной закон­ности... Чем больше мы входим в условия... прочной и твердой власти, чем дальше идет развитие гражданского оборота, тем настоятельнее не­обходимо выдвинуть твердый лозунг осуществления большей революци­онной законности»^[158].

Этой же задаче укрепления законности служило и принятие первого Гражданского кодекса. Поэтому ст. 1 ГК ни в какой мере не могла быть применима в противоречии с требованием социалистической законности.

Практически это означало, что там, где то или иное отношение регулиру­ется прямым указанием закона, ст. 1 неприменима. Она действует лишь тогда, когда имеет место злоупотребление со стороны управомоченного лица предоставленными ему гражданскими правами.

Такое отношение к ст. 1 ГК на практике также сложилось не сразу. В решениях судов первых двух лет применения ГК 1922 г. ст. 1 очень часто обосновывалось требованием «хозяйственной целесообразности», «хо­зяйственной полезности» и т. п.^[159] Термин «хозяйственная целесообраз­ность» встречается и в указаниях Верховного суда РСФСР. Так, в цирку­ляре № 24 от 16 июля 1924 г. Верховный суд РСФСР указал, что «прода­жу сада на сруб надлежит считать противоречащей хозяйственной целе­сообразности (ст. 1 ГК) и недопустимой»^[160].

Однако уже в докладе ГКК за 1925 г. отмечается, что, «поскольку не установлено еще твердых взглядов на ст. 1 ГК, ГКК считала, что лучше пусть суды меньше оперируют этой общей статьей и более останавлива­ются на конкретных данных каждого дела, тогда будет и меньше ошибок в ее применении»^[161].

В инструктивном письме ГКК Верховного суда РСФСР № 1 за 1927 г. отмечается неправильность использования ст. 1 ГК в тех случаях, когда «имелись иные правильные юридические основания для разрешения спорного по делу вопроса»^[162].

С еще большей определенностью относительно строгого соблюде­ния законов высказался Пленум Верховного суда РСФСР в разъяснении от 18 февраля 1930 г., которым было отменено постановление Президиу­ма Московского областного суда от 25 января 1930 г. как несоответст­вующее общей политике правительства и действующим законам^[163].

Таким образом, несмотря на всю сложность ее понимания и приме­нения, ст. 1 ГК сыграла в период новой экономической политики важную роль средства борьбы с частнокапиталистическими элементами, допус­кавшими нередко злоупотребления предоставленными им гражданским законодательством правами. Она служила средством, обеспечивающим

постепенное вытеснение капиталистических элементов из хозяйственной жизни нашей страны.

С ликвидацией частнокапиталистических элементов и построением социализма в СССР сфера применения ст. 1 ГК резко сократилась. В су­дебной практике предвоенных лет можно отметить лишь несколько слу­чаев, имеющих некоторое отношение к ст. 1 ГК.

Одним из таких дел было известное дело Полякова, который в 1937 г. за хорошую работу на строительстве Горьковского автозавода был пре­мирован легковой автомашиной М-1, но сам ею не пользовался, а сдал в аренду спецконторе треста № 30 сроком на один год за плату в 1200 руб. в месяц. В 1940 г. Поляков предъявил иск в суд о взыскании арендной платы и стоимости среднего ремонта автомашины. Иск Полякова был удовлетворен. Однако Судебная коллегия по гражданским делам Верхов­ного Суда СССР признала такой договор недействительным по ст. 30 и 147 ГК РСФСР 1922 г. по тем основаниям, что собственник превратил автомашину в источник нетрудового дохода^[164].

Несмотря на то что данное дело было разрешено судом по правилам о недействительности противозаконных сделок, оно тесно связано со ст. 1 ГК, так как в данном случае мы имеем дело с использованием права лич­ной собственности в противоречии с предусмотренным ст. 10 Конститу­ции потребительским назначением права личной собственности.

Статья 1 ГК нашла свое применение в некоторых случаях решения жилищных дел. Так, в Постановлении по делу Козлова от 29 августа 1940 г. Пленум Верховного Суда СССР прямо ссылается на ст. 1 ГК и отмечает, что систематическое использование жилой площади в целях извлечения нетрудового дохода есть осуществление права в противоречии с его соци­ально-хозяйственным назначением^[165].

Нельзя вместе с тем не отметить, что наши высшие судебные инстан­ции в дальнейшем в течение довольно продолжительного времени как бы избегают прямой ссылки на ст. 1 ГК. Начало этому было положено еще Постановлением Пленума Верховного Суда СССР от 12 декабря 1940 г. «О судебной практике по применению постановления ЦИК и СНК СССР от 17 октября 1937 года «О сохранении жилищного фонда и улучшении жи­лищного хозяйства в городах»»^[166].

Интересен в этом отношении п. 9 Постановления, который гласит: «В случае систематической сдачи съемщиком отдельной изолированной комнаты, хотя бы таковая и не являлась излишком жилой площади для съемщика, в спекулятивных целях (извлечение нетрудового дохода), ис­пользуемая в этих целях комната может быть изъята у съемщика судом по иску прокурора или жилищного управления, но не по иску нанимателя».

Два момента здесь обращают на себя внимание.

Во-первых, формулируя правило об изъятии комнаты, используемой для извлечения нетрудового дохода, Пленум, однако, не ссылается на закон, в соответствии с которым суды должны выносить такого рода ре­шения, хотя ссылка на ст. 1 ГК 1922 г. здесь была бы уместна. По этой же причине в опубликованной судебной практике мы встречаем решения, которые никаким законом не обоснованы и в лучшем случае содержат ссылку на названное постановление^[167].

Во-вторых, извлечение нетрудового дохода отождествляется здесь со спекулятивной целью. Верно, конечно, что цель спекуляции - это из­влечение нетрудового дохода. Но не всякий нетрудовой доход есть ре­зультат спекуляции. Спекуляция есть лишь один из способов извлечения нетрудового дохода. При сдаче съемщиком комнаты в поднаем с целью систематического извлечения нетрудового дохода вообще нет спекуляции в уголовно-правовом ее понимании. Между тем такая формулировка по­родила целый ряд неправильных теоретических и практических выводов.

С. И. Вильнянский, объясняя отсутствие ссылки на ст. 1 ГК в на­званном Постановлении Пленума, пишет, что такой ссылки здесь «не по­требовалось, так как договор, заключенный с целью спекуляции, недейст­вителен на основании ст. 30 ГК»^[168]. Однако в Постановлении нет ссылки на ст. 30 ГК. Кроме того, «договоры с целью спекуляции» - это договоры купли-продажи, скупка с целью перепродажи по повышенной цене, тогда как в данном случае речь идет о договоре поднайма жилого помещения, где названные признаки отсутствуют.

Такое отождествление привело также к тому, что проблема по сво­ему характеру цивилистическая была в значительной мере перенесена в область уголовно-правовую. Именно поэтому в последующие годы в су­дебной практике мы встречаемся с делами такого рода, рассматриваемы­ми в уголовно-правовом порядке либо по правилам о спекуляции^[169], либо

по иным нормам уголовного права (например, занятие запрещенным промыслом), когда речь шла о иных способах извлечения нетрудового дохода^[170].

Победа социализма в СССР и принятие новой Конституции в 1936 г. положили начало созданию нового гражданского законодательства. Кон­ституция 1936 г. в ст. 14, п. «х» предусматривала, однако, принятие не республиканских гражданских кодексов, а единого общесоюзного граж­данского кодекса - Гражданского кодекса СССР. Первый рабочий проект такого кодекса был опубликован сразу же после войны в 1947 г.

Несмотря на то что в литературе этого периода были высказаны со­ображения о невозможности использования ст. 1 ГК 1922 г. в новых ус­ловиях, названный проект ГК СССР в ст. 5 предусматривал, что «граж­данские права охраняются законом за исключением тех случаев, когда они осуществляются в противоречии с интересами социалистического общества».

Проект, однако, не ограничивался этим, а предусматривал также нормы, определяющие целевое назначение гражданских прав. Статьи 3 и 4 проекта предусматривали, что гражданские права и обязанности приоб­ретаются и осуществляются социалистическими организациями «в соот­ветствии с государственным народнохозяйственным планом в целях уве­личения общественного богатства и неуклонного подъема материального уровня трудящихся», а гражданами - «в целях удовлетворения их личных материальных и культурных потребностей в соответствии с задачами со­циалистического общества».

Однако названному проекту было не суждено стать законом. В целях более последовательного проведения в жизнь принципа демократического централизма в области государственного строительства, расширения прав и укрепления суверенитета союзных республик, Законом Верховного Совета СССР от 11 февраля 1957 г. было предусмотрено, что к компетенции Союза ССР относится издание Основ гражданского законодательства, а издание гражданских кодексов входит в компетенцию союзных республик^[171]. В соот­ветствии с этим был изменен также и п. «х» ст. 14 Конституции СССР.

С этого времени началась параллельная разработка Основ граждан­ского законодательства и гражданских кодексов. Однако первым по вре­мени был создан проект Гражданского кодекса РСФСР, который в каче­стве рабочего проекта был распубликован Министерством юстиции РСФСР в 1959 г. В этом проекте уже содержится ст. 5 почти в том виде, в котором она действует и в настоящее время. Проект предусматривал, что

«гражданские права охраняются законом, за исключением тех случаев, когда они осуществляются в противоречии с назначением этих прав в социалистическом обществе». Здесь, в первой части ст. 5, еще не содер­жится слов: «в период строительства коммунизма».

Вторая часть ст. 5 предусматривала, что «при осуществлении прав и исполнении обязанностей граждане и организации должны соблюдать законы и уважать правила социалистического общежития». И здесь, как мы видим, еще нет указаний на необходимость соблюдения «моральных принципов общества, строящего коммунизм».

В отличие от проекта ГК РСФСР опубликованный летом 1960 г. проект Основ гражданского законодательства^[172] аналогичной нормы не предусматривал. Статья 5 проекта Основ включала в себя указание на то, что гражданские права охраняются законом. Затем шло изложение пра­вил, закрепленных в действующих Основах гражданского законодатель­ства в ст. 6, о порядке и характере защиты гражданских прав.

Как уже отмечалось, при обсуждении этого проекта Основ граждан­ского законодательства неоднократно вносились предложения включить правила, аналогичные ст. 1 ГК, в Основы. Комиссиями законодательных предложений Верховного Совета СССР эти предложения были учтены, и ст. 5 была сформулирована в соответствии со ст. 5 проекта ГК 1959 г., но с некоторыми добавлениями.

Принятые на базе Основ гражданского законодательства новые Гра­жданские кодексы союзных республик не только восприняли эту норму Основ, но и включили ряд конкретных норм, регламентировавших от­дельные случаи злоупотребления правом (ст. ст. 111, 141, 142 ГК РСФСР), вследствие чего борьба со злоупотреблением гражданскими правами была поставлена на более широкую и более прочную законода­тельную основу.

4.