O ВРАЧЕБНОЙ ТАЙНЕ

Врачебная деятельность в различных своих прояв­лениях не только дает возможность узнавать обстоятель­ства, составляющие личную или семейную тайну, но даже в некоторых случаях обусловливается раскрытием послед­ней.

Французское, бельгийское, венгерское, голландское и германское Уголовные уложения устанавливают ответ­ственность для врачей, хирургов, помощников их, аптека­рей, повивальных бабок и других членов медицинского персонала за оглашение или открытие третьим лицам вве­ренной им или узнанной ими, по обязанностям их звания, тайны, когда закон или требование судебной власти не дает им на то права. Взыскания в этих случаях состоят из тю­ремного заключения и штрафа (до шести месяцев и до 500 франков или 1000 гульденов) или одного из этих наказаний (до трех месяцев тюрьмы или до 1500 марок — в Германии). B Италии упомянутые лица за нарушение обязательной тайны подвергаются тюремному заключению, или отобранию диплома, или отрешению от должности. B России до настоящего времени нет специальных поста­новлений о врачебной тайне. B Уложениях о наказаниях 1845 и 1857 гг. говорилось о виновном, распространяющем, не в виде клеветы, но, однако, с намерением оскорбить честь кого-либо или повредить ему, такое сведение, кото­рое было ему сообщено по званию его или особой к нему доверенности, с обещанием хранить его в тайне. Ho с

изданием Устава о наказаниях,налагаемыхмировымисудь- ями, в этом отношении действует 137 статья этого Устава, предусматривающая в крайне неопределенной редакции, разглашение, исключительно с оскорбительным намерением, сведений, сообщенных втайне. Поэтому нарушение вра­чебной тайны в ряде случаев, где отсутствует такое наме­рение, можно подводить под это карательное определение лишь по аналогии и притом с большими натяжками, опи­раясь на даваемое врачами при окончании курса так на­зываемое факультетское обещание: «Помогая страждущим, свято хранить вверяемые семейные тайны и не употреблять во зло оказанного доверия».

Рассматривая это обещание ближе, надо признать, что оно налагает на врача не юридическую, а только нрав­ственную обязанность и что оно очень неполно.

Так, в факультетском обещании говорится о вверенной семейной тайне. A если к врачу является одинокий чело­век? A если тайна не будет вверена, но открыта врачом? B обещании говорится о том, чтобы не употреблять во зло доверия. A если врач употребил доверие не во зло; если он огласил тайну не с преступной целью, не желая вредить, но просто по болтливости или даже с добрым намерением? Поэтому факультетское обещание не удо­влетворяет главным требованиям от закона: точностииоп- ределенности — и далеко не предусматривает всех случаев возникновения и обнаружения тайны.ч B сущности оно даже и не устанавливает никакой особой профессио'наль- ной тайны, так как не употреблять во зло доверия и не нарушать вверяемых семейных тайн есть обязанность не врача, как такового, а всякого порядочного человека. Это обещание, кроме того, стоит как-то особняком, не будучи согласовано с однородными профессиональными положе­ниями. Так, не существует никакого обещания сохране­ния тайны для фармацевтов и аптекарей, а между тем, несомненно, что очень часто рассказать, какой врач и какое лекарство прописывает известному больному, значит дать своего рода улику для достоверной догадки о болезни, а огласить совокупность таких лекарств, значит почти все­гда доказать существование той или другой из обыкно­венно скрываемых болезней. Точно так же не дают ника­кого обещания акушерки и повивальные бабки, и хотя ст. 173 Устава врачебного требует «наблюдать молчали­вость по прибытии к родильйице, особливо в случаях, не терпящих оглашения», но разве только прибытием к ро­дильнице исчерпываются многочисленные случаи, когда хранение тайны акушеркою равносильно хранению ее врачом?

Составители Устава о наказаниях подвели оглашение тайны под один уровень с посягательствами на честь, на­зываемыми в делах печати диффамацией, состоящей в огла­шении истинных фактов, но из интимной жизни, не подле­жащей вторжению постороннего любопытства.

Проект нового Уложения, грозя арестом или пенею не свыше 500 руб. лицу, обязанному по своему званию хра­нить в тайне доверенное ему сведение и виновному B умышленном оглашении его без достойных уважения при­чин, если оглашенное сведение могло опозорить лицо, к ко­торому оно относилось, предусматривает нарушение и вра­чебной тайны, хотя введение в текст статьи понятия об опозорении и неупоминание о неосторожном оглашении оставляет безнаказанными случаи, где сведения, явно опси зоривающие, разглашены путем неосмотрительной болтов­ни; не принято во внимание и то, что сведения, например, о душевной или нервной .болезни, половом бессилии или неспособности к зачатию, не представляя собою ничего опозоривающего, могут, однако, быть направлены прямо во вред лицу, к которому они относятся.

Вообще нельзя не признать, что статья проекта о на* казании за разглашение тайн представляется далеко не полною. Проект Уложения имеет в виду, что разглаше­ние тайны должно быть умышленное, а не умышленное считается не подлежащим наказанию. Тайну обязаны хра­нить лица известных званий и профессий; частныежелица юридически не обязаны хранить тайну, в этом отношении на них лежит лишь моральная обязанность. Составители нового Уложения не определяют, однако, какие именно занятия и профессии обязаны хранить тайну.

B определение закона необходимо, далее, внести оба условия, при которых тайна подлежит оглашению. A имен­но: она может быть вверена и может быть узнана, как о том говорится во второй части формулы Гиппократа, т. e. «Aegrorum arcana — audita, intellecta» h

Затем следует указать, что оглашение тайны может угрожать не только отдельному лицу, ее вверившему, но и целой семье, интересы которой иногда могут пострадать больше самого непосредственно заинтересованного в тайне. Вместе с Этим нужно упомянуть, что оглашение тайны с согласия вверившего ее лица не подлежит наказанию, хотя, по французской судебной практике, тайна, сообщенная профессиональному лицу, ни в каком случае не подлежит оглашению, даже при разрешении сообщившего. B какой степени французская практика неумолима в охранении тайны всегда и везде, несмотря ни на какие условия, вид­но, между прочим, из истории доктора Ватле. Художник Бастиен Лепаж страдал* довольно долго раковидной опу­холью, и пользовавший его врач Ватле послал его с целью поправления здоровья в Алжир. Там он, однако, не попра­вился, вернулся в Париж и вскоре умер. Тогда появились в газетах обвинения против доктора Ватле в том, что он будто послал своего пациента в Алжир лишь для того, чтобы от него избавиться.

Наряду с постановлениями, имеющими отношениексо- блюдению врачебной тайны, закон указывает случаи, в ко­торых врачи обязаны раскрывать имеющиеся у них сведения о больных. Так, на основании статей 856 и 857 статьи Уложения о наказаниях и 936—951 статей Устава вра­чебного, о всяком случае повальной или прилипчивой бо­лезни должно бытьі врачом доводимо до сведения началь­ства; по 857 статье Устава врачебного врачи обязаны отмечать поступки аптекарей и фармацевтов, наносящие вред больному, причем последние привлекаются к ответ­ственности, согласно 892—900 статьям Устава врачебного; на оснрвании 560 статьи Уложения о наказаниях и 1739 статьи Устава судебной медицины (т. XIII Свода законов), вдачи обязаны доводить до сведения власти о всяком случае обнаружения насильственной смерти, т. e. следовательно, об одной из печальнейших семейных тайн — о самоубийстве (решение Сената по уголовному кассацион­ному департаменту 1887 года). Повивальные бабкй, в свою очередь, обязаны (статьи 878—880 Уложения о наказа­ниях) доносить о всех преждевременных родах, предполо­женных выкидышах и о случаях рождения уродов и мла­денцев чудовищного вида.

Наконец, по смыслу статей Устава уголовного судопро­изводства о допросе свидетелей и ввиДу законодательных соображений относительно 704 статьи Устава уголовного судопроизводства, врач, являясь свидетелем по требованию судебной власти, не имеет права, согласно принятой при­сяге, умадчивать ни о чем ему известном; прибегать к мол­чанию он, наравне со всеми свидетелями вообще, может лишь при предложении ему вопросов, уличающих его са­мого в преступных деяниях (ст. 722 Устава уголовного судопроизводства).

B вопросе об объеме и пределах врачебной тайны не существует единства взглядов. Литература и судебная практика представляют три главных направления. Одно из них требует безусловной тайны.

Французский кассационный суд и большинство фран­цузских и бельгийских врачей, например Бруарделъ, Aa- кассань, Верваест и др., не только требуют сохранения вра­чебной тайны внедрив­шимся и постоянным злом, борьба с которым должна состоять уже не в раскрытии врачебной тайны, а в органи­зации специально санитарного надзора, который пору­чается врачебно-полицейским комитетам, должен осуще­ствляться на фабриках, заводах и в школах и т. д. Есть, впрочем, ст. 158 т. XIV Устава о предупреждении и пре­сечении преступлений, которая, по-видимому, идет вразрез с соблюдением, в большинстве случаев сифилиса, тайны. Ho только по-видимому. Устарелая редакция ее, говорящая об учинении заразившимся и поступившим на излечение в больницу допроса о том, виноваты ли в йх бЬлезни жен­щины, могущие оказаться «подлыми, бродящими и подо­зрительными девками», и не сопровождаемая никакой кара­тельной санкцией ни для умалчивающего больного, ни для недопрашивающего врача, не имеет практического зна­чения и применения. Поэтому, можно признать, что закон не обязывает врача раскрывать тайну сифилитических за­болеваний, кроме случаев допроса судебной властью. Сле­довательно, от такта, человеколюбия, проницательности и житейского опыта врача зависит в каждом данном слу­чае сифилитического заболевания определение размеров и способа осуществления врачебной тайны. Врачебная этика должна определять и объем врачебной тайны.

Если закон уголовный (Уложение о наказаниях, статьи 854 и 855, Устав о наказаниях, налагаемых миро­выми судьями, ст. 103) карает умышленных и даже неосто­рожных распространителей любострастных болезней, то врач, руководясь тактом, житейским опытом и своими пря­мыми обязанностями, заботясь об охранении доверия боль­ных к медицине и ее служителям, вместе с тем, в случаях очевидной возможности, а иногда и готовности со стороны зараженного сознательно сообщить свой недуг окружаю­щим, может, с полным основанием, не считать себя свя­занным врачебной тайной. Здесь на весы кладется, с од­ной стороны, личное положение отдельного лица, могущего руководиться эгоистическими побуждениями, или легко­мыслием, или просто непониманием важности своего не­дуга, а с другой, — благо и здоровье ряда лиц в настоя­щем, да и в будущем. Если обращение к чести, совести, уму больного бессильно удержать его от тех или-других, пагубных для окружающих, отношений и врач точно об этом осведомлен — поставление окружающих в известность о печальной истине может являться обязанностью врача во имя человеколюбия, особливо если он даст себе труд внушить этим окружающим необходимость снисходитель­ного отношения к больному.

C юридической точки зрения есть граница, за которой молчание сифилидолога может быть им нарушено без вся­кого опасения преследования за нарушение тайны и даже в йсполнение прямого предписания закона. Это случаи, предусмотренные в 854 и 855 статьях Уложения о наказа­ниях, говорящих об умышленном учинении знающим, что он болен заразительною болезнью, чего-либо неминуемо долженствующего сообщить эту болезнь другому, и об женщинах, знающих, что они имеют заразительную или иную вредную болезнь, и, скрыв ее, поступающих в кор­милицы или няньки. Здесь не может быть речи о недоне­сении, так как, во-первых, недонесение исчезло из ^яда кодексов, обречено на исчезновение и у нас и, во-вторых — практически немыслимы случаи заявлений врачу кормили­цей или кем-либо другим, что они, зная, что у них сифи­лис, умышленно сообщили его другому и поставили детей в ужасающую опасность. Ho здесь дело идет о попусти­тельстве на преступление. Попустителем признается по на­шему Уложению тот, кто, имея власть или возможность

предупредить преступление, с намерением или, по крайней мере, заведомо, допустил содеяние оного. Если к врачу сифилидологу явятся, например, родители девушки и спро­сят о том, лечился ли у него жених или чем именно OH болен и можно ли ему жениться, врач имеет основание, опираясь на врачебную тайну, отказать в ответе, указав ка возможность получения этих сведений от самого ищу­щего руки, который может представить свидетельство врача и тем рассеять справедливые опасения родителей за судьбу дочери и ее потомства или может, наконец, явиться с одним из вопрошающих и подвергнуться освидетельство­ванию. Заключению брака должно предшествовать дове­рие, и обращение к самому жениху должно предшествовать обращению к врачу. Недаром некоторые французские ав­торы предлагают установление особых certificats de ma- riage[85] с отметкою: «Ьоп pour Ie mariage»[86].

Ho иначе ставится дело, когда врач получает вполне точное сведение, что на известной, вполне определенной по фамилии и месту жительства, девушке женится иска­тель приданого ,или карьеры, безнравственный и легко­мысленный себялюбец, который уже обращался к нему, был найден страдающим опасной для других формой си? филиса и был предупрежден об этом и относительно ко­торого у родителей невесты не возникает, однако, никаких сомнений. Врач, конечно, должен исчерпать все средства нравственного воздействия на жениха, повлиять на него убеждением, нарисовать ему картину бедствий, которые он посеет, и т. д. Ho если все это не подействует, если чув­ственные инстинкты или материальный соблазн так влекут жёниха, что он не хочет отсрочить свой брак до выздоров­ления, то из-под оболочки врача может и даже должен выступить гражданин, который не только не может рав­нодушно относиться к сознательному заражению неповин­ных лиц и отравлению здоровья целого поколения, HO не должен быть попустителем преступления, предусмотрен­ного в 854 статье Уложения, т. e. умышленного учинения зараженным таких действий, которые неминуемо должны сообщить его заразу другому. И если, исчерпав все, он внушит, в той или другой форме, семейству невесты со­мнение в здоровье жениха, — это будет человеколюбивый поступок, в котором никакой суд не усмотрит преступного нарушения врачебной тайны.

To же самое и в случае, когда няня или кормилица совершают деяние, предусмотренное в 855 статье Уложе­ния, и не слушают внушений врача о необходимости оста­вить место при детях и полечиться. За исключением этих двух случаев, едва ли может представиться настоятельная надобность в раскрытии тайны, особливо тогда, когда открытие ее, например одному из супругов, может вызвать семейные драмы, пределов и глубины которых нельзя впе­ред даже и предусмотреть. Врач исполняет свой долг, ука­зав заболевшему супругу важность его недуга и необходи­мость оградить других от него. Он имеет основание счи­тать, что этого достаточно, чтобы защитить незараженного супруга. Если последний уже заражен и сам обращается к врачу, то сокрытие от него самого, чем он болен, выходит уже за пределы вверенной ему тайны и, вероятно, даже невозможно в целях излечения.

Врачебная тайна сифилидолога может иметь некоторые особенности и по условиям врачебной практики. Так, во- первых, не будет нарушением тайны сообщение ее, в ин­тересе науки или с целью совещания, врачом врачу, причем не всегда можно скрыть личность вверившего тайну, так как, сообщенная врачу, ѳна не перестает быть тайной для посторонних, которым последний все-таки не уполномочен ее открывать. Во-вторых, есть случаи, где самый способ подачи помощи делает затруднительным и почти невозмож­ным соблюдение тайны, например при осуществлении фаб­рично-санитарного надзора и лечения в воинских присут­ствиях и др. В-третьих, известный возраст, при котором пациент может не иметь, выражаясь словами уголовного закона, полного разумения своих поступков или, вообще, разумения их, должен освободить врача от умолчания о его болезни пред родными и домашними, на попечении которых он находится, причем житейский опыт и автори­тет врача должен вызвать надлежащие указания родным, что всякий гнев или упреки должны уступить место состра­данию к несчастью и заботе о больном.

Пределы хранения врачебной тайны должны прости­раться до смерти больного, кроме, конечно, тех случаев, когда оглашение тайны может повредить его потомству или нарушить семейное спокойствие последнего. Безусловное воспрещение посмертного обнародования может, по отно­шению к общественным деятелям, имя которых иногда принадлежит истории, идти вразрез с законным желанием современников и потомства знать причины их смерти и разрешить сомнения, возбуждаемые противоречивыми тол­ками. C этой точки зрения опубликование истории болезни императора Фридриха III и Гамбетты не является нару­шением врачебной тайны со стороны пользовавших их врачей. He является также нарушением и описание неду­гов H. A. Некрасова и M. E. Салтыкова, напечатанное доктором Белоголовым.