O ДОПУЩЕНИИ ЖЕНЩИН B АДВОКАТУРУ

Прежде, чем говорить B пользу проекта о допу­щении женщин в адвокатуру, одобренного комиссией за­конодательных предположений, я должен обратиться к од­ному заявлению, которое было здесь сделано господином министром юстиции.

Затем господином министром юстиции нам предла­гается настоящий проект отклонить, потому что он пред­ставляется совершенно неразработанным. Я согласен от­носительно некоторых технических его недостатков, на ко­торые указывал министр юстиции. Ho что же из того, что законопроект во второстепенных частях своих не разрабо­тан? Нам предстоит обсуждение его постатейно, и, следо­вательно, по каждой отдельной статье мы можем давать объяснения, делать добавления и исправления, которые и придадут законопроекту разработанность. Нам говорят, что присяжные поверенные могут быть судьями, значит, и женщины тоже могут быть судьями, а это противоречит и букве закона и духу законодательства, но что же ме­шает сказать при постатейном обсуждении, что право быть судьями на женщин не распространяется.

Говорят, нет недостатка в ходатаях по делам. Да так ли это? Ведь мы имеем в виду не только ходатаев, но и при­сяжных поверенных. Относительно присяжных поверен­ных существует закон о комплекте. И что же, этот закон о комплекте осуществлен? Сорок шесть лет, как действуют новые суды, 46 лет действует закон, по которому министр юстиции может доложить его величеству о необходимости установить табель и количество присяжных поверенных. Однако этот закон не осуществлен до сих пор. He значит ли это, что присяжных поверенных не везде достаточное количество. Итак, не о неотложной необходимости, а о по­требности надо говорить. Существует ли эта потребность в настоящее время в русском обществе? Здесь указывают, что настоящий законопроект есть продукт рационализма, который стремится к тому, чтобы увеличить права и умень­шить обязанности. Господа, я не берусь защищать рацио­нализм, так своеобразно понимаемый, но думаю, что, кроме подобных теоретических соображений, есть одно, ко­торое должно руководить законодателем, а именно сооб­ражение о том, что нужно, по возможности, увеличивать не только права, но и нравственные обязанности, а нрав­ственные обязанности самого законодателя состоят в том, чтобы каждой части населения, каждому его слою дыша­лось по возможности легче и жилось сноснее. Для кого же секрет, что жизнь удорожилась чрезвычайно? Кто же не чувствует, что бытовые и житейские условия чрезвычайно изменились за последние 50 лет? Кому не известно, что старые дворянские гнезда, в которых жили без труда мо­лодые девушки и спокойно ждали того времени, когда они выйдут замуж и, быть может, лишь одна останется хозяй^ кой старого гнезда для следующих поколений, уничтожи­лись, что в настоящее время оскудения этого вовсе нет, как нет жизни целого сословия людей на счет труда под­властного большинства? Необходимо многим, беззаботно жившим, самим идти зарабатывать хлеб.

Затем нам говорят, что допущение женщин к юридиче­ской деятельности будет предрешением общего вопроса O занятиях женщин по государственной службе. Ho здесь, очевидно, недоразумение, потому что под государственной службою разумеется деятельность совершенно определен­ная, которая русской женщине недоступна в настоящее время в силу закона, подтверждаемого особыми из него исключениями. Эта деятельность притом сопряжена с та­кими элементами, которых не может быть в адвокатуре, а именно: она сопряжена с властью, с правом делать общие распоряжения, с понятием о начальстве и с понятием о подчиненности. Ни одного из этих элементов в деятель­ности адвоката не существует, ибо то, что говорится о Фесной связи адвокатуры с судом, в сущности, сводится к исполнению адвокатом своих профессиональных обязан­ностей и к надзору за закономерным исполнением этих обязанностей со стороны совета или суда, — и больше ни­чего. Поэтому тут элементов государственного служения совершенно не существует. Нужно ли напоминать, что в записке комиссии указан ряд правительственныхмероприя- тий, которыми расширена деятельность Женщины и при­том по самым разнообразным сферам деятельности? Нельзя не заметить одну особенность, а именно, что есть много трудовых областей, к которым допускается женщина, свя­занных с хозяйственными и денежными интересами, и по­путно указать, что, к несчастию, ежедневно приходится читать в газетах, а нам, судьям, знать по собственному опыту, сколько соблазна представляют для служащего мужчины, для слабого русского человека, с поддающимся искушению добрым и мягким характером, во-первьіх, алко­голь, во-вторых, такое прекрасное учреждение, как раз­вращающий население тотализатор, и, наконец, в-третьих, проститутки высшего полета, и какая масса растрат совер­шается кассирами, казначеями и вообще людьми, прикос­новенными к деньгам или допускаемыми к общественному, казенному или частному сундуку — под влиянием этих соб­лазнов. A много ли приходится слышать о расФратах и при­своениях, совершенных женщийами, у которых на руках были деньги? Я таких случаев в моей практике не имел. Ссылаются на иностранные государства...нопозвольтесде- лать одно общее замечание: когда мы хотим стеснить какие* либо права, то мы ищем доказательств и оснований для это­го за границей; почему же мы, однако, и для расширения прав не обращаемся туда же, а если об этом приходится го* ворить, ссылаясь на заграницу, то нам отвечают обыкно­венно: «Да, но мы, славабогу,своеобразвы,своебытны;это совсем до нас не касается и к нам неприменимо». Поэтому можно было бы сказать, что и ссылки на заграницу до нас не касаются. Ho, однако, и без этого беспочвенного высоко* мерия, что же мы видим за границей? Германия не допу­скает женской адвокатуры, потому что не допускает женщині и к юридическому экзамену. И это совершенно ос­новательно: нельзя неюриста допускать к адвокатской дея­тельности. Это именно то, что мы признали в комиссии статс-секретаря Муравьева к преждевременной радости наших противников. Говорят об Австрии. Ho, ведь, Ав­стрия требует от присяжного поверенного общей политиче­ской правоспособности, а ни там, ни у нас этой правоспо­собности женщина ве имеет, и, следовательно, ссылка на Австрию для нас не имеет значения, ибо у нас право быть адвокатом не есть политическое право. A Франция? Яуже He говорю о том, что с 1900 года во Франции женщины допущены к адвокатуре, и меня не убеждает то письмо не- известногосенатора,который недоволен этим законом.Кто знает, может быть, при голосовании этого закона он был против него и сохранил свое право быть недовольным им всю свою жизнь. После опыта 1900 года, когда за восемь лет стала функционировать 21 женщива-адвокат, женщины были допущены и в другие учреждения, которые до­вольно близко стоят по характеру деятельности к суду, а именно с 15 ноября 1908 г. они допущены в Conseil des prud’hommes *, который разрешает целый ряд вопросов о найме и вообще всяких выходящих из договоров споров* причем он разделяется на бюро de conciliation[83] и бюро de jugement[84]. И в том и в другом женщины допущены на рав­ных правах с мужчинами. Следовательно, во Франции опыт адвокатуры оказался не очень печальным, если можно было через восемь лет издать такой закон. B Швейцарии, в главных так сказать колоритных кантонах, в Цюрихе и Женеве, женщины к адвокатуре допущены, несмотря на то, что эти кантоны строго протестантские и в них веет до сих пор дух Цвингли и Кальвина. Что касается до того, что говорят в своих собраниях адвокаты, то при всем моем уважении к заграничным адвокатам, я думаю, что на их взгляды влияет боязнь конкуренции. Наконец, что касается мнения кассационной палаты в Турине, то на ее боязнь перепроизводства ученого пролетариата лучшим ответом служит наш закон 1911 года. Он именно предоставляет женщинам оставаться учеными пролетар^иями, мы же пред­лагаем этим пролетариям не быть пролетариями, а иметь профессиональный заработок.

Обращаюсь к специальным возражениям, которые де­лаются против законопроекта с этой кафедры. B комиссии представителей министерства юстициш говорилось, что вообще этот закон нежелателен и несвоевременен вслед­ствие особых свойств женской природы. Я не буду разби­рать доводы о несвоевременности. Если закон несвоевреме­нен вследствие особых свойств женской природы, TO так как эти свойства едва ли когда-нибудь изменятся, то он не будет когда-либо своевременен. Что же касается того, что говорится о нежелательности по особым свойствам женской природы, то под этими особыми свойствами надо разуметь, прежде всего, физические свойства. Ho относи­тельно физических свойств мы знаем, что ст. 389 Уста­ва гражданского судопроизводства дает целому ряду жен­щин— родителям, супругам, имеющим общую тяжбу, за- ведывающим имениями или делами и т. д. — право высту­пать в качестве ходатаев на суде, не боясь их физических свойств. Ведь это — станем выражаться откровенно — бу­дут беременность, роды и послеродовое состояние. Ho, гос­пода, перестаньте быть опекунами взрослых детей, не за­ботьтесь о клиенте, дайте и клиенту о чем-нибудь поду­мать! Если клиент обратится к адвокатессе, которая находится в таком положении, то он не лишен права спро­сить, может ли она вести его дело? Разве мужчина не бывает тоже в состоянии неспособности к исполнению сво­их обязанностей? Присяжный поверенный внезапно забо­лел, его постигла семейная утрата или другое несчастие, а между тем у него назначены дела в разных городах Рос­сийской империи. Что же он делает в таком случае? Он дает доверенность товарищу или помощнику с правом передоверять дело. To же самое будет делать и женщина- адвокат, зная, что скоро настанет время, когда она почув­ствует себя нездоровой и в течение некоторого времени не будет в состоянии исполнять свои обязанности: она пере­доверит дело по согласию с клиентом, который ей вы­даст такую доверенность, следовательно, тут никакой опас­ности нет. Как можно взваливать на женщину, говорят нам, адвокатские обязанности? Взваливая их на женщину, вы хотите заставить ее рыскать по делам, прибегать к улов­кам, обходить закон, нанимать подставных свидетелей и вообще заниматься всякою скверностью. Ho, господа, если бы адвокатура и представляла иногда некоторые нежела­тельные стороны, так как это слишком обширное собрание людей, с пестрым нравственным развитием, то нельзя же говорить, что вся адвокатура только этим занимается. Мы имеем в адвокатуре слишком громкие и почтенные имена, одно перечисление которых протестует против огульных об­винений, наконец, в нашей среде есть лица, которые были прежде адвокатами и затем, достигнув^высоких степеней, стали законодателями. Потому нельзя так размашисто ха­рактеризовать адвокатуру. A потом что значит этот довод? Если согласиться с ним, то нельзя женщин пускать и во врачебную деятельность, там ведь орудовал доктор Пан­ченко и были разные истории с прививкой сифилиса и т. п.? Как же вы, господа, женщин пускаете в такую деятельность? Ho разве это деятельность? — спрошу я. Ведь это не деятельность, а злоупотребление деятель­ностью. Женщины ныне получают право быть архитекто­рами. Как же это можно? Когда в Петербурге есть дом Залемана, который два раза обрушился. Вот какие бывают строители! A вы допускаете их строить дома, которые будут обрушиваться? Ho ведь это, господа, игра слов, а не серьезное возражение.

Есть, затем, другое свойство женской природы — это ее духовное свойство, но, опять-таки, мне кажется, что ввиду последних выводов науки, последних слов физиоло­гии и психологии пора бы признать глубокое значение и высокую правду слов Библии, говорящей: «И сотворил бог человека по образу своему: мужчину и женщину сотворил их», т. e. создал их равными. Кроме того,’ наша практи­ческая жизнь показывает, что в самый короткий промежу­ток времени, несмотря на всякие препоны, сделала жен­щина в духовном отношении. Я уже называл разные имена и не буду их повторять, но позволю себе указать самые свежие данные: мы имеем прекрасное исследование о «Рус­ской правде» Левашевой и в высшей степени интересный, богатый и огромный сборник исследований о расколе, сек­тантстве и старообрядчестве, составленный по личным на­блюдениям Ясевич-Бородаевской; Киевский университет оставил двух женщин для занятий кафедр; Московская городская управа пригласила госпожу Измайловскую заве­довать юридическим отделением. Разве все это не доказы­вает, что женщина может заниматься, по своим духовным качествам, юридическою деятельностью? Наконец, не за­будем, что по сведениям, которые обнародованы недавно в газете «Новое время», во Франции работают в разных свободных профессиях и в числе чиновников 155 тыс. жен­щин. Ha населеюие Франции это процент очень большой.

Обращаясь затем к специальным возражениям, я дол­жен повторить то, что не раз позволял себе говорить с этой кафедры. Закон должен быть прямодушен, а мотивы за­кона ясны, нелицемерны и искренни. B мотивы закона не надо одновременно вводить противоречивые основания и этим составителю давать повод опровергать самого себя. Нам говорят: женщины будут иметь опасное и незримое влияние на судей. Господа, предполагать это можно только, потеряв всякое уважение к судебному ведомству. Я думаю, что сам глава судебного ведомства, который это говорил, откажется согласиться с тем, что можно огульно заподо­зрить судей в том, что достаточно для них кокетства жен­щин, женских чар и нашептывания, чтобы решить дело неправильно. Такого рода возражения делались всегда; это своего рода esprit mal tourne !, в болезненном движении которого почерпается основание для возражений против допущения женщин к деятельности. Когда великая княгиня Елена Павловна, по мысли Пирогова, предложила послать сестер милосердия в Севастополь, тогда самые грязные инсинуации, самые нечистые картины, самые постыдные предположения окружали ее, несмотря на ее высокое поло­жение. Военное ведомство находило, что это вызовет от­сутствие дисциплины в госпиталях, врачебное ведомство на­ходило, что традиционный «фельдшер» гораздо лучше, чем сестра милосердия. Ho император Николай I не внял этому, и мы знаем, как оправдалось это доверие. B настоящее

время, кроме одной Крестовоздвиженской общины, осно­ванной Еленой Павловной, мы имеем 57 общин с 2200 сестер милосердия. При этом я должен сказать, что возражения против допущения женщин в суд, которые касаются опасности и даже незримого влияния женщи­ны— я не хочу думать, что тут имеется в виду влияние с заднего крыльца, которое если и может быть, то одина­ково для мужчин и женщин, — основаны на картине, ри­суемой воображением, но несогласной с действительностью. Ведь в сущности, когда в обществе, а может быть не про­сто в обществе, а даже в какой-нибудь иногда очень высо­кой коллегии говорится о женской адвокатуре, то слуша­тели рисуют себе зал суда, скамью подсудимых, красивую даму с розой в петлице, которая пылает негодованием, го­ворит красивые слова, то захлебывается от слез, то мечет громы и молнии и влияет всем этим на судей. Ha самом деле этого не будет. Ha даму эту наденут обыкновенный костюм, одинаковый для всех, вроде формы для почтово­телеграфных служащих или вроде фрака, а что касается до крайностей ее и личных каких-нибудь выходок, то ведь »а это есть власть председателя, который всегда может по­ставить адъоката на надлежащее место. Наши председа­тели в этом отношении довольно энергичны. Женщина чаще всего будет совсем не здесь выступать, женщина бу­дет выступать по гражданским делам. Старый гражданский судья, более четырех с половиной лет будучи председате­лем Судебной палаты по гражданскому ее департаменту и вместе с тем почетным мировым судьей столичного миро­вого съезда, я наблюдал за ведением дел присяжными по­веренными и замечал, что, когда отыскивается убыток или ущерб, доказать право на этот убыток или ущерб присяжные поверенные отлично умеют, но когда спросишь, а какой же его размер, то оказывается, что эта мелкая ра­бота, подсчет, вычет, сопоставление убытков, все это хо­зяйственное подведение итога им кажется мелочным и, вследствие своей невыясненности, обыкновенно должно быть предоставлено доказывать особо/ в порчядке исполни­тельного производства. Вот именно устранением этого не­достатка будет заниматься женщина. Как адвокат, она пойдет преимущественно на гражданские дела и в них будет вносить женскую внимательность, женскую способ­ность различать мелочи и считаться с ними, чем брезгуют мужчины. Затем говорится, что надо пощадить женскую1

стыдливость. Вот тут и есть то лицемерие, о котором я позволил себе говорить. Женщина будет иметь опасное, незримое влияние на судей, это — сирена, соблазнитель­ница Ева, которая ничем не будет брезгать, чтобы по­влиять на судью. И тут же, рядом, говорят, что необхо­димо охранять ее стыдливость, поберечь ее нервы. Ho надо же быть последовательным: если она соблазнитель­ница, никакими приемами не брезгающая, то у нее стыд­ливости искать напрасно. Притом женщина, как адвокат, может являться защитницей по уголовному делу, где только и могут быть эти грязные подробности, или по на­значению суда, или по выбору клиента. Относительно клиента она всегда имеет возможность не принять на себя его защиты, и, следовательно, вопрос о вынужденном оскорблении ее стыдливости падает. A относйтельно на­значения судом, то я думаю, что председатель суда, кото­рый назначил бы женщину-адвоката защитницей по делу о мужеложстве, или о скотоложстве, или вообще о чем- либо подобном, был бы достоин дисциплинарного взыска­ния. Он не должен позволять себе назначать женщин на такие дела. Он обязан заботиться об ее стыдливости, а не закон. Вспомним, наконец, врачей. Разве им не при­ходится присутствовать при самых тяжких зрелищах, при операциях и т. д., при последних минутах злополучных самоубийц, при невыносимых физическйх мучениях боль­ного, при терзаниях его близких, при их отчаянии, при их тщетной надежде? Однако же мы женщин от этого не ограждаем. Наконец, делается указание на то, что англий­ские судьи находят, что присутствие женщин в их среде их стесняет. Удивляюсь на английских судей, я о них дер- ткусь более высокого мнения. Каким образом отправление правосудия может быть стесняемо присутствием женщин? Разве это происходит в компании кутящих мужчин, где говорят непечатные' слова и рассказывают неприличные анекдоты, причем присутствие женщины, конечно, стес­няет? Наконец, если публичность заседаний, где сидят женщины в публике, судей не стесняет, то почему же их стесняет то, что женщина является как адвокат. A затем, подымается вопрос о необходимости рообще охранения женской стыдливости. Я тоже стоял бы за ЭТО, HO это ке имеет ничего общего с женщинами-адвокатами. Охра­няя женскую стыдливость в суде и не допуская для этого жешцин в адвокатуру, вы, однако, ничего не можете, господа, предпринять против того яда порнографии, кото­рый каждый день еще в очень недавнее время наша извра­щенная беллетристика разливала среди русских читателей и нашей женской молодежи. Вы ничего не в силах предпри­нять против кинематографов, которые показывают народу методологию и систематику убийств и других преступле­ний, показывая, например, как совершается ограбление почтовых отделений или бросание людей под поезд. Вы ничего не можете сделать против кинематографа, о кото­ром еще сегодня напечатано, что там представляется кар­тина, как женщина, возревновав сестру, желающую выйти замуж за любимого ею человека, подходит к ней и обли­вает ей лицо серной кислотой. Против этой и других по­добных ей, развивающих кровожадные чувства или раз­жигающих похоть картин, свободно допускаемых с постыд­ным попустительством, вы ничего не можете сделать, а будете путем исключения женщин из адвокатуры ограж­дать их достоинство и стыдливость?! Мы читаем наряду с этим, — и это до сих пор не было опровергнуто, — что в городе Чистополе учебное начальство требует, чтобы учи­тельница, при поступлении в школу, представляла, кроме свидетельства о благонадежности, свидетельство врача о том, что она физически невинна! После этого едва ли возможно говорить о необходимости защищать стыдли­вость в суде. Стоит представить себе — в уездном обще­стве— положение свидетельствуемой и репутацию той, ко­торая в справедливом негодовании откажется от осмотра, рискуя потерять кусок хлеба... Вот где нужно защищать стыдливость!

Затем скажу несколько слов о том, что мне невольно напоминает митрополита Филарета. B журнале комиссии сказано: «Едва ли доступ женщин в адвокатуру будет плодотворен, едва ли частные ходатаи будут жить по се­лам, едва ли народ будет к ним относиться с доверием и вообще едва ли женщины будут достаточно годны для этой деятельности». Митрополиту Филарету раз предста­вила консистория проект какого-то распоряжения, причем основания, по которым какую-то меру предлагали отменить, были редактированы так: «едва ли будет хорошо», «едва ли будет целесообразно». Мудрый московский владыка написал на полях слова: «Едва ли, едва ли и трижды едва ли, едва ли составляет какое-нибудь доказательство». По­этому эти «едва ли» журнала нашей комиссии ничего не доказывают ни в ту, ни в другую сторону. Говорят, что народ не будет доверять женщинам-адвокатам. Ho почему же мы это знаем? Разве мы испытали это на практике? Говорят, что народ к женщинам за юридическими сове­тами не обращается. Ho позвольте, как же обращаться к женщинам за юридическими советами, когда они сами ни­чего не знают, ничему упорно не были обучены в юриди­ческом деле? Ведь народ обращается, например, к поме­щице, которой он доверяет, за всевозможными советами:: и как ребенка пеленать, и как его лечить, и что сделать против того или другого, а за юридическими советами обращаться он не может. Почему женщин не зовут сви­детельствовать на завещаниях? Ho это вина закона, закон не ясен, ведь до сих пор, я думаю, многие из нас не знают, могут ли женщины свидетельствовать на завещании или нет. B законе об этом ничего не сказано, и их не зо­вут, потому что думают: а вдруг окажется, что какой- нибудь нотариус не захочет составить такого завещания или суд откажет в утверждении потому, что этого в за­коне не сказано. И, действительно, в законе не сказано. Вспомните выражение Щедрина: «По естеству тебе есть хочется, а в регламенте этого не написано — ну й попал­ся!» Могут сказать: в регламенте этого не написано, а завещание окажется недействительным. Вот почему жен­щин не зовут свидетельствовать на завещании. Господа, я вас очень утомил, прошу извинения, я кончаю. Я ду­маю, что женщина-адвокат внесет действительно некоторое повышение нравов в адвокатуру не в том смысле, чтобы она внесла высоконравственмые принципы в адвокат­скую среду: если, как настойчиво утверждают здесь, в ад­вокатской среде их нет, тогда и внести их женщина не сможет, но я думаю, что там, где они есть, она их своим присутствием поддержит и упрочит, ибо очень часто жен­щина укрепляет человека в хороших намерениях, а при­сутствие женщины связывает блудливый язык и сдержи­вает размах руки мужчинам. A кроме того, она внесет облагорожение и совсем в другие места. Мы знаем этих частных ходатаев, которые ютятся в низшего сорта трак­тирах, этих заугольных адвокатов — Winkeladvocaten. Жен­щина не будет сидеть в трактирах, не будет в закоулках писать полуграмотных прошений. Она явится с юриди­ческим образованием, которого частные ходатаи не имеют, и эту ближайшую к народу адвокатуру подымет технически и морально. Вот почему я высказываюсь за проект Госу* сударственной думы и подам голос согласно с ним.

Примечание. По поводу моей ссылки на книгу Бытия, член Государственного совета протоиерей Буткевич почтил меня заявлением, что ссылка эта напоминает ему Ляпкина- Тяпкина, про которого городничий утверждал, что, когда он начнет говорить о сотворении мира, то просто волосы дыбом становятся, и выразил желание знать, в какой Биб­лии я мог отыскать сведения о сотворении мужчины и женщины равными, когда даже в самом способе творения бог показал различие мужской и женской природы. He могу не пожалеть о той поспешности, с. которой, в своем развязном сравнении, почтенный оратор разделил взгляд Сквозника-Дмухаковского. Конечно, полезно помнить об­разы, созданные Гоголем, но следует быть знакомым и с другими великими русскими писателями, например с Достоевским, которого едва ли кто решится, по отноше­нию к Священному писанию, упрекнуть в солидарности с судьей из «Ревизора». Вот что говорит Достоевский в своей «Записной книжке», как я однажды здесь уже ука­зывал по другому вопросу: «Вся ошибка женского во­проса в том, что делят неделимое. Берут мужчину и жен­щину раздельно, тогда как это единый целостный орга­низм: «мужа и жену — создал их». Человек есть единый организм, с детьми, с предками, с потомками, со всем че­ловечеством. A законы пишутся, все разделяя и деля на составные элементы. Церковъ не делит».