САМОУБИЙСТВО B ЗАКОНЕ И ЖИЗНИ

Черное крыло насиль­ственной смерти от соб­ственной руки все более и более развертывается над че- ловечеством, ,привлекая под свою мрачную тень не только людей, по-видимому обтерпевшихся в жизни, но и нежную юность, и тех, кто дожил до близкой уже могилы.

Ошибочно объяснять это триумфальное шествие само­убийства увеличением душевных заболеваний, как это де­лают некоторые. Увеличения последних отрицать нельзя, но наблюдения показывают, что то и другое явление уве­личиваются под влиянием самостоятельных причин, вне зависимости друг от друга, причем развитие душевных заболеваний всегда превосходит увеличение народона­селения, но в меиъшей мере, чем самоубийства. Так, на­пример, в Соединенных Штатах Северной Америки за 40 лет с 1870 года население увеличилось на 60%, сума­сшествие на 100%, а самоубийства на 270%. Нельзя отри­цать довольно крупного числа случаев самоубийств у ^ду­шевнобольных, но исследованиями Бриер-де-Баумана, док­торов Жаке, Прево и Островского установлен приблизи­тельный процент лишающих себя жизни в состоянии сумасшествия, составляющих около 17% всего числа само­убийств.

Стремление преувеличивать число душевнобольныхса- моубийц основывается нередко на ошибочном толковании ненормального душевного состояния лиц, умирающих пос­ле своего покушения на самоубийство. Ho такое ненор­мальное состояние в большинстве случаев не может иметь ретроспективного значения. Потрясение организма, вы­званное покушением, вид отчаяния окружающих, скорбь по уходящей жизни, получившей иногда неожиданную цену, наконец, предсмертные физические мучения — со­здают такое ненормальное сосгояние умирающего, которое не имеет прямого отношения к ясному разумению им своего поступка перед его совершением. Точно так же и предла­гаемое некоторыми сопоставление протоколов общества стра­хования жизни с последующим самоубийством страхован­ных вовсе не может служить доказательством душевной бо­лезни лишившего себя жизни, так как могут быть такие гне­тущие душу обстоятельства, при которых мысль об отказе близким в страховой премиксостороныобществанетолько отходит на задний план, но и совершенно не приходит в голову.

B некоторых случаях последователи новейших уголов- но-антропологических теорий о вырождении и атавизме от­мечают прирожденных самоубийц, обыкновенно ссылаясь на очевйдную ничтожность поводов к самоубийству. Нель­зя, конечно, отрицать влияния наследственности в тех слу­чаях, когда в ряде восходящих поколений были постоян­ные самоубийства. «Бог прощает, — говорит Гете, — при­рода никогда». Ho неважность* повода не может служить основанием для суждения о прирожденности стремления K самоуничтожению.

Уголовные антропологи считают, что самоубийство и убийство вытекают из одного и того же психологического и физического источника, представляя известный парал- лелизм.ТІоэтому следовало бы искать у прирожденных са­моубийц физических признаков вырождения, свойственных, по мнению Ломброзо, прирожденным убийцам (морелев- ских ушей, гутченсоновских зубов, седлообразного неба и т. д.), но рядом судебно-медицинских исследованийуста- новлено, что именно этих типичных признаков у самоубийц не замечается. Затем те и другие существенно различают­ся по условиям совершения своих деяний, по месту, времени года и т. д. Притом учение о прирожденных преступниках в последнее время в значительной степени поколеблено, и дикарям вовсе несвойственно самоубийство, наклонность к которому будто бы передается, в силу атавизма, как пере­житок далекого прошлого.

Вглядываясь в прошлое, приходится признать, что до половины XIX века, за небольшим исключеюием, добро­вольное лишение себя жизни представляется рядом еди­ничных поступков, не имеющих характера и свойства це­лого общественного недуга, зловеще надвигающегося на современное общество.

Светлый взгляд древних греков был весь устремлен на земную жизнь.

Недаром сами боги принимали в ней непосредственное участие и охотно вкушали от земных радостей. Загробное существование среди теней имело в глазах эллина мало привлекательности. Ахилл говорит в Елисейских полях: «Ах, лучше б овец на земле мне пасти, чем здесь быть ца­рем над тенями». Поэтому добровольный уход из жизни у греков считался поступком постыдным, и когда в Милете развилось между девушками стремление к самоубийству, оно было прекращено выставлением их мертвых тел на общее позорище. Ввиду этого совершение самоубийства в некоторых случаях предписывалось как выполнение уго­ловной кары по приговору суда (Сократ).

Под церковным влиянием христианства человек преис­полнен страха смерти, как перехода к грозной ответствен­ности за земные грехи и увлечения.. Жизнь, по учению церкви, уже рассматривается не как радость сама по себе, а как испытание, за которым для многих должно" после­довать вечное мучение.

Под каждым могильным крестом, снедаемый червями, лежит прах человека, который в «dies ira, dies іІІа» [93] обле­чется плотью и предстанет на всезнающий и всевидящий суд.

Особое развитие этот взгляд получил в постановлении Тридентского собора (1568 г.), который, следуя взгляду блаженного Августина, истолковал шестую заповедь, как безусловно воспрещающую самоубийство, именно — слова­ми «не убий», не делающими ни для кого исключений (le- gis hujus verbis non ita praescriptum, ne aIium occidas, sed simplicifer ne occidas) k

B силу отношения к самоубийце, как к обыкновенному убийце, труп лишившего себя жизни подвергался позорной церемонии—ослиному погребению (sepulcrum asinium), после чего сжигался, как жилище сатаны.

Особенной строгостью отличаются французские законы XVII столетия, предписывающие вешать самоубийцу за ноги, а имущество его отдавать королю, который обыкно­венно дарил его кому-нибудь из родственников, или какой- нибудь нравящейся ему танцовщице, или, наконец, как за­мечает Вольтер, нередко генеральному откупщику за раз­ные денежные услуги. B мемуарах Данжо говорится: «1е roi а donne а madame Ia dauphine un homme, qui s’est tue Iui meme; elle espere en tirer beaucoup d’argent» [94].

Хотя против беспощадюэго отношения к сознательному самоубийце высказывались Монтень, Pycco (в Новой Эло- изе) и некоторые энциклопедисты, светское наказание за лишение себя жизни пало лишь с революцией.

Затем постепенно наказание самоубийц исчезает из ев­ропейских законодательств, оставаясь лишь некоторое вре­мя в Англии и на практике почти не применяясь. B Рос­сии наказуемость самоубийства, в противоположность За­падной Европе, постененно усиливается. Ни Уложение царя Алексея Михайловича, ни новоуказные статьи никаких наказаний для самоубийц не содержат, но уже Военный и Морской артикулы Петра Великого постаюовляют, что «ежели кто себя убьет, то мертвое его тело, привязав к ло­шади, волоча по улицам, за ноги повесить, дабы, смотрянА то, другие такого беззакония над собою чинить не отважи­вались». Исходя из такого взгляда на самоубийство, про­ект Уголовного уложения 1754 года предлагал тех, кото­рые «со злости или досады или другой причины убийство над собой учинить намерены были», наказывать нлетьми или содержать в тюрьме два месяца. Составители проекта Уголовного уложения 1766 года отнеслись к самоубийцам и покушавшимся на него несколько мягче, предлагая мерт­вое тело первых при церквах по чину церковного положе­ния не погребать, а отвезть в убогий дом, а вторых, если они в классах состоят, понижать одним чином впредь до выслуги; дворян не служащих и первой гильдии купцов подвергать церковному покаянию на полгода.

Свод законов уголовных (статьи 378—380) ввел в дей­ствие карательную меру, состоящую в признании созна­тельного самоубийцы не имеющим праваделатьпредсмерт- ные распоряжения, почему как духовное его завещание, так и всякая изъявляемая им воля в отношении к детям, воспитанникам, имуществу или даже чему-либо иному счи­таются ничтожными и не приводятся в исполнение. Поку­шавшийся на самоубийство в состоянии вменяемости под­лежал наказанию как за смертоубийство и должен был быть сослан в каторжюые работы. Сверх того, в обоих слу­чаях назначалось безусловное лишение христианского по­гребения. Составители проекта Уложения 1843 года заме­нили для покушавшегося каторжные работы тюрьмою от шести месяцев до одного года, предоставили духовному начальству самому в каждом случае решать, следует ли самоубийцу лишать христианского погребения, постановив о безусловном церковном покаянии покушавшегося, как о «возможном случае для его вразумления, а может быть и для утешейия святым учением религии». Составители про­екта были несколько смущены тем, что ни в каких законо­дательствах, ни новейших, ни древних, нет примерцв уничтожения сделанного самоубийцей завещания, но успо­коили себя признанием такого поставэвления мудрым и по­лезным, ибо оным, т. e. страхом лишить любезных ему лю­дей предполагаемых способов существования, человек мо­жет быть удержан от самоубийства.

Этот взгляд разделило и Уложение о наказаниях 1845 года, но сделало лишение христианского погребения безусловно обязательным. B таком виде уголовно-граждан­ская кара за самоубийство перешлапоследовательновУло- жения 1857, 1866 и 1885 годов. Замечательно, что Устав врачебный (том XIII Свода законов) до 1857 года содер­жал в себе ст. 923, в силу которой тело умышленного само­убийцы надлежит палачу в бесчестное место направить и там закопать. Уголовное уложение 1903 года, введенное в действие лишь в незначительной* своей части, оказалось в своих существенных постановлениях лишь «бескрылым желанием» для юристов, жаждавших коренного обновле­ния карательных постановлений. Мысль его составителей о признании самоубийства и покушения на него ненаказуе­мыми, «отцвела, не успевши расцвесть», и суровые меры, подтвержденные Уложением 1885 года, продолжали под­лежать осуществлению до последней революции.

Излишне говорить, как были жестоки, нецелесообразны и «били по оглобле, а не по коню» эти меры. Несомнеюно, что в огромном большинстве случаев человека, решивше­гося на самоубийство, не могла смущать мысль о лишении христианского погребения, так как «бесчувственному телу равно повсюду истлевать», а от «милого предела» он ухо­дит самовольно, но для родных и близких, для друзей и почитателей, для «сотрудников жизни» эти, в сущности, антихристианские меры должны были составлять тяжелое и ничем не заслуженное испытание, связанное для дорогих самоубийце людей с материальными лишениями, нередко с нищетой или с унизительными великодушными подачками совершенно чуждого им законного наследника. Кроме того, так как эти меры не применялись к лишивщим себя жизни в безумии, сумасшествии или в беспамятстве от болезнен­ных припадков, то можно себе представить, какое поле от­крывалось здесь для горестных хлопот о соответствующем медицинском свидетельстве, для предъявления его судеб­ным или полицейским властям в ложное доказательство того,,что умерший был душевнобольным.

Поэтому нельзя не приветствовать ст. 148 советского Уголовного кодекса, совершенно исключавшего наказуе­мость самоубийства и покушения на него и карающего лишь за содействие или подговор к этому несовершенно­летнего или лица, заведомо неспособного понимать свойство

или значевие совершаемого или руководить своими поступ­ками.

Обращаясь к самоубийству, как к зловещему явлению современного общежития, приходится остановиться на под­готовительной к нему почве и на некоторых условиях, спо­собствующих его развитию.

Таково ослабление семъи и разрушение ее внутренней гармонии под влиянием построения ее на прозаических и корыстных расчетах, без внимания к духовному сродству супругов, или на близоруком животном стремлении. Отсю­да из общего числа самоубийств—10% вызываемых раз­валом семьи и домашними неприятностями. Надо, впрочем, отметить, что семья и связанные с нею обязанности все- таки более удерживают от самоубийства, чем одиночество, и их больше между вдовами, вдовцами, разведенными и холостяками. Замечательно также, что при сумасшествии это соотношение почти одинаково. Так, по исследованию Энрико Морзелли, в Пруссии на 5 тыс. самоубийств прихо­дится: девушек 2%, замужних 1%, вдов-272%, разведен­ных 7%, холостых 5%, женатых 5%, вдовцов 19% и раз­веденных 58%. B Вюртемберге на 4600 сумасшедших при­ходится около 5% женщин, 3% замужних, 12% вдов, 34% разведенных; холостых тоже около 5%, женатых 3%,- вдовцов 7% и разведенных 40%.

Очевидно, что библейское изречение «ѵае soli!» 1 в дан­ных случаях применяется в полной мере. Утрата «сотруд­ника жизни» или «потрудилицы и сослужебницы», как на­зывали в старину добрую жену, действует угнетающим образом на оставшегося, разрушая сложившийся уклад жиз- »и и обрекая, в огромном большинстве случаев, на непо­правимое одиночество, с отсутствием целительного уеди­нения. При разводе к этому присоединяется горечь пере­житых разочарований и часто драматических испытаний, а также нередко вызванное разводом у мужчин стремление найти забвение в вине или грубой чувственности, вызы­вающей, в конце концов, чувство омерзения к опостылев­шей жизни.

Очень влияют и причины общественно-политического свойства, состоящие в потере надежд после подъема обще­ственного настроения. Война и революция всегда влияют на уменьшение самоубийств. Так, например, в Петербурге с 1857 по 1864 год самоубийства и покушения на них шли, уменьшаясь с 47 до 41 в год, несмотря на то, что в этот период времени население увеличилось с 495 тыс. почти до 600 тыс. Это было время «великих реформ» АлександраІІ. B обществе и литературе было большое оживление и горя­чая вера в лучшее будущее, в смысле нравственного и по­литического развития страны. Ho после 1866 года насту­пает продолжительный период реакции и властного сомне­ния в целесообразности и благотворности реформ, и само­убийства начинают быстро расти. Влияние политических движений и войн сказывается, между прочим, в следую­щих цифрах, относящихся к японской войне и первой ре­волюции: в 1903 году в Петербургесовершеносамоубийств и покушений на них 503, в 1904—427; в 1905 — 354. За­тем наступает Портсмутский мир и так называемое успо­коение, а в 1907 году, согласно8докладудоктораН.Н.Гри-: горьева в психо-неврологическом институте, уже 1370 са­моубийств и покушений, в 1909 году их 2250, а в 1910 — 3196. За период с 1914 года до настоящего времени, судя по газетам, число самоубийств за первый период Европей­ской войны значительно уменьшилось. Относительно окон­ченных самоубийств в Москве замечается их рост с 1907ѵ года по 1913 (158—360), а с 1914 — падение их числа до ,1920 года (295—64).

Среди дальнейших условий огромную роль играет обо­стренная боръба за существование, вызывающая крайнюю нужду и безработицу, нередкую безвыходность положения и сознание бесплодности и беспросветности борьбы с по­давляющими сторонами жизни. Эти условия вызывают около 30% всех самоубийств. Нужно ли говорить затем о развитии городской жизни в ущерб сельской, о нравствен­ной бесприютности затерявшегося среди каменных громад города нового пришельца, об удалении от животворного умиротворяющего непосредственного влияния природы, O скучешюсти населения в городах, ютящегося в огромном ,числе в самой нездоровой обстановке, без света и чистого воздуха. Недаром числѳ городских самоубийств в три раза выше совершаемых в деревне. He могу не припомнить, что долгие годы на месте нынешней Пушкинской улицы были пустырь и огороды, отделенные стеной от Невского. Ho B семидесятых годах здесь была проложена узкая улица, за­строенная пятиэтажными домами с рядом дворов при каж­дом. Она называлась Новой, и в нее устремилось жить

множество обывателей Петербурга, ввиду сравнительнбй дешевизны помещений, в которые зачастую совсем не про­никал луч солнца.

Через несколько лет судебный следователь, в участке которого находилась Новая улица, обратился в суд с просьбой о командировании ему помощников, так как ему почти непрерывно приходилось присутствовать при вскры­тиях. Оказалось, что Новая улица, переименованная впо­следствии в Пушкинскую, давала наибольшее число само­убийств в Петербурге. C городом связано большое число фабрик и заводов, закон разделения труда обращает в ряде производств трудящегося в орудие для исполнения отдельных, не хвязанных между собою работ, ограничи­вающих его деятельность узким кругом, лишь впослед­ствии расширяющимся в единое целое, в котором он при­нимает участие, как небольшой винтик в сложной машине. Ero труд чужд его творческому замыслу и индивидуаль­ным свойствам и не может давать ему того удовлетворе­ния, которое испытывает, юапример, сельский кустарь, являющийся в своем деле творцом от начала до конца. От­сюда специализация фабричного рабочего, связывающая его в свободном выборе занятий и стесняющая независи­мость его труда, при неблагоприятных для него условиях или отношениях. Поэтому завтрашний день для него пред­ставляется тусклым и тревожным, а день настоящий не дает душевного удовлетворения. Тут нет места для личной изобретательности и художественной фантазии. Междутем фабрика, как могучий насос, выкачивает из дерёвни свежие и молодые силы. C городом связаны: преждевременное по­ловое развитие отроков и искусственно вызываемый им разврат юношей, под влиянием дурных примеров товари­щей, своеобразного молодечества и широко развитой про­ституции, а также вредные развлечения, по большей части недоступные сельской жизни. B последнем отношении весь­ма печальную роль в Европе и у нас играет кинематограф, представляющий, вместо научно-поучительных и просвети­тельных картин, методологию преступлений и сцены са­моубийств, действующие заразйтельно на молодое поколе­ние. Наряду с кинематографом не менее вредное влияние имеет подчас и печатное слово, относительно которого да­леко не все пишущие держатся завета Гоголя Q том, что «со словом надо обращаться честно», в смысле вдумчиво­сти в то влияние, которое оно может оказать на читателя, особенно при его душевной неуравновешенности. Нельзя, конечно, разделять упреков, которые в свое время делали Гете за его «Вертера», забывая глубокий нравственный ха­рактер этого произведения, связанного притом с личными переживаниями великого писателя. Ho иначе приходится смотреть на произведения некоторых наших пользующихся известностью писателей, хотя бы за последние 10 лет. Вла­дея в совершенстве формой, некоторые из них, впадая в крайности натурализма, переступают границу между здо­ровым реализмом и порнографией. При этом большое ме­сто отводится своеобразному культу самоубийства. Доста­точно, кроме весьма известных произведений, указать хотя бы на сборник «Земля», изданный в Москве в 1911 году, в котором помещены три произведения, и во всех трех ге­рои стреляются, вешаются, отравляются. Надо заметить, что если даровитые писатели в житейское содержание не­которых из своих творений вводят самоубийство как ultima raiio[95], то менее даровитые — «им же несть числа», — по- видимому, не чувствуют себя в силах справиться с наме­ченной темой и спешат призвать на помощь, как deus ex machina [96], самоубийство. B старые годы такому неудачнику, не~ знавшему, как лучше окончить свой, нередко уже ему самому надоевший труд, и что делать с героем, спрошен­ные о совете говорили: «Да жените его!»-Теперь же, веро­ятно, советуют: «Да пусть он лишит себя жизни». Некото­рые предсмертные записки молодых самоубийц звучат, как явное эхо модных произведений печати, и хочется присое­диниться к негодующим словам Горького: «Осторожнее с молодежью, не отравляйте юностъ... Эпидемия самоубийств с.реди молодежи находится в тесной связи с теми настрое­ниями, которые преобладают в литературе, и часть вины за истребление молодой жизни современная литература должна взять на себя. Несомненно, что некоторые явления в литературе должны были повысить число самоубийств». От беллетристов не желают отстать и многие драматурги. Ha один из конкурсов по присуждению Грибоедовской премии в недавнее время было представлено до ста драм и комедий, и семнадцать из них кончались самоубийством одного или двух действующих лиц.

Наконец, к условиям развития самоубийств отно­сится распространение в обществе пессимизма, нередко теоретически одностороннего и часто, без всяких разумных оснований, преждевременного. Поэтому нельзя не коснуться того характера, который, преимущественно в интеллигент­ных кругах, приобретает воспитание в недрах семьи. Bo многих случаях забота о детях сводится к тому, чтобы все­мерно избегать дричинить им что-либо неприятное. От­сюда — в самом раннем возрасте детей — стремление по- блажать всем их капризам и желаниям, как бы нелепы, а иногда даже и вредны они ни были, лишь бы не огорчить дитя.

Отсюда — замена, во многих случаях, разумного и твердого приказания смешным обычаем убеждать ребенка и доказывать ему неосновательность его желания в том возрасте, когда ему непонятны не только существующие житейские отношения, но очень часто даже и самое значе­ние окружающих его предметов. Отсюда — обычай избе­гать капризов и домогательств ребенка своеобразным под­купом, заменяя осуществление его настойчивого желания подарками, посулами или сладостями. Так возрастают ма- ленькце семейныё деспоты, приучаемые не знать никаких препон своим желаниям и невольно привыкающие, с го­дами, считать себя центром жизни семьи. Так развивается в них сознательное и упорное себялюбие и вовсе не раз­вивается характер, одним из главных проявлений которого надо признать умение обуздывать свои желания и отре­каться от своих мимолетных вожделений. Когда такое со­кровище своих родителей вступает в отрочество, оно счи­тает всякое материальное и нравственное ограничение, роб­ко предъявляемое последними, за вопиющее нарушение своих прав, и начинается то возмущение против родителей и презрительное к ним отношение, на которое юни горько жалуются, забывая, что сами создали его годами бессмыс­ленной потачки и баловства.

Ho вот затем наступает суровая жизнь со своими бес­пощадными требованиями и условиями, и старая родитель­ская забота, сменяющаяся обыкновенно страдальческим недоумением, уступает место личной борьбе за существо­вание в ее различных видах. Тут-то и сказывается отсут­ствие характера — борьба для многих оказывается непо­сильной, и на горизонте их существования вырастает при­зрак самоубийства с его мрачною для слабых душ при­влекательностью. Есть, конечно, и при таком воспитании многие исключения, в которых здоровые прирожденныеза- дат'ки берут верх над систематическою порчею со стороны родителей, но тем более жаль тех жертв этой порчи, дей­ствиями которых так богата хроника ненормальных явле­ний нашей общественной и частной жизни. Разумное вос­питание, конечно, дело трудное: сказать любимому ребенку «не смей», «нельзя» не особенно весело, гораздо, лучше по­стоянно видеть его веселое личико, предаваться животной радости в созерцании этой дорого стоящей и хрупкой жи­вой игрушки. Ho в таком чувстве нет настоящей деятель* ной любви к ребенку. Это — лень ума и воли, порождае­мая отсутствием сознания ответственности перед суще­ством, которому мы осмелились дать жизнь; это в сущ­ности грубейший эгоизм, подготовляющий новый эгоизм или, в лучшем даже случае, подготовляющий эготизм, бла- годарякоторомув обиход нашейобщественной жизнивтор- гается так много бсГлезненных самолюбий и бесплодных самомнений.

B противоположность такому легкомысленному отно­шению к детям является бездушное и жестокое C ними обращение, осуществляемое преимущественно мачехами и реже отчимами, при постыдном попустительстве одного из родителей ребенка, а также одним из родителей или обоими вместе и, наконец, людьми, имеющими над детьми юриди­ческую или фактическую власть. Bce это нередко приво­дит несчастного ребенка или отрока к мысли о своей без­защитности и о спасении себя от мучений смертью от соб­ственной руки или к раннему зародышу и дальнейшему пышному расцвету в душе его пессимистического взгляда на жизнь, как на бесконечное поле призрачных и редких радостей и непрерывных лишений и страданий. Рассмот­рение дел о самоубийствах этого рода приводит к самым печальным выводам, как относительно жестокой изобре­тательности в способах причиняемых им физических му­чений и нравственных терзаний, так и относительно винов* ников их подсказанного отчаянием решения. Между по­следними видное место занимают не простые люди, сами иногда удрученные условиями своего существования, а «цивилизованные» горожане, нередко иностранцы или пред­ставители разных профессий. Тут конкурируют между собою в истязании молодежи содержательница модного ма­газина и жена адмирала, банкир и фотограф, железнодо­рожник и полковой врач и т. д. Невольно приходят в го­лову по этому поводу слова Некрасова: «Равнодушно слу­шая проклятья в битве с жизнью гибнущих людей, из-за них вы слышите ли, братья, тихий плач и жалобы детей?»

Прогресс отдельных отраслей знаний и техники, конеч­но, не подлежит сомнению и идет быстрыми шагами впе­ред, открывая необъятные и неведомые дотоле горизонты, но в духовном отношении человечество не только не успе­вает следить за ними, но иногда пользуется некоторыми открытиями для жестоких и зверских целей. Достаточ­но припомнить последние войны с удушающими газами разных систем, боевыми аэропланами, разрывными и от­равленными пулями и т. п. Техника развивается — этика не только стоит на месте, но часто «спадает ветхой че­шуей» и уступает место зоологическим инстинктам; созна­ваемая и гнетущая человека имморалъностъ его поступков уступает место самодовлеющей аморальности. Под влия­нием всех указанных условий современного общежития раз­вивается упомянутый выше обостренный эгоизм, застав­ляющий человека оценивать все явления окружающей жизни исключительно по их отношению лично к себе, и создается внутренняя пустота жизни, отрешенной от об­щих интересов и от солидарности между людьми C их отчужденностью друг от друга.

Современный цивилизованный человек старается как можно чаще оставаться наедине с самим собою и, несмотря на то, что болезненно ищет развлечений в обществе дру­гих людей, постепенно становится по отношению к людям мизантропом, а по отношению к жизни ^— пессимистом. Если такие взгляды и настроения пускают глубокие корни в опустошенную ими душу, то, по большей части, при не­благоприятно сложившихся обстоятельствах, появляется мысль о самоубийстве. Здесь возможен двоякий выход. Или на смену сомнения и отчаяния наступает понимание смысла и назначения жизни и происходит то, что так характерно выразилось в стихотворном обмене мыслей между Пушки­ным и Филаретом («Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?» и т. д.), причем возникает сознание, что жизнь есть долг, что рядом со страданием в ней су­ществует наслаждение природой и высшими духовнымида- рами и что можно сказать с Пушкиным: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Человек же, религиозно на­строенный, утверждается в идее об ответственности перед свидетелем мыслей, чувств и поступков, — Толстовскимхо- зяином, и пред своей совестью за малодушный уход из жизни, которая, быть может, была бы полезна близким. Для такого человека несомненна другая жизнь, и в ней бу­дущая разгадка его существования, а жизнь земная лишь станция* на пути, который надо продолжать до конца, по­куда, _no образному выражению Толстого, «станционный смотритель — смерть — не придет и не скажет, под звуки бубенчиков поданной тройки: «Пора ехать». Или человек приходит к убеждению, что он — продукт бессознательной и равнодушной природы, исполняющий ее слепую волю к продолжению рода, после осуществления которой ему может быть сказано Шиллеровское: «Мавр сделал свое дело — мавр может уйти». Здесь смерть уже не на по­роге станции житейского пути, а полное его завершение. Современный человек более и более впадаетвсоображения второго рода или, в отдельных случаях, колеблясь, оста­навливается на Гамлетовском страхе перед могущими по­сетить вечный сон сновидениями. «Умереть — уснуть» — думает герой бессмертного создания Шекспира, и не будь у него страха снов, он хотел бы мечтать об одном ударе «сапожного шила (bodkin), чтобы избавиться от бессилия прав, обиды гордого, презренных душ, презрения к за­слугам». Самого Шекспира, как видно из его 66 сонета, удерживал от «блаженного покоя», по-видимому, не один страх, но и привязанность к «владычице» — любимой жен­щине. Ha таком распутье между смертью и любовью, о которой Тютчев спрашивает: «И кто в избытке ощущений, когда кипит и стынет кровь, не ведал ваших искушений, самоубийство и любОвь?», стоит зачастую человек, как видно из многих предсмертных записок самоубийц. Так, например, в Москве два рабочих, полюбивших одну и ту же девушку, колеблющуюся отвечать чувству кого-либо из них, пишут, что решили покончить с собою одновре­менно. Барон Р., потерявший жену, лишает себя жизни, сказав в своей предсмертной записке: «Смерть не должна разлучать меня с женою, а сделать нашу любовь вечной». Две дочери учительницы музыки, тотчас после смерти нежно любимой матери, покушаются на самоубийство, при­няв сильный яд. Студент университета в оставленном пись­ме молит бога, знающего, как сильно он любил умершую девушку, на которой хотел жениться, простить его идать ему с ией свидание в загробной жизни. Вдова 23 лет, на чувства которой не отвечает любимый ею человек, пишет, что бесплодно надеяться она устала и принимает яд, а если он не подействует, то удавит себя свернутым в жгут платком, что и исполняет в действительности. Инженер 50 лет, которого «заела тоска по умершей жене», отрав­ляется. Сын отравившейся директрисы женского пансиона объясняет свое решение застрелиться потерею в матери «лучшего друга и утешительницы». Гвардейский капитан делает то же «от невыносимой грусти по безнадежно боль­ной сестре». Шестидесятилетнйй болгарин «не считает воз­можным продолжать жить, когда все дорогие сердцу ушли в могилу», и т. д.

Вообще предсмертные записки самоубийц, с содержа­нием которых я познакомился в моей прошлой судебной службе, не только указывают на мотив, но часто рисуют и самую личность писавшего.

Иногда самоубийства совершаются в по-видимому спо­койном состоянии, причем, например при отравлении, не­которые наблюдают и описывают последовательное дей­ствие яда или, ввиду твердо принятого решения, разные свои физические ощущения. Известный поэт-лирик Фет, перед покушением на самоубийство, диктует своей секре­тарше: «He понимаю сознательного преумножения неиз- бежных*страданий и добровольно иду к неотвратимому». Классная дама пишет: «Дорогая тетя! Я сейчасвлесу.Мне весело, рву цветы и с нетерпением ожидаю поезда (под который она бросилась). Было бы безумно просить бога о помощи в том, что я задумала, но я все-таки надеюсь привести в исполнение свое желание». Бывший мировой судья, изверившись в жизнь, в день и час, заранее назна­ченный, чтобы застрелиться, исследует свое нервное со­стояние, отмечает зевоту и легкий озноб, но не хочет со­греться коньяком, так как спирт увеличивает кровотечение, «а и без того придется много напачкать», и за 5 минут до выстрела выражает сомнение, сумеет ли он найти сердце. Директор гимнастического заведения доктор Дьяковский, предвидя свое разорение, пишет прощальное письмо, за­тем читает слушателям последнюю лекцию и, по оконча­нии ее, застреливается. Провинциальная артистка Берн- гейм, 22 лет, отравляется кокаином и в письме к брату подробно описывает постепенное ощущение, «когда душа отлетает под влиянием яда», и оканчивает письмо недопи- санной фразой: «а вот и кон»... Застрелившийся отставной надворный советник Погуляев, 45 лет, пишет 5 июня пись­мо, в котором, унося «секрет своей смерти», заявляет, что желает воспользоваться в полной мере взглядом церкви на самоубийц, чтобы отделаться от отпеваний, панихид и иных комедий и дорого стоящих парадов. B письме от 12 июня он просит власти сделать распоряжение о том, чтобы никаких известий об этом, «право, ничтожном со­бытии» в газетах не помещалось. K этому письму прила­гается записка на имя прислуги: «Евгения, не кричите и шуму в доме не поднимайте, а когда увидите меня мерт­вым, то не плачьте и докторов не зовите, а поезжайте ска­зать обо всем сестре моей. Возьмите.пакеты на имя ваше и Прасковьи. Обеих вас сердечно благодарю за службу, усердие и заботу обо мне. Меня жалеть не надо. Жить было не по силам тяжело. Умираю. Так лучше». Свое на- меренйе он приводит в исполнение лишь 16 октября и пе­ред смертью подтверждает все ранее написанное.

B случаях самоотравлений с целью самоубийства иногда задолго запасаются ядом, меняя менее сильный на более сильный, или подготовляют обстановку, в которой яд дол­жен быть принят. Так, присяжный поверенный Ахочинский, решившись на самоубийство ввиду своих крайне запутан- ных.дел, приобретает цианистый калий во время деловых поездок за границу и в Москву, предпочитая его кокаину и морфию, говорит об этом своей знакомой, прощается с нею и через день лишает себя жизни за ужином среди род­ных и близких, «когда это легче сделать».

B большинстве предсмертных писем звучит глубокое разочарование в жизни и смертельное уныние. Началь­ница частной гимназии пишет: «Все струны жизни пор? ваны, нет веры в себя и в дело». Учительница оставляет записку: «Я устала жить и не гожусь». Учитель: «He ви­ните никого: тернистый путь жизни стеснял мне дорогу, я старался освободиться, но напрасно. Теперь не хочу больше идти и не могу». Особенным отчаянием звучат два находящихся у меня предсмертных письма. Либавская гражданка, дочь которой, гимназистка 16 лет, была обви­няема жилицей, вернувшейся~из маскарада, в краже у нее бриллиантовой серьги, билась, как рыба об лед, чтобы во­спитать своих внебрачных детей, брошенных отцом. Боль­ная и истощенная, она не могла перенести павшего надочь обвинения и отравилась, причем через два дня потерпев? шая будто бы от кражи и переехавшая на другую квар­тиру нашла у себя серьгу, которую считала украденной.

Так же конЧила жизнь и другая женщина, многолетний сожитель которой, не желая заллатить по данному ей век­селю, обратился за помощью в знаменитое Tретъе отделе­ние, где она была задержана без объяснения причин в те­чение трех дней, мучимая недоумением и страхом, довед­шими ее до совершенного отчаяния. Большинство писем проникнуто чувством предсмертного примирения, даже с теми, кто причинил зло. Нередки письма о прощении. «Хана, береги себя и сына и прости меня за твою иско­верканную жизнь: прости, моя святая Хана! Если с то­бой не ужился, то с кем же в мире могу жить», — пишет застрелившийся поручик. «Дорогая моя Ляличка, — пишет землемер своей жене. — Когда ты будешь читать это пись­мо, меня не будет в живых. Ради всего святого, прости меня за все огорчения и обиды, которые я тебе причинил. Я виноват перед тобою бесконечно. Знаю, что ты меня все- такй любишь, но прошу — постарайся забыть меня, него­дяя. Жажду умереть на твоих руках, но не зову, чтобы ты меня не отговорила»... Ho иногда в них встречаются вопли негодования и проклятия. Таково, например, письмо взрослой воспитанницы детского приюта к учителю тако­вого: «Неужели у тебя повернулся язык сказать, что я была женщиной, когда сошлась с тобою. Знай, окаянный, что ребенок уже шевелится, и, умирая, и я и он прокли­наем тебя. Ты одним словом мог возвратить жизнь и мне, и ему. Ты не захотёл. Пускай же все несчастья будут на твоей голове. Терпи во всех делах одни неудачи, будьбро- дягой, пропойцей, и пусть мое проклятье тяготеет над то­бою везде и всюду. Я буду преследовать тебя днем и ночью... Жить мне безумно хочется»... Многие письма очень лаконичны: «Надоело жить». — «Жить не стоит». — «Пора со всем покончить»... — «Счастливо оставаться». — «Пора сыграть в ящик» (гроб). — «Вот вам и журфикс».— «Куку».— «Хочется съездить на тот свет». — «Фить,— пи­шет застрелившийся околоточный, — кончил базар. Надое­ло... Сам подл, а люди еще подлее». Многие письма заклю­чают в себе посмертные распоряжения об уплате своих долгов, о платье, в котором желательно быть похоронен­ным, и просьбу устранить вскрытие трупа пишущего. Есть, впрочем, и выражения желания, чтобы таковое вскрытие было произведено для пользы науки. Обзор множества та­ких писем приводит к заключению, что они писались людь­ми сознательно и в «здравом уме»,но что большинству пи­савших были неизвестны жестокие требования старого за­кона о недействительности посмертных распоряжений са­моубийцы. Письма покидаемым родителям обыкновенно со­держат просьбу о прощении, но изредка бывают черствы и даже циничны: «Милые мои родители, — пишет купече­ский сын, — извещаю вас, что я с белого света уволился, а вы будьте здоровы». B последние годы эта черствость стала особенно проявляться в том, что решившиеся наса- моубийство молодые люди не считают нужным хоть как- нибудь мотивировать свой поступок, что ввергает остав­шихся n бездну неразрешимых сомнений и мучительных догадок и упреков себе.Так,’ например, два взрослых хына известного инженера лишают себя жизни’ последовательно один за другим, одним и тем же способом, на расстоянии одного года, не оставив ни одной строчки страстно их лю­бящим матери и больному полуослепшему отцу. To же де­лают сын выдающегося писателя, сын и дочь крупного ад­министратора, жизнерадостная 18-летняя дочь артистки, сыновья двух замечательных по своему развитию жен­щин и т. д.

B число причин, толкающих на самоубийство, некото­рые ставят пьянство, но с этим едва ли можно согласиться. Привычные пьяницы обыкновенно умирают от органических страданий желудка, печени и мозга, но, даже й опустив­шись на самое дно, цепляются за жизнь, несмотря на ее постыдный характер. Несомненно, однако, что число са­моубийств в состоянии опьянения представляет около 8% их общего числа, но это не результат порочной привычки, обращающейся в болезненную страсть,а чащевсего опья­нение перед «вольною своей кончиной» является сред­ством подкрепить ослабевшую перед этим волю и создать себе искусственное полузабытье. Излишне говорить о са­моубийствах учащихся, как результате неправильных педа­гогических приемов, переутомления, неудачи на экзаменах или страха пе’ред ними и т. п. Этому вопросу в последние годы была посвящена обширная литература.

Мучительным толчком к собственноручной казни яв­ляются иногда угрызения совести. Например, у стрелоч­ника, терзаемого мыслью о том, что он с корыстной целью, ради получения денег за оказываемую помощь, безнака­занно устроил два железнодорожных крушения с челове­ческими жертвами, или у отставного штабс-капитана, не могшего помириться с невозможностью отыскать владе-

лицу похищенного им из купе второго класса чемодана с 2 тыс. руб., или у молодой девушки, невыносимо тоскую­щей от сознания зла, причиненного ею людям, которые ее воспитали, или, наконец, у дворника, которому «никак не полагается жить» после растления им четырех беззащит­ных девочек. K этому угрызению близко подходит мучи­тельное чувство от сознания допущенной научной ошибки, повлекшей за собою чью-либо смерть.

Обращаясь к разнообразным и не всегда согласным между собою статистическим материалам, касающимся са­моубийств, а также к моим личным наблюдениям и воспо­минаниям, я могу отметить ряд характерных особенностей этого явления. Во-первых, — влияние пола, возраста, вре­мени года и дня. B общем числе самоубийц женщины со­ставляют одну четвертую часть. C годами своих жертв самоубийства возрастают, представляя в период от 15 до 20 лет 5% всего числа, повышаясь, затем, до 40 лет, па­дая от 40 до 50 лет, снова повышаясь от 50 до 60 лет и составляя впериод отбО до 70 летте же5°/о,как вюности. Недоумение и страх пред грядущей жизнью, преждевре­менное разочарование в ней и в себе самом, а с другой сто­роны, запоздалое разочарование в прожитой жизни, стар­ческие недуги, душевная усталость и сознание бесплодности дальнейших усилий вызывают одинаковую решимость и у юношей и у старцев. После 80 лет самоубийства случаются редко, причем побудительная их причина часто бывает по­крыта глубокой тайной. Таково, например, самоубийство 82-летнего священника, найденного отравившимся морфием пред лежащим на столе раскрытым евангелием от Иоанна, ив такойже обстановке и в том же возрастеученого еврея Шварца, с заменой евангелия «Критикой чистого разума» Канта, причем никаких причин их решимости не обнару­жено. Если спросить человека, незнакомого с подробно­стями настоящего вопроса, о том, когда преимущественно совершаются самоубийства, он большею частью ответит: в ноябре и декабре, в скупые светом, короткие, холод­ные дни, наводящие тоску, ночъю, когда приходится оста­ваться самому с собой, когда отсутствующий сон не при­носит забвения горя и забот, а «змеи сердечной угрызенье» чувствуется с особой силой. И это будет ошибочно. Самые самоубийственные месяцы — май и июнь, а таковые же часы — с утра до полудня и от часа до трех, т. e. в разгар ^ окружающей жизни и движения. Во-вторых, — влияниеме-

стности, вероисповедания, национальности и профессии. У магометан вообще нет самоубийств: фатализм, свой* ственный исламу, удерживает их от этого; у евреев, как уже замечено, оно довольно редко. Ho у христиан самоубий­ства идут в таком возрастающем численном порядке: ка­толики, зат.ем православные и больше всего протестанты. По направлению с юга на север (исключая Норвегию и отчасти Швейцарию) самоубийства увеличиваются; в гор­ных местностях их менеб, чем на равнине; в России они растут в направлении с востока на запад; в Европе их всего более, по отношению к населению, в Саксонии. На­циональный характер сказывается весьма ярко в обста­новке лишения себя жизни и в предсмертных записках. Так, например, француз не всегда может отрешиться от внешнего «оказательства» своего решения и от некоторой театральности в его исполнении; немец — зачастую мелан­холичен и, еще чаще, сентиментален; русский человек или угнетен душевной болью, или шутлив по отношению K себе, но почти всегда оставляет впечатление сердечной доб­роты. Молодой француз, оскорбленный тем, что его брач­ное предложение отвергнуто девушкой, живущей со своей семьей в одной из дачных окрестностей Петербурга, в лет­ний день подходит к террасе, где пьет чай эта семья, рас­кланивается, прислоняется к стогу сена и, положив себе на грудь фотографическую карточку девушки, прострели­вает и карточку, и свое сердце. Молодой немец, приказчик в большом торговом предприятии, обиженный тем, что его неправильно заподозрили в служебных упущениях, в чем перед ним и извинились, застреливается на рассвете под Иванов день на скамейке клубного сада, оставив записку: «Солнце для меня восходит в последний раз; жить, когда честь была заподозрена, невозможно, бедное сердце пере­станет страдать, когда оію перестанет биться, но жаль, что не от французской пули». Студент — русский — пишет то­варищу: «Володька! Посылаю тебе квитанцию кассы

ссуд — выкупи, братец, мой бархатный пиджак и носи на здоровье. Еду в путешествие, откуда еще никто не возвра­щался. Прощай, дружище, твой до гроба, который мне скоро понадобится».

По отношению к профессиям, те из них, которые носят название «либеральных» (адвокатура, журналистика, арти­стическая деятельность, педагогика и т. п.), дают наиболь­ший, сравнительно, процент самоубийств. Ho огромное, не идущее в сравнение ни с какими цифрами, число само­убийств представляет врачебная профессия. По исследо­ваниям Сикорского и академика Веселовского, число само­убийств в Европе и у нас (с разницею лишь в мелких цифрах) составляет один случай на 1200 смертей, а у вра­чей, которых 23% погибает обыкновенно между 30 и Уго­дами от страдания сердца, приходится одии случай само­убийства на 28 смертей. Нужно ли искать лучшего дока­зательства тягости врачебной деятельности, сопряженной с сомнениями в правильности сделанного диагноза и про­писанного лечения (самоубийство профессора Коломнина в Петербурге), с ясным пониманием рокового значения не­которых из собственных недугов, с постоянным лицезре­нием людских страданий, с отсутствием свободы и отдыха и с громадным трудом подготовки к своему знанию. Боль­шое число жертв самоубийства замечается между фарма­цевтами, фельдшерами, акушерками и сестрами милосер­дия. Быть может, легкость добывания и имение под рукою .ядов облегчает им приведение в исполнение мрачного на­мерения.

K особенностям самоубийств надо отнести их коллек­тивность, их заразительность, а также повторяемость. B по- хледние годы часто встречаются случаи, где двое или трое решаются одновременно покончить с собою по большей .части вследствие однородности причин и одинаковостипо- буждений, а иногда и по разным поводам, соединяющим их лишь в окончательном результате. Обыкновенно при этом один или двое подчиняются внушению наиболее из них настойчивого и умеющего убеждать, причем, однако, именно рн-то .и впадает в малодушное колебание в реши­тельную минуту. Судебная хроника занесла на свои стра­ницы ряд таких случаев. Ho бывает и обратное. Доста­точно указать на самоубийство девиц Кальмансон и двух Лурье, умерших в артистической обстановке, после испол­нения похоронного марща Шопена, потому, что им «жизнь представляется бессмыслием». B предшествующие послед­ней войне годы коллективные самоубийства развились в женских богадельнях и преимущественно в женских учеб­ных заведениях. Тогда начальницы некоторых институтов и женских гимназий сделались предметом самых произ­вольных, а иногда и прямц лживых обвинений, вследствие таких коллективных самоубийств и покушений на них, вы­званных болезненным предчувствием испытаний и разоча­рований в предстоящей жизни, подчас особенно ярко ри­сующихся молодой девушке в переходном возрасте. Кол­лективные самоубийства встречаются и у несчастных «жертв общественного темперамента». Так, в 1911 году три про­ститутки лишили Себя жизни совместно, оставив записку: «Лучше умереть, чем быть придорожной грязью»...

Наша история знает коллективные самоубийства по ре­лигиозным мотивам со стороны фанатических последова­телей разного рода ересей и расколоучений. Под влиянием знаменитого «отрицательного писания инока Евфросина», в конце XVII и в начале XVIII столетия были одновре­менные, по предварительному соглашению, массовые ca- мосожженйя и самоутопления. Отдельными вспышками это повторялось и потом. Даже в самом конце прошлого 'века произошло самоубийство членов семейства Ковалева и их присных, в Терновских хуторах, причем Ковалев закопал живыми в могйлу, для избежания наложения «антихристо­вой печати» (т. e. занесения в список народонаселения), 25 человек и в том числе всю свою семью от стара до млада, по их просьбе и согласию, а сам явился с повинной.

Какое-нибудь самоубийство, совершенное в необычных условиях или необычным способом, вызывает ряд подра­жаний тому и другому. B семидесятых годах в Харькове одна француженка лишила себя жизйи неслыханным там дотоле способом — отравлением угольным газом, и вслед за­тем в течение двух лет подобное самоубийство было повто­рено четыре раза. Выше уже сказано, какое вредное влия­ние на молодую и впечатлительную или страдающую душу имеют беллетристика и драматургия, упражняющиеся в описании и логическом или психологическом оправдании самоубийств. Еще более вредно действует, ввиду своей рас­пространенности и доступности, ежедневная печать с пе­речислением всех случаев самоубийств за каждый день, нередко с изложением подробностей выполнения, мотивов и содержания предсмертных писем. Газеты обыкновенно молчали о многих несомненных случаях трогательного са­мопожертвования и презрения к личной опасности из человеколщбия — и о них приходилось лишь случайно и ми­моходом узнавать, в конце года, из списка наград «за спа­сение погибающих» на страницах «Правительственного ве­стника». Зато целые газетные столбцы отводились случаям убийств, грабежей, облития серной кислотой и в особен­ности самоубийствам. Весьма распространенная «Петербург­ская газета» от 3 марта 1911 г. в хронике происшествий посвящает целый столбец перечислению с подробно­стями 22 самоубийств и покушений на них, совершенных в течение предшествующего дня; такая же московская га­зета в 1913 году отдает два широких столбца под стати­стику самоубийств за май месяц, содержащую сообщение о 640 случаях в 32 городах «от наших корреспондентов по телеграфу». Недаром у некоторых самоубийц, по словам тех же газет, находили в кармане вырезки таких сообще­ний, в которых, кроме того,«популяризируются»и способы лишения себя жизни. Таким путем сделались общеупотре­бительными, в целях .самоотравления, фосфорные спички и получившая огромное применение уксусная эссенция. B 1912 году в 70% всех самоотравлений была пущена в ход эта эссенция, причем 50% случаев приходилось на до­машнюю прислугу.

Нужно ли при этом говорить о том, каким путем до­бывались сведения о самоубийствах, о назойливом и без­душном любопытстве репортеров и «наших корреспонден­тов» с таинственными расспросами болтливой прислуги, о любезной готовности полиции поделиться содержанием со­ставленных ею протоколов и приложенных к ним пред­смертных писем, — одним словом, обо всем, что заставляет оста'вшихся сугубо переживать случившееся горе, с боль­ною тревогой искать его оглашения на газетных столбцах, подвергаясь тому, что античный поэт характеризует сло­вами «renovare doloris» L

K заражающим и внушающим мысль о самоубийстве надо отнести и бывшие одно время в ходу и вызывавшие справедливое порицание анкеты с расспросами учащихся юношей и девушек о том, «не являлась ли у них мысль о самоубийстве, не делали ли они или кто-либо из членов семьи попытокбс нему, по какой причине, когда и сколько раз, и чувствуют ли они себя одинокими и не потеряли ли веры в себя, разочаровавшись в людях и в жизни и в идеа­лах истины, красоты, добра и справедливости, относятся ли они к людям безучастно и не предпочитают ли в лите- ратурекульт смерти и упадочностьнастроения».Постоянно повторяемые известия и рассказы о самоубийствах, обо­стряя отчаяние решившихся покончить с жизнью, зача­стую подстрекают их на настойчивое повторение попыток к этому. Бросившиеся в воду нередко борются с теми, KTO хочет их спасти, не умершие от яду прибегают к веревке, к ножу или револьверу. B течение апреля 1913 года, в Пе­тербурге, жена рабочего Анна Иванова, вследствие семей­ных неприятностей, пятъ раз пыталась лишить себя жизни всеми доступными ей способами.

Остается упомянуть о случаях, когда самоубийство со­вершается с несомненной рисовкой и в особо эффектной обстановке. Конечно, в этом отношении Северная Америка побила рекорд. B 1911 году газеты сообщили,что в Балти­море некий Том Климбот лишил себя жизни на сцене в театре, полном нарочно собравшимися зрителями, которых оноповестил опредстоящемобъявлениями в газетах.Фран- цузский писатель Жерар де Нерваль кончает с собою на верхней площадке лестницы чужого дома, причем около его трупа сидит прирученный им и взятый нарочно с, со­бою ворон. B Одессе артистка небольшого театра, приче­савшись у лучшего парикмахера, надушенная, с приготов­ленным букетом цветов, красиво отделанным платьем и белыми атласными туфельками, открывает себе жилы в горячей ванне. Сюда же надо, по-видимому, отнести и Кад- мину,отравившуюсянасценеи подавшую Тургеневу мысль написать «Клару Милич», а также довольно частые слу­чаи, где местом приведения в исполнение приговора над собой избираются не отдельные номера, а общие залы го­стиниц и ресторанов, причем нередко забывается уплата по счету.

Способы совершения самоубийств отличаются большим разнообразием. Женщины предпочитают отравляться, бро­саться с высоты или в воду. Замечательно, что водопад Иматра, в Финляндии, близь Выборга, имел заманчивость для решивших покончить с собою. B 1911. году в него, из приезжих, бросилось в течение лета 59 человек, из коих одна треть женщин.

Существует двоякий взгляд на самоубийство, совершае­мое сознательно и без всяких признаков органическогоду- шевного расстройства. Одни видят в нем исключительно ма­лодушие, вызываемое отвращением к жизни и страхом воз­можных в ней и даже вероятных испытаний, ввиду отсут­ствия илинепрочности так называемого«личного счастья»; другие, напротив, считают его проявлением силы характера и твердой решимости. B действительности оба эти взгляда по большей части применимы к одним и тем же случаям:

мысль о самоубийстве, в своем постепенном развитии, в целом ряде случаев, есть проявление малодушия и отсут­ствия стойкости воли в борьбе с тяжелыми условиями су­ществования. «Ѵіѵеге est militare» k — говорит Сенека. Уход с поля этой битвы очень часто вызывается жалостью к себе, которую глубокий мыслитель Мсфк Аврелий назы­вает «самым презренным видом малодушия», причем чело­век самовольно гасит в себе огонек жизни, могущий согре­вать других. Ho самое осуществление этого желания «уйти», столь идущее вразрез с естественным чувством самосохра­нения, требует сильного напряжения воли в минуты, пред­шествующие нажатию пружины револьвера, закреплению приготовленной петли, принятию яда и т. п. Довольно ча­сто в этом осуществлении замечается особая торопливость, и настойчивое желание поскорей «покончить с собой», не зависящее притом от.окружающей обстановки или среды. B другом месте («На жизненном пути», том III — Жи­тейские драмы) мною рассказан ряд лично известных мне случаев, в которых, как, например, и в приведенной выше истории о пропавшей серьге, внешний повоД к трагиче­скому решению, по жестокой иронии судьбы, устранялся совершенно почти вслед за смертью самоубийцы.

Нельзя, однако, отрицать таких положений, в которых самоубийство встречало себе оправдание даже в прежних карательных о нем постановлениях (Уложенйе о наказа­ниях 1885 года, ст. 1471) и может быть вполне понятно с нравственной точки зрения. Таковы: грозящие целомуд­ренной женщине неотвратимое насилие и поругание, кото­рых ничем, кроме лишения себя жизни, избежать нельзя; необходимость, жертвуя своей жизнью для спасения ближ­них, «положить душу свою за други своя» или совершить то же для блага родных. Сюда же можно отнести редкие самоубийства, совершаемые в состоянии тяжкой неизлечи­мой болезни, мучительной для окружающих, ложащейся на них тяжким бременем, истощающим их трудовые и ду­шевные силы. Тут руководящим мотивом является созна­тельный альтруизм.

Такова, далеко не полная, картина истребительного не­дуга, все более и более надвигающегося на людское обще­житие. Ero вредоносные корни разрастаются в среде «труждающихся и обремененных», он пожирает молодые

силы, отнимая у них надежды накануне их, быть может, яркого и полезного расцвета, он толкает людей зрелых и старых на вредный- пример потери и упадка энергии при встрече с неизбежными испытаниями жизни, смысл кото­рой состоит в исполнении долга относительно людского об­щежития, а не в призрачном довольстве и спокойствии хрупкого личного счастья.

Весь более или менее цивилизованный и культурный мир находится теперь в состоянии брожения, переживает трагические условия для своего будущего переустройства. При сложных требованиях этого неизбежного строитель­ства дорог каждый работник, каждый, кто может на своем жизненном пути подать утешение, оказать поддержку,вну- шить бодрость своим ближним. B этой мысли и убеждении надо воспитывать личным примером молѳдое поколение, отстраняя от него, словом и делом, те вредные влияния, о которых говорилось выше. He прекращая своего посты­лого существования, надо уметь умереть для своего лич­ного счаотья— и ожить в деятельной заботе о других, и в этом найти истинное значение и действительную задачу жизни... B сороковых годах прошлого столетия, во Фран­ции, прд влиянием увлечения уродливыми сторонами ро­мантизма, чрезвычайно увеличились, по свидетельству современников, самоубийства. Вот как отозвалась на это знаменитая Жорж Занд, в свое время прошедшая через искушение лишить себя жизни: «Нужно любить, страдать, плакать, надеяться, трудиться — быть Падения, раны, недочеты, тщетные надежды — с этим считаться не надо,— нужно встать, собрать окровавленные обломки своего серд­ца и с этим трофеем продолжать свой путь до призыва к другой жизни».