§ 1. Цензурные дискриминационно-охранительные отношения в Российской империи в период с марта 1881 г. по 1894 г.

Важным направлением внутренней политики правительства Алексан­дра III, проводимой с целью восстановления законности и правопорядка, яв­ляются организационно-правовые мероприятия в области цензуры.

Напомним, что основными источниками цензурного законодательства в России на момент начала рассматриваемого периода были: Устав о цензуре 1828 г.[13] в редакции 1876 г.[14] (существенно измененный при Александре II).

В этом нормативно-правовом акте, в частности, сказано: «Цензура имеет обязанностью рассматривать произведения словесности, наук и искусств, назна­чаемые к изданию в свет внутри государства посредством книгопечатания, гра­вирования или литографии, а равно и привозимые из-за границы, и дозволять издание или продажу тех только из оных, кои в целом составе и в частях своих не противны изложенным в настоящем Уставе правилам» (ст. 1). В ст. 2 указано, что «под названием произведений словесности, наук и искусств разумеются книги всякого рода и на всех языках, эстампы, рисунки, чертежи, планы, карты, а также и ноты с присовокуплением слов». Ст. 3 посвящена изложению крите­риев наложения запретов цензурой на издание и распространение литературных и научных произведений: «1) Когда в оных содержится что-либо клонящееся к поколебанию учения православной греко-российской церкви, ее преданий и обрядов или вообще истин и догматов христианской веры; 2) когда в оных со­держится что-либо нарушающее неприкосновенность верховной самодержав­ной власти или уважение к императорскому дому и что-то противное коренным государственным постановлениям; 3) когда в оных оскорбляются добрые нравы и благопристойность; 4) когда в оных оскорбляется честь какого-либо лица не­пристойными выражениями или предосудительным обнародованием того, что относится до его нравственности или домашней жизни, а тем более клеветою».

Американский исследователь Ч.А. Рууд в своей статье «Взаимодействие политических полиций Австро-Венгрии, Франции и России» пишет: «Два года спустя, в 1828 г., секретным указом император поручил Третьему отделению осуществлять цензуру и доносить о произведениях, способствовавших распро­странению безверия или о тех, в коих чувствовалось уклонение автора от обя­занностей верноподданного.

Следующим нормативно-правовым актом, регламентирующим деятель­ность цензуры в Российской империи являются Временные правила о печати от 6 апреля 1865 г., где сказано: «Желая дать отечественной печати возможные об­легчения и удобства. Мы признали за благо сделать в цензурных постановле­ниях, при настоящем переходном положении судебной у нас части и впредь до дальнейших указаний опыта, нижеследующие перемены и дополнения: 1. Осво­бождаются от предварительной цензуры: а) в обеих столицах: все выходящие доныне в свет повременные издания, коих издатели сами заявят на то желание; все оригинальные сочинения объемом не менее 10-ти печатных листов и все переводы, объемом не менее 20-ти печатных листов; б) повсеместно: все изда­ния правительственные; все издания академий, университетов и ученых об­ществ и установлений; все издания на древних классических языках и переводы

2

с сих языков; чертежи, планы и карты» .

Таким образом, от предварительной цензуры освобождалось большинство газет и журналов страны, так как в России к тому времени провинциальная пресса не получила существенного развития. Даже в 1870 г. лишь в 12 городах государства выходили частные периодические издания. Однако закон был целе­направлен на сохранение старого порядка по отношению периодики и книгоиз­дания, обращенных к массовой аудитории. Граф П.А. Валуев хорошо представ­лял, что будущее за газетой, которая действительно получит распространение: с 1865 по 1870 г. число газет, без учета губернских и епархиальных ведомостей, увеличится с 28 до 36. И это произойдет несмотря на то, что освобождение га­зет и журналов от предварительной цензуры происходило при внесении ими за­лога от 2,5 до 5 тысяч рублей — сумма фактически добавлялась к тем значи­тельным расходам, которые нес издатель по налаживанию газетно-журнального производства.

В дальнейшем в эти правила были внесены изменения, которые заключа­лись в том, что: согласно Высочайше утвержденному мнению Государственного Совета «...редакциям и сотрудникам газет и журналов, подвергнутых, вслед­ствие троекратного предостережения, временной приостановке, выдавать, в продолжение такой приостановки, подписчикам отдельные сочинения, перево­ды или сборники» от 17 октября 1866 г., т.е. фактически запрещалось занимать­ся издательской деятельностью тем редакциям, которые троекратно нарушали требования цензуры.

Следующим документом, регламентирующим цензурные отношения в этот период, следует назвать Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета «О порядке судопроизводства по делам печати» от 12 декабря 1866 г. В ст.ст. 4, 5 определяется территориальная подсудность споров по делам о печати. Это означает, что в случае нарушения цензурного законодательства тем или иным печатным изданием цензурный комитет или Главное управление по делам печати направляет иск в суд, находящийся по месту регистрации данной типо­графии.

Очередным изменением, внесенным во Временные правила о печати было Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета «О порядке печата­ния постановлений, отчетов о заседаниях, а также суждений, прений и речей, состоявшихся в земских, дворянских и городских общественных и сословных собраниях» от 13 июня 1867 г., где устанавливалось опубликование названных в этом нормативно-правовом акте документов допускалось только с разрешения местного губернского начальства.

Высочайше утвержденное положение Комитета Министров «Относительно розничной продажи периодических изданий на улицах, площадях и в других публичных местах и торговых заведениях» от 14 июня 1868 г., Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета «Об установлении наказания за оглашение в печати сведений, обнаруживаемых дознанием или предваритель­ным следствием от 30 января 1870 г., Высочайше утвержденное мнение Госу­дарственного Совета «О взыскании с периодических изданий, изъятых от пред­варительной цензуры, за оглашение вопросов, не подлежащих, в течение из­вестного времени, опубликованию» от 16/28 июня 1873 г., Высочайше утвер­жденное положение Комитета Министров «О разъяснении статьи 12 главы III временных правил о цензуре и печати» от 19 апреля 1874 г.[17]

Понятие «цензура» невозможно представить наиболее полно без определе­ния понятия свободы печати, поскольку эти явления представляются нам част­ными выражениями философских категорий свободы и необходимости. Под свободой печати профессор А.Д. Градовский понимал «право беспрепятствен­ного распространения своих мнений различными механическими способами, под условием ответственности за злоупотребления»[18]. К числу таких способов он относит как формы письменного воспроизведения (печать, литография), так и художественного (картины, гравюры, фотографии, музыка и т.д.).

Сам термин «цензура» (лат. censura, от censere — рассматривать) определя­ется в справочной и научной литературе неоднозначно. Так, в словаре иностран­ных слов даются следующие понятия: 1) должность цензора; 2) учреждение, ве­дающее рассмотрение сочинений, предназначенных к печати; 3) в некоторых учебных заведениях — лист с отметками ученика[19]. В Энциклопедическом сло­варе Ф.А. Брокгауза и И.А. Эфрона указывается, что цензура — это: 1) надзор за печатью с целью предупреждения распространения вредных с господствую­щей в данное время в правительственных сферах точки зрения произведений печати, и 2) то учреждение, которому специально поручен такой надзор[20].

1694. Действительная свобода печати установилась в Великобритании со времени передачи в 1794 преступлений печати суду присяжных. Во Франции свобода печати была провозглашена декларацией прав человека 1789, но затем фактически Ц. в разной форме и степени восста- новлялась в периоды первой и второй империи и эпоху монархич. реставрации. Полная сво­бода печати водворилась во Франции со времени закона 1881 г. В течение XIX в. Ц. постепен­но исчезла во всех государствах Западной Европы.

Сохранилась лишь театральная Ц. во Франции, Пруссии и Англии. В России до 1905 действовала со всей строгостью Ц. во всех ее видах (предварительная, карательная, светская и духовная). Ценз. учреждения (Главное управление по делам печати, цензурные комитеты, комитеты иностранной цензуры и отдельная цензура) находились в ведомстве Министерства внутрен. дел. Для всех непериодических изданий объемом менее 10 листов была установлена предварит. Ц. Для основания периодич. издания требовалось специальное разрешение мини­стра внутрен. дел и особое разрешение на выпуск газеты и журнала без предварительной Ц. Карательные меры (конфискация книг, закрытие и приостановка периодических изданий, запрещение розничной продажи, объявление редакторам и издателям предостережений) на­лагались в административном порядке. М-ру внутр. дел было предоставлено право воспре­щать на страницах периодической печати оглашение фактов или обсуждение вопросов, ко­торые, по его мнению, вредны для общественного спокойствия.

16 цензуру, налагающую запрет на обнародование сведений определенного рода, и цензуру, вторгающуюся в творческий процесс»[21].

По нашему мнению, цензура представляет собой систему организационно­правовых мероприятий правительства по установлению контроля и надзора за деятельностью средств массовой информации, достижениями культуры и ис­кусства, науки, техники, т.е. за всеми продуктами интеллектуального и матери­ального творчества и за их авторами. Целью цензурной деятельности государ­ства следует считать охрану, защиту сложившихся общественных, государствен­ных и правовых устоев путем запрета выпуска и распространения любыми средствами информации антигосударственного, неправомерного и аморального характера.

Исследователь А.Д. Градовский выделял две системы цензуры — каратель­ную и предварительную. Первая предполагает отрицательное отношение госу­дарства к произведениям человеческой мысли: «Каждый может беспрепятствен­но распространять свои мнения до тех пор, пока не совершит какого-либо пре­ступления или проступка, какие только могут быть совершены путем печати»[22]. Система предварительной цензуры является абсолютно противоположной: она требует, чтобы каждое произведение выходило в свет не иначе, как после пред­варительного одобрения соответствующей цензурной власти[23].

В идеологической оценке цензурных правоотношений в зарубежных евро­пейских государствах того времени явственно выделялись два противостоящих направления. Сторонники первого видели потенциальную опасность печатного слова, указывая, что типографский станок может служить не только на пользу, но и во вред государственным интересам. В связи с этим в качестве необходи­мой меры выдвигалось предоставление администрации максимальных полно­мочий по осуществлению контрольно-надзорных функций, сравнимых с проти­водействием незаконному распространению ядовитых веществ, оружия и т.д. Так, исследователь И.Я. Фойницкий полагал, что администрация должна пред- приниять более действенные меры для предупреждения распространения печат­ного яда, приравняв его к мышьяку, синильной кислоте и т.п.[24]. С другой сторо­ны, тот же автор высказал мысль о том, что ужесточение административных мер неоправданно, поскольку: «.консервативная печать, сознательно пишущая на своем знамени охранение существующего порядка, стала возможною только с того момента, когда законодатель гарантировал свободу для всей печати. Не видим ли мы напротив, что чем менее свободна печать, тем более она склонна нарушать чужие права, не умея уважать их за отсутствием собственных прав?»[25].

В Российской империи вопрос о рамках свободы печати решался на протя­жении всего XIX века в ту или другую сторону с переменным успехом. Так, с утверждением графа Лорис-Меликова на посту министра внутренних дел и Н.С. Абазы на посту начальника Главного управления по делам печати отмечалось некоторое смягчение административных рычагов в этой области, этот период либеральная пресса назвала периодом «сравнительной терпимости к печатному слову»[26]. По сведениям литературы тех лет, граф призвал к себе представителей выходивших в Петербурге периодических изданий и сообщил им о готовности правительства дать печати возможность обсуждать различные мероприятия, постановления, распоряжения власти, с тем только условием, чтобы печать не смущала и не волновала лишний раз умы своими «мечтательными иллюзия­ми»[27]. Новый начальник Главного управления по делам печати Н.С. Абаза разре­шил к изданию газету славянофила И.С. Аксакова «Русь», журнал «Земство» В.Ю. Скалова. Однако вскоре после удаления М.Т. Лорис-Меликова с должно­сти министра наблюдается усиление цензуры. «Вестник Европы» писал в это время: «Значительная часть периодической печати опять чувствует себя за­подозренною; опять приходится спрашивать себя на каждом шагу, можно ли вы­сказать такую-то мысль, коснуться такого-то предмета»[28]. Либералы констати­ровали, что когда министром внутренних дел стал Н.П. Игнатьев[29], а начальни­ком Главного управления по делам печати — князь П.П. Вяземский, «положе­ние печати сделалось еще более тяжелым»[30]. Примером тому стали вынесенные в августе 1881 г. предостережения в отношении следующих изданий: «Голос»[31] (с приостановкой на 6 месяцев), «Русский курьер» (с приостановкой на 4 ме­сяца), «Новая Газета» (которая по сути являлась продолжением «Голоса»). Эти административные меры вызвали печальные отклики в умеренно-либеральной прессе. Так, на страницах «Вестника Европы» высказывались следующие мыс­ли: «По смыслу предостережений, разобранных нами, печать не должна осу­ждать действия местных властей, не должна сообщать фактов, могущих произ­вести раздражающее впечатление, не должна допускать суждений, могущих оскорбить то или другое учреждение, не должна говорить о правах и обязанно­стях, кроме тех, которые прямо и бесспорно вытекают из буквы закона»[32].

Главный цензор Е.М. Феоктистов отмечал в своих воспоминаниях: «Если уж граф Игнатьев хотел обуздать газеты, то следовало бы ему начать не с эстонских и латышских, а с русских, на которых многие продолжали проповедо­вать самые возмутительные доктрины, как будто кровавое событие 1-го марта не имело ни малейшего значения. Не дурно было бы также обратить внимание и на печать еврейскую. Из практики моей я мог убедиться, что эта последняя — страшное зло, с которым бороться очень трудно.»[33].

Однако, при всем этом, министр Н.П. Игнатьев в своем отношении к печа­ти не устраивал и некоторых консерваторов, о чем, в частности свидетельствует письмо М.Н. Каткова к К.П. Победоносцеву от 19 мая 1882 г., в котором он жа­ловался на стеснения его журнала «Московские ведомости» со стороны либе­рально настроенного министра внутренних дел Н.П. Игнатьева: «Министр вну­тренних дел, которого вы упрекали в слабости относительно печати, хочет пока­зать теперь свою власть на «Московских ведомостях». Он либерален к печати, когда она развращает общество и служит органом измены, но улыбка его исче­зает, когда печать позволяет себе слишком резкое уклонение в сторону дол­га. Мне лучше уйти, чем оставаться пассивным наблюдателем происходящего, а говорить решительно и твердо, как умею в настоящее время говорить за пра­вительство в смысле самых дорогих принципов и интересов его, изобличая из­мену, значит сталкиваться с правительством»[34]. Из письма Б.Н. Чичерина к К.П. Победоносцеву от 6 июня 1882 г. следует, что идеологические взгляды К.П. По­бедоносцева и графа Н.П. Игнатьева окончательно разошлись: «Слава Богу, что Вы отреклись от Игнатьева. Я не понимал только, зачем Вы ему когда-нибудь

3

верили» .

Отмечалось, что либеральные круги неоднократно выступали за свободу печати даже в правительственных учреждениях. Так, например, в периодиче­ской печати тех лет упоминалось выступление депутата Кастрена в финском Сейме по этому поводу: «Невозможность помощью печати получать замечания о действиях правительства или его уполномоченных заставляет правительство иметь неусыпное бодрствование и множество контролеров, чтобы получать све­дения о неудобствах, которые необходимо отменить и поправках, которые могут вызываться нуждою... Угнетение печати порождает множество толков и слухов, которые распространяются с неимоверной быстротой, в свою очередь, усилива­ются и извращаются. Этим приготовляется также и удобная почва для тех тай­ных обществ, которые, в последнее время, в других странах делали себя столь печально известными и тактика которых заключается, кажется, в подыскании себе адептов среди мало-просвещенного люда, а главным образом — среди неопытного юношества посредством своих, будто бы, страданий. Поэтому если мы хотим избавить страну от вторжения этих тайных обществ, то нет лучшего средства, как свобода печати»[35].

На противоположной стороне выступали консерваторы — М.Н. Катков[36], К.П. Победоносцев[37], В.П. Мещерский — указывавшие на то, что либеральные реформы середины XIX в. в области печати показали всю несостоятельность реализации их идей на практике. К.П. Победоносцев неоднократно отмечал, что именно прессе «.принадлежала преобладающая роль в революционном бро­жении, охватившем одно время Россию; великим бедствием, говорил он, было для нашего общества, отличавшегося далеко не высоким развитием, чуждого в громадном большинстве своем всяких умственных интересов, что, как только занялась над Россией заря новой жизни, оно очутилось вместо книги с газетою в руках и оставалось беззащитным против самых безрассудных теорий»[38]. Князь В.П. Мещерский также писал: «Расширению свободы печати сочувствовали все честные русские люди. Чиновники как будто вторили желаниям этих честных людей. Явилась большая свобода печати. Но в день, когда она явилась, пользо­ваться ею. дано было только известной клике исключительно новых людей, исключительно с целью, чтобы эта свобода была анти-дворянскою и направлена против старого порядка не только вещей, но и жизни. Самый тот факт, что та­кая мелочь, как печать тогдашней новой эпохи, могла перевернуть до самого дна весь умственный мир образованного большинства, уже доказывал, как в это самое время — зрелые для освобождения крестьян от крепостной зависимо­сти — мы были незрелы к восприятию каких бы то ни было новых идей в обла­стях жизни более возвышенных»[39].

Умеренно настроенные либералы (в частности, Б.Н. Чичерин) также под­держали правительственный курс, направленный на ограничение свободы пе­чати, признавая необходимость восстановления общественного порядка: «В России периодическая печать в огромном большинстве своих представителей стала элементом разлагающим; она принесла русскому обществу не свет, а тьму. Она породила Чернышевских, Добролюбовых, Писаревых и многочисленных их последователей, которым имя ныне легион. И теперь, когда печать далеко не пользуется полною свободою, всякий, умеющий читать, видит сквозь либераль­ную маску всюду прорывающиеся социалистические стремления. Если же пра­вительство, желая задобрить журналистику, откажется от единственного, нахо­дящегося в его руках оружия, от предостережения, то социалистической пропа­ганде будет открыт полный простор.»[40].

С назначением в июне 1882 г. министром внутренних дел графа Д.А. Тол­стого, по определению С.Ю. Витте — представителя «в полном смысле слова самодержавной бюрократии»[41], по мнению П.А. Зайончковского, утвердился «открытый реакционный курс»[42]. Мы назовем этот период торжеством разум­ного консерватизма. Как следует из опубликованных писем К.П. Победоносце­ва, граф Толстой часто обращался к К.П. Победоносцеву по вопросам печати: «В эту минуту я занят «Голосом». Прочтите верхний его фельетон, где напечата­на статья Кошелева. Едва ли что подобное когда-либо печаталось в «Курьере», — в полном смысле слова возмутительная статья. Затруднение состоит в том, что почти вся наша пресса отвратительна, многие газеты желательно было бы прекратить, но не благоразумнее ли действовать потише, постепенно. Впро­чем, всего лучше об этом объясниться словесно, и на днях я буду у вас с этой

3

целью» .

Центром консервативной оппозиции являлось издание М.Н. Каткова «Мо­сковские ведомости». О значении данного издания для консервативной идеоло­гии, поддерживаемой правительством, свидетельствует следующий историче­ский факт. При общем неуклонном следовании правительственному курсу, М.Н. Катков имел собственные взгляды на внешнюю политику, за изложение которых в № 66 «Московских ведомостей» в 1887 г. был подвергнут предостережению, утвержденному Александром III. К.П. Победоносцев, не одобряя М.Н. Каткова, выступил в защиту «Московских ведомостей», указывая на их особое политиче­ское значение: «Все, что происходит с «Московскими ведомостями» становится событием не только всероссийским, но и европейским. Падение «Московских ведомостей» есть великое торжество одной партии (к сожалению, именно пар­тии врагов России и порядка) и великое уныние для другой партии, противопо­ложной. Прибавлю еще, что Катков, при всех своих недостатках и увлечениях, очень дорог своей газетой именно теперь, в эпоху смуты, что, когда его не будет, решительно некем будет заменить его в нашей распущенной и бедной серьезны- ми талантами печати»[43]. Е.М. Феоктистов упоминает в своих воспоминаниях об этой ситуации: «Победоносцев, вернувшись из Гатчины, рассказывал мне, что нашел государя, уже прочитавшего его письмо, в совершенно спокойном на­строении. «Я поступил сгоряча», выразился государь; «конечно, дать предо­стережение «Московским Ведомостям» по многим причинам неудобно, но они должны изменить тон.»[44]. Последовавшая вслед за этим отмена предостереже­ния в отношении «Московских ведомостей» повлекла многочисленные возму­щения в правительственных кругах, называя подобное явление «началом

3

господства анархии» .

«Вестник Европы» постоянно оставлял нелестные отзывы о сложившейся монополии нескольких проправительственных изданий: «Искусственно создан­ный перевес двух-трех газет создает, в свою очередь, искусственное обществен­ное мнение, служащее искусственной поддержкой господствующих стремле­ний. Устраивается нечто вроде зеркала, в котором одни явления, одни предметы отражаются в преувеличенном, другие — в искаженном виде.»[45]. Однако, как свидетельствует Е.М. Феоктистов, влияние «Московских ведомостей» на массу читателей было незначительно: общее число подписчиков не превышало 6 000 на всю Российскую империю. Более того, «громадный перевес оказался на сто­роне таких деятелей, которые, за немногими исключениями, или проповедыва- ли самые сумбурные теории, или даже прямо играли на руку анархистам»[46].

Переходя от идеологических начал цензурных дискриминационно-охрани­тельных отношений к их теоретическим основам, следует проанализировать сам предмет нашего изучения. Цензурные дискриминационно-охранительные отношения[47] представляют собой общественные отношения, возникающие в сфере установления правовых запретов на идеологической основе применитель­но к результатам творческой деятельности (художественным произведениям) и юридической ответственности к их авторам и ответственным редакторам за на­рушение соответствующих нормативно-правовых предписаний.

Состав цензурных правоотношений определяется следующим образом. В ка­честве субъектов выступают государство как обязывающая сторона (в лице со­ответствующих властных органов — Главного управления по делам печати при МВД и его подразделений на местах), и издатели, авторы художественных произведений в области литературы, музыки, живописи, драматического искус­ства — как обязанные субъекты. Объектом цензурных правоотношений являют­ся духовно-творческие и редакционно-издательские общественные отношения, возникающие (формирующиеся) в сфере дискриминационной цензурной норма­тивно-правовой и правоприменительной деятельности государства, направлен­ной на ограничения творческих и профессиональных прав обязанных субъек­тов, т.е. ответственных редакторов и авторов художественных произведений. Следует отметить, что по поводу определения объекта цензурных правоотноше­ний существует несколько точек зрения, которые вытекают из общетеоретиче­ской дискуссии об объекте правоотношений. Так, по мнению профессора И.Т. Тарасова, объектом цензурных правоотношений могли выступать только дей­ствия какого-либо лица, совершаемые посредством печатного слова, а не сам процесс создания литературного произведения[48]. Другая позиция в этом вопросе представлена исследователем РИ. Бурлаковой, которая утверждает, что объекта­ми правоотношений в данном случае будут являться «продукты духовного творчества, являющиеся результатом интеллектуальной деятельности — произ­ведения художественной и научной литературы, публицистики, периодики»[49], т.к. они в первую очередь интересовали цензурные органы. Однако, с нашей точки зрения, представленное определение слишком узко очерчивает рамки предмета цензурных правоотношений, исключая при этом права и обязанности авторов и редакторов литературных произведений, цензурных органов, содер­жателей публичных библиотек и читален и т.д.

Содержанием цензурных правоотношений выступают субъективные права и юридические обязанности. Носителем субъективных прав является государство (в лице соответствующих властных органов — Главного управления по делам печати при МВД и его подразделений на местах), соответственно, субъективные юридические обязанности возлагаются на ответственных редакторов и авторов художественных произведений.

Субъективные права состоят в издании нормативно-правовых актов и актов правоприменения, оформляющих осуществление контроля и надзора за дея­тельностью авторов, создающих художественные, научные и публицистические произведения, и их редакторов, посредством ограничения свободы печати, сло­ва и иных форм творческого выражения мысли с целью: 1) защитить господствующую идеологию; 2) укрепить единую проправительственную идео­логическую доктрину Российского государства в средствах массовой информа­ции и иных формах выражения авторского творчества (театр, живопись, музыка, литература); 3) оградить духовно-творческие и редакционно-издательские об­щественные отношения в России от опасного влияния социалистических, ре­волюционных, террористических идей, неограниченной либеральной пропа­ганды, буквально заполонившей средства массовой информации к концу 70-х - началу 80-х гг. XIX века. Очевидно, что они играют особую роль, оказывая огромное влияние (наряду с воспитанием, образованием) на формирование мировоззрения, общественного мнения, общественного и правосознания.

Юридические обязанности, носителями которых выступают ответственные редакторы и авторы художественных произведений, заключаются в необходимо­сти претерпеть неблагоприятные последствия ограничительного, дискримина­ционного характера в отношении своей творческой и профессиональной дея- 26 тельности в виде административной, а в ряде случаев — и уголовной ответ­ственности.

К субъективным правам ответственных редакторов и авторов произведений можно отнести право выбора соответствовать организационно-правовым требо­ваниям правительства по охране устоев общества, государства и морали либо предпринимать неправомерные действия по созданию и опубликованию инфор­мации антиправительственного, аморального характера.

Анализ состава цензурных правоотношений позволяет их классифицировать как охранительные (по функциям права), императивные (по методу правового регулирования), публично-правовые (по характеру властного субъекта), относи­тельно-определенные (по степени определенности субъектов), административ­ные, материально-правовые (по отраслям права). В соответствии с критерием «по количеству сторон» могут быть как простыми (если возникают между цен­зурным государственным органом и конкретно-определенным редактором или автором произведения — например, И. Е. Репин как автор картины: «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 г.»), так и сложными (если возникают между цензурным государственным органом и журналом который подлежал за­крытию — например, «Отечественные записки», — с вытекающими неблаго­приятными последствиями для всех авторов, печатавшихся в этом издании). По времени действия цензурные правоотношения могут быть: как длящимися (если речь шла о приостановлении того или иного издания на определенный срок — например, «Страна», «Голос» в 1882 г.) и кратковременные (в том слу­чае, когда речь шла о закрытии того или иного средства массовой информа­ции — например, «Московский телеграф» в 1883 г.).

Исследуемые нами цензурные правоотношения возникают вследствие про­водимой государством коррекции законодательства. Соответствующие право­вые нормы подверглись редактированию с целью усиления государственного контроля над процессом распространения произведений человеческой мысли, облеченных в любую доступную для восприятия форму (письменную, живо­писную, музыкальную и т.д.).

Как видно, основной упор усиления превентивных мер со стороны прави­тельства приходится на сферу печатных произведений, среди всей массы кото­рых исследователи выделяли три основных вида: 1) периодические издания, 2) летучие листки и брошюрки, написанные на злобу дня и способные быстро распространяться в массе, и 3) книги, имеющие меньший, более узкий круг чи­тателей[50].

При этом наибольшей регламентации подвергались правила опубликования периодических изданий, являвшихся в то время единственным средством массовой информации. Ученые сходились в своем мнении относительно того, что периодическая печать постоянно лавировала на балансе между частными и публичными интересами. Так, исследователь Е.И. Андреевский отмечал, в частности, что пресса обеспечивает взаимное влияние отдельного лица на об­щество и общества на отдельное лицо. Она обеспечивает общее для всех об­разование, но способна нарушать права отдельных лиц, общества и государ- ства[51]. Профессор Н.Н. Белявский указывал, что «для государства опасность возникает, когда печать, периодическая в особенности, противодействует его планам и мероприятиям»[52]. Знаменитый писатель С.М. Степняк-Кравчинский пришел к неизбежному выводу: «Нет ни одной области человеческой деятель­ности, к которой самодержцы относились бы с такой подозрительностью, как к прессе»[53]. Действительно, нельзя не согласиться с мнением В.А. Твардовской о том, что именно в периодической печати в то время концентрировались все са­мые смелые идеи общественного устройства, волновавшие государственный по­рядок. «Здесь, в передовой журналистике, — писала она, — с помощью вырабо­танных десятилетиями приемов, арсенал которых непрерывно совершенство­вался в борьбе с цензурой, ставились вопросы, волновавшие общество, обсу­ждались социальные недуги, общественные неустройства. Сюда, в журнали­стику, бежал бедный русский писатель, когда ему приходила в голову запретная мысль»[54].

Механизм государственного пресечения опубликования крамольных мыс­лей в периодической печати был укреплен новыми законодательными мерами. Основными цензурными критериями разрешения выпуска и распространения произведений культуры, науки и искусства, безусловно, являлись: 1) отсутствие всякого упоминания о государственной тайне, изложение материала в строгом соответствии с государственными интересами; 2) политическая лояльность су­ществующему строю (произведения не должны были содержать какой-либо ан­типравительственной направленности, выраженной в открытой или завуалиро­ванной, аллегорической форме); 3) соответствие и приверженность православ­ным духовно-мировоззренческим ценностям (важнейшим условием должно быть отсутствие в произведении какого бы то ни было упоминания, а тем более культивации иных вероучений, кроме православия, призывов к принятию дру­гих религиозных традиций); 4) как литературные, так и естественно-научные труды, включая книги медицинского содержания, должны исключать изображе­ния обнаженных тел или их натуралистические описания, поскольку подобное противоречило религиозной морали и нравственности; 5) последний, наиболее субъективный, на наш взгляд, фактор, которым руководствовался цензурный чиновник, уполномоченный разрешать либо запрещать то или иное произведе­ние к публикации и распространению, — это собственное профессиональное правосознание, основанное на деформированном представлении об обществен­ной пользе, государственном интересе и других официальных ценностях. Оче­видно, что, встав перед проблемой выбора, должностное лицо, ориентируясь на общеполитический охранительный курс, в случае возникавших сомнений ис­толковывало его в пользу отказа. Таким образом, господствовала презумпция запретительных мер в процессе правоприменения цензурного законодательства.

Вероятно, именно этот фактор приводил к запрету таких, казалось бы, не имею­щих никакого отношения к политическим делам произведений, как: «Пилюли, содержащие йодистое железо, не меняющее своего состава» Бланкара; «Наука и жизнь» Воейкова П.Н., «Подушка для печени и желудка излечивает безо всяких лекарств» Гольмана г., «Характер и лечение падучей болезни» доктора Штарка.

Следует отметить, что «остановка печатного станка» в качестве одной из мер пресечения революционного движения в стране была намечена еще при им­ператоре Александре II. На «Особом совещании» в 1879 г. под председатель­ством графа П.А. Валуева было постановлено «ввиду постоянного и системати­чески вредного влияния периодической печати и недостаточности действующих о ней постановлений, проектировать новые правила»[55]. Однако реализация этого постановления произошла уже при новом императоре, который, следовательно, не изменил политики своего отца.

Практически сразу после своего назначения министром внутренних дел граф Д.А. Толстой представил в Комитет Министров проект временных правил о печати, по мнению либеральной прессы, «создававших для нее новые, чрезвы­чайно тяжелые стеснения»[56]. Как сообщалось в литературе тех лет, министерство внутренних дел полагало, что объявление изданию предостережений (первого или второго) не является по своей сути карательно-пресекательной мерой, по­скольку не влекло его приостановления. Запрещение газеты к розничной прода­же также не приводило к желаемому результату недопущения ее распростране­ния, т.к. число подписчиков на такие издания, подвергшиеся предупреждению, наоборот, увеличивалось. Самая строгая мера из предусмотренных Уставом о цензуре — вынесение третьего предостережения с временной приостановкой издания — не предоставляла никакой гарантии того, что после истечения уста­новленного срока возобновленное издание отойдет от неприемлемого прави­тельством курса, за который оно было подвергнуто санкции. В целях изменения подобной ситуации и повышения действенности государственных мер против нарушения общественного спокойствия революционными воззваниями на стра­ницах газет и журналов министр внутренних дел граф Д.А. Толстой и предста­вил на рассмотрение Комитета Министров свой проект правил о печати. Как заявил он в заседании Комитета, «положение, занятое периодической печатью, требует особенного внимания: возбуждение разного рода раздражающих обще­ственное мнение вопросов, распространение тревожных слухов, неуважитель­ное отношение к предметам, наиболее чтимым народом, наконец, систематиче­ские и нередко совершенно ложные преследования и оскорбления частных и должностных лиц, служили. предметом большинства статей наиболее распро­страненных у нас периодических изданий. нельзя было, в особенности в то время, не относиться с особливою строгостью к произведениям печати, систе­матически разносящим яд разрушительных и ложных идей, в особенности в те классы народа, среди которых превратные внушения печати в состоянии произ­вести наибольший вред»[57].

Комитет Министров признал, что все затруднения в области правитель­ственного контроля за печатью являются следствием недостатков закона 1865 г.[58] и должны быть устранены в общеустановленном законодательном порядке. Но граф настаивал на незамедлительном усилении административных средств воз­действия на печать, не откладывая этот вопрос до коренного пересмотра законо­дательства о печати. Комитет не счел себя вправе отсрочить введение времен­ных мер в отношении периодической печати «ввиду заявленной министром

3

внутренних дел настоятельной спешности дела» .

«Временные меры относительно периодической печати» были утверждены императором 27 августа 1882 г.[59] Предметом регулирования правил являлись охранительные общественные отношения в сфере административного контроля над деятельностью редакций и издателей периодических («повременных», как они тогда именовались) изданий (в т.ч. при правительственных и ученых учреждениях), их содержанием.

Редакции периодических изданий, выходящих не менее одного раза в не­делю, обязывались по истечении срока приостановки и возобновлении деятель­ности после получения третьего предостережения предоставлять все планируе­мые к публикации номера для предварительного просмотра в цензурные коми­теты заблаговременно, не позднее 11 часов вечера накануне дня их выпуска в свет[60]. В случаях усмотрения значительного вреда от распространения такого из­дания цензорам предоставлялось право приостановить его публикацию, не воз­буждая судебного преследования против виновных. Порядок представления та­ких периодических изданий в цензуру для предварительного просмотра регла­ментировался министерством внутренних дел.

Редакции периодических изданий, публикуемых без предварительной цен- зуры[61], обязывались представлять по первому требованию министра внутренних дел информацию об авторах статей, печатаемых в таких изданиях. Следует от­метить, что такое правило существовало и ранее, повторение его во «Времен­ных правилах.» могло повлечь ожидание «преследований и кар не только про­тив периодических изданий, но и против лиц, участвующих в них»[62].

Вопросы о прекращении или приостановлении периодических изданий, выходящих как под предварительной цензурой, так и без нее, с воспрещением их редакторам или издателям права заниматься впоследствии аналогичной дея­тельностью, предоставлялись на коллегиальное обсуждение и разрешение ми­нистров внутренних дел, народного просвещения, юстиции и обер-прокурора Святейшего Синода при участии тех министров или главноуправляющих отдельными частями, которые поставили данную проблему.

Либеральный журнал «Русская мысль» критиковал обозначенные «Времен­ные меры.»: «Этими правилами совершенно упразднена та незначительная доля свободы, которой пользовалась наша периодическая печать по закону 1865 года; ими расширены пределы власти администрации, уничтожены те гарантии, которыми, по закону, печать пользовалась до сих пор»[63]. Так, журнал «Отече­ственные записки» представил перечень фактических ограничений, с которыми он сталкивался ежедневно: «Нельзя писать о полиции, нельзя писать об уряд­никах, нельзя писать о гимназиях, об университетском уставе, о бедности му­жика, о голодовании народа, о молодом поколении, об угнетении рабочих

3

капиталом, о народных школах» .

При том, что в тексте «Временных правил» обращалось внимание на то, что они вводятся на период до издания нового закона о печати, либеральные круги иронично сомневались во временном характере данного акта: «Такого за­кона по делам печати в ближайшем будущем ожидать нельзя, по той простой причине, что в направлении, одинаковом с духом «временных правил», идти больше некуда, оно доведено уже и теперь до крайних пределов, — а движение в другую сторону немыслимо именно в виду этих правил»4. «Временные прави­ла о печати» действовали более двадцати лет.

Действие «Временных правил о печати» выразилось в приостановлении та­ких известных в то время своим либеральным уклоном изданий, как «Страна»[64], «Голос»[65] (в 1882 г.). Приостанавливались с отдачей под цензуру: газета «Вос­ток», «Газета Гатцука» (в 1884 г.), «Восточное обозрение» (в 1885 г.), «Русское дело» (в 1889 г.). Окончательно были прекращены: «Московский телеграф»[66] (в 1883 г.), журнал «Отечественные записки»4 (в 1884 г.), «Светоч», «Здоровье», грузинский журнал «Дроэба», киевская газета «Заря» (в 1886 г.), «Сибирская газета» (в 1889 г.). Отмечалось, что всего за период министерской деятельности графа Д.А. Толстого (июнь 1882 - май 1889 гг.) начальником Главного управле­ния по делам печати Е.М. Феоктистовым было вынесено 24 предостережения (не считая тех, после которых издания были переданы под цензуру), приоста­новлены без предостережений 14 изданий (в т.ч. 9 провинциальных), два из ко­торых — по два раза, состоялось 34 запрещения розничной продажи, 4 решения о запрете печатать объявления[67]. При этом, как отмечает издание М.Н. Каткова «Русский вестник», например, в Германии, «где не так терпеливы, ожидая мета­морфозы «мирной» пропаганды в начиненные динамитом бомбы, в период вре­мени с 1878 по июнь 1886 года запрещено триста девяносто три тома и одинна­дцать рисованных произведений, закрыто восемьдесят три немецких периоди­ческих изданий и прекращен ввоз сорока одного периодического издания ино­странного! Был ли у нас такой погром даже после цареубийства и целого ряда иных покушений.»[68]. Как писал сам Е.М. Феоктистов, «другою моей заслугою следует считать, что в течение всего времени, когда я заведывал Главным управ­лением печати, ни разу не обнаруживалось попытки наложить руку на действи­тельно серьезную книгу, если даже шла она в разрез с господствовавшим

3

направлением» .

По мнению П.А. Зайончковского, «Временные правила.» по сути устанав­ливали систему «самого неприкрытого административного произвола»[69]. Идея политического единомыслия была также подробно описана им в работе «Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов», где он, в частности, отмечал, что цензурные репрессии в рассматриваемый период достигают больших размеров, особенно в отношении периодической печати. Преследования печати ставили своей целью уничтожить всякое инакомыслие, хотя бы в самой умеренной фор­ме. Эта политика была направлена на установление в России политического единомыслия, о котором мечтал всегда Катков, полагая, что его взгляды являют­ся истиной в последней инстанции, а всякое иное представление о том или ином событии казалось крамолой[70].

Широкий круг общественных отношений, связанных с регламентацией со­держания периодических изданий, регулировался ведомственными нормативно­правовыми актами — циркулярами Главного управления по делам печати при МВД. По сведениям исследователя Н.М. Лисовского, их количество, несколько сократившееся первоначально, по сравнению с 1882 годом, в период с 1889 по 1894 год растет с 9 до 25 в год[71]. В числе наиболее значимых следует выделить следующие: 1) циркуляры от 20 апреля 1882 г., от 7 ноября 1890 г., от 7 и 31 июля 1891 г., устанавливающие категорический запрет газетам и журналам за­трагивать вопрос об изменении поземельного положения крестьян, включая случаи возможного передела или перераспределения земли; 2) циркуляр от 18 сентября 1885 г. — запрет освещать грядущее 25-летие со дня отмены кре­постного права; 3) циркуляры от 22 июня 1882 г. и от 2 января 1883 г. — об установлении запрета публиковать в периодических изданиях постановления земств и городских дум, вынесенные с превышением их компетенции; 4) цирку­ляр от 19 октября 1892 г., запрещавший публиковать заявления частных лиц о помощи голодающим без разрешения властей; 5) циркуляр от 28 июня 1893 г. — требование прекратить публикацию статей с сообщениями о конкретных фактах волнений рабочих[72].

Одновременно правительство обращало серьезное внимание на порядок функционирования общественных мест для чтения, которые представляли по­тенциальную опасность распространения вредоносных политических идей сре­ди широкого круга интеллигенции (как писал П.А. Зайончковский, цензурное ведомство усматривало в них «очаг распространения крамольных идей»[73]). При этом нельзя не отметить негативное влияние на общий уровень культурного раз­вития населения со стороны административных мер, применяемых по отноше­нию к функционированию публичных библиотек, носящий объективный ха­рактер, который отмечался либеральной печатью: «Если обратить внимание на ту, ежегодно растущую роль, которая принадлежит этим учреждениям в обще­ственной жизни Западной Европы, если припомнить, что в Германии, во Фран­ции едва ли найдется городок, лишенный своего Lesebibibliothek, своего cabinet de lecture, а в России, наоборот, публичными библиотеками и кабинетами для чтения обладают даже не все губернские города, то единственно возможным, по-видимому, выводом из такой параллели является необходимость мер, облег­чающих развитие и укрепление у нас любви и привычки к чтению. Многие са­мые непривлекательные черты нашего провинциального быта зависят именно от недостатка развлечений, которые позволили бы обходиться без вина, без карт, без сплетен и скандалов... »[74].

Соблюдение держателями библиотек законности и их политическую благо­надежность подтверждают архивные документы. Так, министр народного про­свещения в письме от 21 марта 1885 г. за № 14 сообщил Департаменту полиции о том, что директором Императорской публичной библиотеки было доставлено воззвание Комитета социально-революционной партии «Пролетариат» к работ­ника. Это воззвание было прислано ему по почте из Варшавы[75].

Высочайшим повелением от 28 июля 1883 г.[76] Санкт-Петербургскому градо­начальнику предоставлялись исключительные полномочия по разрешению пуб­личных чтений в Санкт-Петербурге. В тексте повеления обращалось внимание на то, что «. некоторые из устраиваемых в Петербурге литературных чтений, имея предметом произведения печати, направленные к колебанию должного уважения к настоящему порядку вещей, оказывают вредное влияние на настрое­ние тех классов общества, охранение коих от легкомысленных увлечений духом порицания существующих основ государственного и общественного строя со­ставляет ныне преимущественную заботу власти»[77]. Ввиду этого правительство осознавало настоятельную необходимость в установлении особо бдительного надзора за подобными чтениями и устранении возникающих при этом практи­ческих затруднений. Правила, изложенные в Высочайшем повелении от 10 мар­та 1862 г., предоставляли разрешение публичных чтений в Санкт-Петербурге на единоличное усмотрение Попечителя округа, без всякого участия администра­тивно-полицейской власти, тогда как эта власть в других местностях Империи Высочайшим повелением от 25 июня 1863 г. призывалась к совместному с попе­чителями округов разрешений тех же литературных чтений. Ввиду того, что по­печитель Санкт-Петербургского округа, будучи крайне обременен своими пря­мыми обязанностями, иногда он не может вполне внимательно отнестись к оценке представленной на его усмотрение программы чтения, «тем более, что требования полицейского свойства данного времени могут быть ему не вполне известны», министр внутренних дел направил обращение к министру народного просвещения относительно видоизменения существовавшего порядка в том смысле, чтобы «в интересах общественного спокойствия, административно­полицейской власти были призваны к участию в дело разрешения литературных чтений в столице также точно, как и в прочих местностях Империи»[78]. Статс- секретарь Делянов уведомил, что согласно заключению Ученого комитета Ми­нистерства народного просвещения он считает возможным предоставить разре­шение литературных чтений в столице Министерству внутренних дел без пред­варительного соглашения с Министерством народного просвещения с единственной оговоркой: «.чтобы такие же чтения, устраиваемые в стенах учебных заведений или Постоянною Комиссиею народных чтений, разреша­лись, по прежнему, учебным начальством»[79]. На таких условиях достигнутого соглашения между двумя министерствами и было получено Высочайшее соиз­воление на Всеподданнейший доклад министра внутренних дел 28 июля 1883 г.: все публичные литературные чтения в Санкт-Петербурге разрешаются Санкт- Петербургским градоначальником, за исключением чтений, проходящих в сте­нах учебных заведений и устраиваемых Постоянной Комиссией народных чте­ний в Санкт-Петербурге. Их разрешение оставалось в компетенции Попечителя Санкт-Петербургского учебного округа.

На основании указанного Высочайшего повеления от 28 июля 1883 г. сло­жилась разнообразная правоприменительная практика, свидетельствующая об установлении действенного контроля над содержанием докладов, предполагае­мых к публичному выступлению на литературных чтениях в столице Россий­ской империи. Например, в письме Департамента полиции по Второму Дело­производству от 25 ноября 1885 г. № 3020 министру народного просвещения сообщается: «Препровождая при сем на усмотрение и зависящее распоряжение Вашего Высокопревосходительства докладную записку Председателя Импера­торского Русского Технического Общества, ходатайствующего о разрешении предположенных на предстоящей электрической выставке и поименованных в особом списке чтений, имеющих целью объяснение каждого отдела выставоч­ных предметов, имею честь присовокупить, что к удовлетворению означенного ходатайства препятствий со стороны Министерства внутренних дел не встре- чается»[80]. Встречались также такие случаи, когда Министерства внутренних дел и народного просвещения в целях наиболее полного рассмотрения вопроса о разрешении каких-либо докладов, выслушивали мнения других органов как светской, так и церковной власти. В частности, из письма Департамента поли­ции МВД от 8 июня 1886 г. № 1665, адресованного министру народного про­свещения, следует, что ординарный профессор Императорского историко-фило­логического института Н. Астафьев обратился с ходатайством о разрешении ему прочитать в Санкт-Петербурге восемь публичных лекций по истории биб­лии в России в связи с просвещением и нравами. К ходатайству прилагалась программа выступления. Министерство внутренних дел не высказало препят­ствий со своей стороны к удовлетворению этого ходатайство, но присовокупило вместе с тем пожелание перед окончательным его разрешением получить мне­ние по этому предмету Обер-Прокурора Святейшего Синода[81]. В документах встречаются примеры и запрета некоторых публичных выступлений в столице, затрагивающих вопросы, относящиеся к государственной военной тайне. Яркой иллюстрацией того является секретное письмо Директора Департамента поли­ции начальнику Главного Управления по делам печати Е.М. Феоктистову за № 2959 от 20 октября 1886 г.: «Военный министр письмом от 18 октября за № 109 уведомил, что по имеющимся у него сведениям в некоторых ученых и технических собраниях (между прочим, в Клубе инженеров Путей Сообщения), предполагается устроить публичные чтения и обсуждения, касающиеся устрой­ства Закаспийской военной железной дороги. Принимая во внимание, что озна­ченная дорога имеет пока исключительно стратегическое значение, особенно важное при современных политических обстоятельствах и что она еще не окон­чена в постройке, генерал-адъютант Ванковский находит неудобным и несоот­ветственным государственным интересам всякого рода публичные чтения об этой дороге, а тем более публичных обсуждений ея положения и касающихся до этой дороги предположений. Такие чтения и обсуждения, предпринимаемые частными лицами по их личным побуждениям и взглядам, не могут быть со­гласны с видами правительства и сами по себе, не основанные на верных дан­ных, они завели бы только поводы к распространению нелегальных превратных сведений и толкований в периодической, и в особенности, в заграничной печа­ти»[82]. Ввиду изложенных аргументов военный министр просил Департамент по­лиции МВД сделать распоряжение о недопущении публичных чтений об упомя­нутой дороге, а вместе с тем, ввиду ее особого политического значения, предло­жить Главному Управлению по делам печати не допускать к размещению в газе­тах и журналах статей, касающихся железной дороги. Просьба военного мини­стра была незамедлительно исполнена.

Из числа практических примеров прямых запретов тех или иных публич­ных чтений непосредственно на стадии рассмотрения ходатайства Министер­ством внутренних дел можно привести следующие. В сообщении Начальника Главного Управления по делам печати Е.М. Феоктистова Директору Депар­тамента полиции МВД П.Н. Дурново, датированном 7 апреля 1887 г. говорится, что министр внутренних дел признал необходимым воспретить розничную про­дажу во всех публичных местах брошюры под авторством Л.Н. Толстого «Власть тьмы, или коготок увяз, всей птичке пропасть». Одновременно с этим в Главное управление поступило распоряжение министра о безусловном воспре­щении графу Л.Н. Толстому личных публичных чтений, а также и вообще пуб­личных чтений его произведений философского и духовно-нравственного со- держания[83]. В другом письме от 24 декабря 1888 г., адресованном от товарища министра внутренних дел генерал-лейтенанта Шебеко министру народного про­свещения передавалось мнение Министерства относительно ходатайства распо­рядительного комитета Общества содействия учащимся в Санкт-Петербурге о разрешении бывшему профессору Миллеру прочесть в пользу этого Общества публичную лекцию на тему «О беллетрических произведениях Шиллера» (А. Михайлова). Сообщая об этом, товарищ министра отмечает, что «.в много­численных произведениях А. Михайлова нетрудно подыскать, при известном искусстве, темы для тенденциозных чтений. По сему, и полагая, что бывший

профессор О. Миллер может дать своим лекциям означенный оттенок», удовле-

2

творение этого ходатайства признается нежелательным .

Высочайшим повелением от 5 января 1884 г. были введены представлен­ные Министром внутренних дел «Временные меры по отношению к открытию и содержанию публичных библиотек и кабинетов для чтения»[84]. В циркуляре Де­партамента полиции Министерства внутренних дел от 9 января 1884 г. № 63[85] обосновывались причины, побудившие к принятию указанных правил: «На основании Высочайше утвержденных 6 апреля 1865 г. Временных правил о цен­зуре и печати, открытие публичных библиотек и кабинетов для чтения обуслов­лено испрошением разрешения: в Санкт-Петербурге — Градоначальника, в Москве — Генерал-Губернатора, а в прочих местностях — Губернаторов, при чем получившие разрешение на открытие названных заведений обязываются только доводить до сведения Канцелярий указанных должностных лиц о месте, где будет помещаться открываемое заведение, и о том, кто должен считаться от­ветственным лицом; надзор же администрации за перечисленными заведениями ограничивается, по точному смыслу приведенного закона, исключительно на­блюдением, чтобы в числе каждого запаса не обращалось произведений печати, недозволенных к выходу в свет или же впоследствии запрещенных. Столь ши­рокая свобода в отношении пользования правом открытия публичных библио­тек и читален, при отсутствии к тому же в правилах 6 апреля 1865 г.[86] указаний, каким именно условиям должны удовлетворять содержатели названных заве­дений, приводит на практике к тому, что разрешения на содержание библиотек и кабинетов для чтения выдаются всем желающим, даже лицам, совершенно неизвестным, если только они не являются формально скомпрометированными в политическом отношении. Право же избирать ответственных лиц уже после получения разрешения и при том без всякаго контроля в этом деле со стороны административных властей может обратить самую тщательную осмотритель­ность при выдаче разрешений к пустой формальности, т.к. за официальным со­держателем библиотеки или читальни всегда может находиться в роли ответ­ственного лица действительный хозяин и фактический распорядитель предпри­ятия. При таком порядке, как показывает опыт, публичные библиотеки и чи­тальни являются нередко, в руках злонамеренных людей опасным орудием пре­ступной пропаганды», распространяя путем подбора тенденциозных сочинений вредных учений в среде читающей публики, главный контингент которой со­ставляет, по большей части, учащаяся молодежь.

В целях устранения вышеуказанных негативных обстоятельств устанавли­вались жесткие правила регламентации порядка установления ответственных за содержание библиотек или кабинетов для чтения лиц, которые подлежали обя­зательному указанию в ходатайстве на открытие соответствующего заведения. При этом министр в вышеуказанном циркуляре от 9 января 1884 г. обращал внимание, что «удовлетворение поступающих по этому предмету ходатайств может иметь место только в случае несомненнаго убеждения в совершенной по­литической благонадежности просителя и что при малейшем в этом отношении сомнении, подобные ходатайства должны быть отклоняемы»[87]. Последующая за­мена утвержденного ответственного лица допускалась только с разрешения со­ответствующей власти, выдавшей разрешение на открытие. Администрации, рассматривавшей вопросы открытия библиотек и кабинетов для чтения, предо­ставлялись полномочия устранять лиц, служащих в указанных заведениях при возникновении малейших сомнений в их политической благонадежности.

Кроме того, на основании вышеуказанных «Временных мер.» министр внутренних дел был вправе указывать местным начальствам те произведения печати, которые не должны были допускаться к обращению в публичных биб­лиотеках и общественных читальнях, и закрывать данные заведения по своему усмотрению в случае признания такой необходимости.

О фактах запрещения министерством внутренних дел «вредоносных» книг к обращению в публичных библиотеках свидетельствуют многочисленные до­кументы тех лет. Главное управление по делам печати периодически составляло алфавитные списки произведений печати, которые не допускались министром внутренних дел к обращению в публичных библиотеках и общественных чи­тальнях. Анализ указанных алфавитных списков свидетельствует о том, что изымались из обращения книги, содержащие взгляды социалистов, неофици­альные суждения, касавшиеся императора, а также не соответствовавшие обще­принятым нормам науки, морали и нравственности. Так, «Вестник Европы» указывал на твердое убеждение правительства тех лет, «.что социальные и по­литические науки служат прямыми источниками современных антигосудар­ственных течений»[88]. Дополнительно к этому отмечалось, что опасность виде­лась и в беллетристике, и в естественных науках, наравне с социологией огра­ничения накладывались на экономическую науку, представителей геологии, биологии, антропологии, физиологии.

В последнее десятилетие интерес к рассматриваемой теме не ослабевает. По проблемам развития библиотечного дела была проведена в 2001 г. Бостоне (США) конференция, на которой выступала, в частности, исследователь Mari- ann Tax Choldin. В ее речи затрагивались вопросы формирования библиотечного дела в Российской империи во второй половине XIX в.[89]

В рассматриваемый период продолжались изъятия печатных изданий на основании норм Устава о цензуре путем включения их в список запрещенных. Так, например, в дополнительном списке книг, запрещенных к обращению и переизданию в России по состоянию на 1 ноября 1881 г.[90] поименованы такие издания, как: Алисов П. «Христианство пред судом социализма» 1880 г., «Белый террор или выстрел 4 апреля 1865 г.» 1875 г., Бланкар (имя, отчество в архив­ных иточниках отсутствует. — Курсив авт.). «Пилюли, содержащие йодистое железо, не меняющее своего состава», Париж, «Воззвание к справедливости русской нации и ея Монарха и к благоразумию поляков», 1878 г., Воейков П.Н. «Наука и жизнь» 1877 г., Волан (Григорий де). «Свободное слово о современном положении России» 1881 г., Гольман г. «Подушка для печени и желудка излечи­вает безо всяких лекарств», Драгоманов (М.). «Терроризм и свобода, муравьи и корова» 1880 г., Штарк (доктор). «Характер и лечение падучей болезни», Бер­лин 1874 г., Подолинский С. «Социалистам-революционерам», «Начало соци­альной науки физическая, половая и естественная религия» 1878 г. В алфавит­ном списке запрещенных изданий за 1894 г.[91] представлены такие сочинения, как: Бехер Э. «Рабочий вопрос в его современном значении и средства к его разрешению» 1869-1871 гг., Бурже П. «Очерки парижских нравов. Отрывки из сочинений К. Ларше» 1891 г., Ватсон Э. «История коммуны», Денисьев М. «Ра­бочие классы в Англии» 1868 г., Де-Роберти Е. «Социология» 1880 г., Добро­любов, Н. «Сочинения».

Изъятие из обращения отдельных изданий происходило самостоятельными циркулярами министерства внутренних дел, который затем компилировались во вновь издаваемые алфавитные списки. Так, в циркуляре нижегородского губер­натора от 6 ноября 1883 г. № 938[92] сообщалось о запрещении розничной прода­жи на улицах, площадях и других публичных местах брошюры под названием: «Народ в народе. Еврейский вопрос и меры к окончательному его разрешению на почве правовой, гражданской и социальной деятельности», под авторством Карвина-Врублевского 1883 г. (Одесса, типография «Новороссийского теле­графа»). В циркуляре губернатора от 22 декабря 1882 г. № 4850[93] говорилось о запрещении следующих брошюр: «Царская коронация. История Коронования Государей у египтян, индейцев, персов, китайцев, турок, евреев, греков, римлян, русских, начиная с древнейших времен. У русских, начиная с Владимира Св. до ныне благополучно Царствующего Императора Александра III» (издание Д.Т. Кувиченкова, Санкт-Петербург, 1882 г.) и «Ко дню Священнаго Коронования и Миропомазания Их Императорских Величеств, Государя Императора Алексан­дра Александровича и Государыни Императрицы Марии Федоровны. Составле­но по достоверным источникам, Н.Л. Ширяевым (Москва, 1882 г.). Циркуляром министерства внутренних дел от 17 июля 1884 г. за № 451[94] воспрещалась роз­ничная продажа на улицах, площадях и других публичных местах, а равно через ходебщиков и офеней, брошюр под заглавием «Сон Пресвятой Богородицы в граде Вифлиеме», напечатанной с разрешения цензуры в Одессе в двух изда­ниях: в 1883 г. в Славянской типографии и в 1884 г. в типографии В. Баумштей- на. Циркуляром Главного Управления по делам печати от 29 сентября 1886 г. за № 3088[95] изымалась из обращения в публичных библиотеках и общественных читальнях книга под заглавием «Законодательство и нравы в России XVIII века» В. Гольцева (Москва, 1886 г.).

Запрещались к обращению в данный период также книги таких великих классиков русской литературы, как Н.В. Гоголь («Полное собрание сочинений»), А. Грибоедов («Сочинения»), Кольцов («Стихотворения»), М.Ю. Лермонтов («Демон». Поэма; «Стихотворения»), Н. Некрасов («Стихотворения»), А.С. Пушкин («Евгений Онегин». Роман в стихах; «Стихотворения»), И.С. Тургенев («Отцы и дети»)[96].

Помимо периодических изданий, книг изъятию из публичного обращения подлежали также листки, прокламации, содержащие воззвания, направленные против существующего строя. Министр внутренних дел, в частности, 21 августа 1882 г. сообщал: «в последних числах минувшего июля появился в Санкт- Петербурге, в уличной продаже, напечатанный с дозволения духовной цензуры листок под заглавием «Обращение к Россиянам по поводу коронования Их Им­ператорских Величеств». Листок этот написан языком неясным и неправиль­ным, лишен всякаго литературного достоинства и совершенно не соответствует важному государственному значению обсуждаемого им предмета»[97]. В телеграм­ме нижегородского губернатора от 2 апреля 1892 г. до подчиненных поли­цейских чинов доводилось следующее: «Имеются сведения, что 30 марта из Москвы в волости Нижегородской губернии разослана от группы народоволь­цев прокламация к голодающим крестьянам, озаботьтесь немедленно учрежде­нием самого строгаго наблюдения за появлением прокламаций, которые долж­ны быть отнимаемы и доставляемы Начальнику Губернского Жандармского Управления, а не земским начальникам, которым некоторые волости представ­ляют задержанные прокламации доставлять с относящимися к ним конвертами и мне сообщать почтой об обстоятельствах задержания»[98]. Начальник Воронеж­ского губернского жандармского управления сообщил в Департамент Полиции за № 57 от 28 января 1885 г.о поступивших к нему сведениях о получении из земской почты письма, адресованного пригородному Острогожскому волостно­му правлению. По вскрытии в нем оказалось патриотическое воззвание к наро­ду без подписи[99].

Санкт-Петербургский почтовый директор в письме от 27 февраля 1885 г. доводит до сведения Департамента полиции МВД, что из Парижа получены три заказные бандероли, в которых содержатся листы революционного содержания. Департамент полиции направил соответствующие запросы в пограничные пунк­ты Российской империи, на которые в марте 1885 г. за № 283 пришел ответ от начальника Виленского губернского жандармского управления. В нем, в частности, сообщалось, что в редакцию «Виленского Вестника» неизвестно кем по городской почте прислано 21 марта два экземпляра революционного памфле­та под заглавием «Правда», издающегося в Женеве на русском языке. 27 декабря 1882 г. этот памфлет редактором Полем был представлен Виленскому генерал- губернатору, который передал его мне. По этому факту производится секретное

3

дознание .

Начальник Варшавского Жандармского общества 22 мая 1885 г. за № 164 сообщил в Департамент Полиции о том, что «агентурным путем из-за границы приобретен и доставлен экземпляр брошюры «Za Wiare», изданной в апреле 1885 г. во Львове на средства Галицийского общества «Покровительства униа­тов» и наполненной оскорбительными для правительства и православия вы­мыслами». Вместе с тем, агентурным путем получено указание, что пятьсот эк­земпляров отправлены в Сувалкскую, Седлецкую и Люблинскую губернии для распространения в народ. В этой связи было сделано циркулярное распоряже­ние начальника Варшавского жандармского округа о недопущении распростра­нения означенной брошюры в здешнем крае и направлено соответствующее со­общение в Департамент Полиции[100].

Свидетельства противодействия распространению запретных изданий, ак­тивно оказываемого со стороны полиции в течение рассматриваемого периода, сохранились в документах архивов. В конфиденциальном сообщении, адресо­ванном в Департамент полиции МВД в 1885 г., сказано, что один из главных членов революционной партии выбыл из пункта, через который можно было бы совершать тайные переходы российской границы, а также провозить в пределы империи запрещенные издания. Таким местом был избран г. Генстахов, но вследствие нескольких неудач, постигших злоумышленников, в настоящее вре­мя был избран г. Торн для вышеуказанной цели. Департамент полиции в письме № 161, датированном 1885 г., сообщил, что по полученным сведениям Цен­тральный комитет революционной партии предполагает наладить провоз рево­люционной литературы из Торна при содействии плотовщиков. С этой целью в Торн прибыл Леон Церельский, поселившись там, он вступил в переговоры с плотовщиками, чтобы с их помощью плавать по территории России и провозить с собой революционные издания, которые он должен был принимать в какой-то деревушке около Плоцка[101]. В связи с этим начальник Департамента полиции МВД П. Дурново обратился ко всем местным полицейским и жандармским чи­нам за содействием — не отпускать в случае попытки перемещения Л. Церель- ского, производить досмотр, задержание и его арест.

Начальник Ковенского губернского жандармского управления 16 августа 1885 г. сообщил Департаменту полиции о донесении начальника Щавельского и Паневежеского уездов полковник фон Франк от 7 августа 1885 г. 4 августа 1885 г. в девять часов вечера частный поверенный при Ковенском окружном суде, мещанин М. Вольгн представил ему полученный из-за границы пакет. По вскрытии там оказалось письмо на его имя от неизвестного лица и № 75 газеты «Общее дело». с каталогом и объявлением от Русской библиотеки в Женеве. 5 августа вечером М. Вольгн вновь представил полковнику фон Франку только что полученное им письмо из Парижа, писанное тем же почерком[102]. 10 мая 1885 г. начальник Киевского губернского жандармского управления сообщил в Департамент полиции, что в Киеве обнаружен первый номер газеты «Рабочий» партии «Русских социал-демократов». В номере были напечатаны следующие статьи: «Чего не восстать русскому народу», «Чего добиваться рабочему на­роду», «Рабочий народ и правительство», «По поводу фабричных волнений», «Отчет по кассе», «Программа рабочих»[103]. В дополнение к донесению говорит­ся, что газета «Рабочий» издавалась в тайной типографии в Харькове и по неле­гальным каналам переправлялась в Киев[104]. По сообщению Департамента поли­ции в Женевской вольной типографии издавался «Вестник Народной воли». В 1885 г. вышло четыре номера, последний из которых включал статьи: «Социаль­ная революция и задачи нравственности» Лаврова (85 стр.), «Из давнего разго­вора (памяти В. Каховского)» Л. Тихомирова (24 стр.), «Фабричное законода­тельство и фабричный день в России» К. Тарасова (54 стр.)[105].

В одном из архивных дел хранится секретный документ, в котором сооб­щается, что брошюра под названием «Извлечение из программы социалистов- общинников» и каталог библиотеки Эльпидина присланы из-за границы банде­ролью на имя книжного магазина Корбасникова в Варшаве[106]. Начальник Бесса­рабского губернского жандармского управления доводит до сведения Депар­тамента полиции письмом от 12 декабря 1885 г. за № 1213, что представитель Хотинского съезда мировых судей, губернский секретарь Куликовский 10 октя­бря 1885 г. препроводил его помощнику присланную из-за границы неизвест­ным ему лицом повесть «Несчастная» И. Тургенева, напечатанную в Лейпциге в 1879 г. По справке оказалось, что эта повесть вошла в собрание сочинений Тургенева, изданного в России[107].

Отметим, что объектами цензурного надзора в рассматриваемый период являлась не только литература, но и другие художественные произведения — живопись, драматургия, фотография. Так, из циркуляра нижегородского губер­натора от 8 декабря 1894 г. № 1020 следует, что министром внутренних дел было признано необходимым воспретить исполнение на сценах частных теат­ров, как столичных, так и провинциальных, малороссийской драмы М.Л. Крцка- го под загл. «Глитай або ж Павукъ»[108]. Согласно приводимой П.А, Зайончковским статистике, за период с 1882 г. по 1891 г. из всех представленных на цензуру драматических произведений было запрещено к представлениям: русских — 33%, немецких — 4,5%, французских — около 0,5%[109]. Согласно официальной позиции начальника Главного Управления по делам печати Е.М. Феоктистова, основной причиной, обусловливавшей это явление, являлась их «крайне вред­ная тенденциозность, отсутствие литературного достоинства и весьма часто не­приличное содержание»[110]. Главным управлением по делам печати периодически составлялись специальные алфавитные списки драматических сочинений, допу­щенных к представлению[111]. Соответственно, все произведения, не вошедшие в данные списки, считались запрещенными. П.А. Зайончковский указывал, что в качестве основной причины запрета драматических произведений к театрально­му представлению следует выделить именно вредную «тенденциозность»[112]. Однако, следует отметить, что нарушение пьесой нравственных норм общества также зачастую являлось поводом к ее запрету. Так, например, К.П. Победонос­цев в своем письме к императору Александру III в феврале 1887 г. далеко не лестно отзывался о новой драме Л.Н. Толстого: «прямое чувство доброго рус­ского человека должно глубоко оскорбиться при чтении этой вещи — что ж бу­дет при представлении?.. День, в который драма Толстого будет представлена на имп. театрах, будет днем решительного падения нашей сцены, которая и без того уже упала очень низко. Нравственное падение сцены — немалое бедствие, потому что театр имеет великое влияние на нравы.»[113]. Александр III в ответе указал: «Мое мнение и убеждение, что эту драму на сцене давать невозможно, она слишком реальна и ужасна по сюжету»[114]. При этом, анализируя воспомина­ния Начальника Главного Управления по делам печати Е.М. Феоктистова, не­льзя не прийти к выводу о явной политической подоплеке этих обозначенных выше обсуждений нравственной составляющей пьесы Л.Н. Толстого «Власть тьмы». «Немало затруднений, — пишет Е.М. Феоктистов, — причинял граф Лев Толстой. Громадным своим талантом приобрел он высокое положение в ли­тературе, а между тем никто не производил столь растлевающего влияния на молодые умы проповедью, направленною против церкви и государства, против всех основ общественного устройства. Особенно обнаружилось это при появ­лении его драмы «Власть тьмы». Было бы сумасшествием разрешить ее для сцены, а между тем нашлось не мало сумасшедших, которые скорбели о ее

3

запрещении.».

Порядок допуска театральных пьес к сценическому исполнению детально регламентировался циркулярами Главного управления по делам печати. В числе таковых следует отметить циркулярное отношение от 15 мая 1888 г. № 2.139[115], которым указывалось, что местные полицейские начальства, разрешая беспре­пятственно к исполнению на сценах безусловно дозволенные печатные и лито­графические пьесы, допускали исполнение пьес, обращавшихся только в руко­писном варианте, в том случае, если на предъявленных при испрошении разре­шения экземплярах этих пьес будет значиться удостоверение драматической цензуры в том, что эти экземпляры тождественны с подлинным разрешенным цензурой оригиналом. Циркуляром от 20 мая 1888 г. № 2.201[116] Главное управле­ние по делам печати предписывало, что все экземпляры пьес, предназначенных к представлению в народных театрах, должны были снабжаться специальной надписью: «Главным управлением по делам печати к представлению на народ­ных театрах одобрено». Экземпляры пьес, на которых отсутствовала указанная отметка, не допускалась полицейскими чиновниками к представлению на теат­ральных сценах.

Как указывалось выше, объектами цензуры являлись и произведения жи­вописи, выражавшие крамольные тенденции. Так, исследователь Д.В. Черны­шевский отмечал запрет в то время картины И. Репина «Иоанн Грозный с уби­тым сыном»[117]. В письме К.П. Победоносцева к Александру III от 15 февраля 1885 г. описывалась представленная на передвижной выставке картина И. Репи­на «Иоанн Грозный с убитым сыном»: «Удивительное ныне художество без ма­лейших идеалов, только с чувством голого реализма и с тенденцией критики и обличения. Прежние картины того же художника Репина отличались этой на­клонностью и были противны. А эта его картина просто отвратительна. Трудно и понять, какой мыслью задается художник, рассказывая во всей реальности именно такие моменты. И к чему тут Иоанн Грозный? Кроме тенденции из­вестного рода не приберешь другого мотива»[118]. По всей видимости, следствием названного письма и явилось циркулярное указание Главного управления по де­лам печати от 6 апреля 1885 г., в котором сообщалось по поручению управляю­щего министерством внутренних дел, что «Государь Император Высочайше по­велеть соизволил, чтобы находившаяся на XIII передвижной выставке картина И.Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 г.» ни в Москве, и нигде более ни под каким предлогом не была выставляема для публики или рас­пространяема в ея среде какими-либо другими способами. Независимо от сего, Его Императорское Высочество князь Владимир Александрович, рассмотрев картину пенсионера Академии, класснаго художника 1 степени Горскаго под на­званием «Третье испытание Кудеяра» (из времен Иоанна Грозного), не признал возможным не только допустить оную, по ея содержанию на выставку в Импе­раторской Академии художеств, но и выставлять где бы то ни было, а равно и распространять ее какими-либо иными способами»[119].

Анализ архивных документов свидетельствует о том, что объектами цен­зурного контроля являлись также и фотографические произведения. Ярким сви­детельством тому является дело «О воспрещении продажи изображений казнен­ного государственного преступника Емельяна Пугачева»[120]. Начальник Екатери- нославского губернского жандармского управления в рапорте от 15 декабря 1884 г. препроводил к начальнику жандармского управления г. Одессы фотогра­фические карточки казненного в 1775 г. государственного преступника Емелья­на Пугачева с просьбой установить негласным путем продавцов г. Одессы, изго­тавливающих и выпускающих их в продажу. Агентурным путем одесским жан­дармам удалось установить как фамилию фотографа и место его жительства, так и продавцов в г. Одессе. Но в то же время начальник Жандармского управ­ления г. Одессы, не имея законных оснований для применения выемки и мер от­ветственности за распространение нелегальных изданий, запросил Департамент полиции МВД о подтверждении изъятия фотографических карточек Е. Пугачева из обращения[121]. К запросу прилагалась карточка с описанием: «на этом портрете изображение Пугачева далеко благообразнее всех изображений до сего времени встречающихся — под изображением помещается государственная печать с надписью вокруг, затем написаны год рождения и год казни, т.е. предстоящее столетие его казни»[122]. Главное управление по делам печати МВД, на рассмотре­ние которого было направлено обращение начальника Жандармского управле­ния г. Одессы, указало следующее: «. распоряжения о воспрещении продажи изображений казненного в 1775 г. государственного преступника Е. Пугачева, делаемо не было, т.к. не представлялось к тому никаких поводов. Ныне же, вви­ду появившихся в г. Одессе фотографических карточек Пугачева, Главным управлением по делам печати сделано сношение с Одесским градоначальником о воспрещении таковой продажи»1.

Исследователи полицейского права классифицируют меры выявления авто­ра преступного сочинения и предупреждения его распространения на общие и особенные. К общим относят: 1) требование обозначения на произведении ти­пографии, в которой оно было отпечатано. В противном случае произведение считалось тайным и не допускалось в торговлю; 2) выдача полицейских разре­шений на открытие типографий и литографий; 3) обязательное условие о предо­ставлении одного экземпляра издания в полицию до выхода его в обращение (т.н. полицейский экземпляр); 4) предоставление полиции права беспрепят­ственно посещать типографии и литографии для надзора.

В числе особенных мер выделяют: 1) законодательное требование указы­вать наименование издателя и ответственного редактора. При этом в некоторых законодательных нормах (австрийский и французские законы 1852 г.) требова­лось получать разрешение правительства на каждое издание, в других устанав­ливался заявительный порядок (английский, прусский, французский 1868 г.);

2) требование залога. Так, во Франции залог использовался в качестве средства устранения небогатых и политически ненадежных издателей — по закону 1819 г. требовался высший залог для ежедневной газеты в сенском департамен­те в 10 000 франков, по закону 1852 г. — 50 000 франков для сенских и ронских изданий, выходящих более трех раз в неделю и трактующих о политике и соци­альной экономии; 3) возложение на издателей обязанности безвозмездно разме­щать судебные приговоры, касающиеся их изданий, защитительные статьи пра­вительственных учреждений и частных лиц, если о них было что-либо напеча­тано в издании; 4) введение особого сбора с каждого выходящего номера (как, например, во Франции и Пруссии)[123].

Ценность этой классификации представляется в том, что благодаря ей был выработан действенный механизм контроля и надзора со стороны государства в лице его цензурных органов (Главного управления по делам печати при Депар­таменте полиции МВД) над печатно-издательской деятельностью, осуществляе­мой в пределах Российской империи, а также в отношении той печатной про­дукции, которая поступала в Россию из-за рубежа.

Как свидетельствуют документы тех лет, практиковались случаи подделки штампов цензурных разрешений в целях выпуска в обращение изданий с запре­щенным содержанием. Так, в циркуляре нижегородского губернатора январь 1892 г. № 40[124] сообщалось: «В последнее время появилась в обращении брошю­ра крайне возмутительного содержания под заглавием: «Кто чем промышляет» издание книжного магазина С.В. Мухиной и к 1891 г., которая, как оказалось по расследовании, отпечатана с подложным обозначением цензурного дозволения, равно как имени издателя и названия типографии». Полицмейстеру и уездным исправникам предписывалось изъять означенную брошюру из обращения во вверенных им районах и доставить отобранные экземпляры в губернаторскую канцелярию.

В качестве превентивной меры к незаконному распространению запрещен­ной литературы полиция широко использовала разнообразные меры контроля и надзора. Подлежали учету владельцы технических печатных средств. Об этом свидетельствуют документы полицейского ведомства, в которых, в частности, указывалось, что до министерства внутренних дел дошли сведения, что сочине­ния графа Толстого «Царствие Божие внутри Вас есть», напечатанное за грани­цей и безусловно запрещенное к обращению, в настоящее время в значительном количестве экземпляров тайно проникло в пределы Империи и распространяет­ся между прочим, путем напечатания на пишущих машинках в особенности в южных губерниях. Вследствие этого начальникам полиций давались указания, в целях предотвращения тайного воспроизведения этого сочинения и публичного распространения его, установить более бдительный надзор за действиями ти­пографий, литографий и т.п. заведений, а равно и тех лиц, которым разрешено для домашнего употребления иметь ручные печатные станки и пишущие ма- шинки[125].

Предпринимались также попытки установления полицейского контроля над разносной торговлей книжными изданиями на улицах, площадях, пристанях и т.д. (т.н. офенями). Министр внутренних дел признавал необходимым уста­новить, чтобы лица, торговавшие «в разнос» произведениями печати, при полу­чении разрешения указывали те периодические издания, которые они намерены продавать, и затем обязывались под подписку всякое не вошедшее в первона­чальный список издание пускать в продажу не иначе как по получении разреше­ния той власти, которая выдает дозволение на этого рода торговлю. Обо всех сомнениях, возникавших при разрешении того или другого издания в разносной

продаже, следовало доводить до сведения министра в установленном порядке

2

подчиненности .

Тщательной проверке полиции подвергались любые слухи о распростране­нии запрещенных изданий. Так, нижегородский губернатор доводил до сведе­ния полицмейстера и уездных исправников циркуляром от 3 июня 1881 г. № 379, что министерством внутренних дел получены сведения, что «какие-то венгерские и русские евреи: Мункасце, Сора или Зора, Вейман, Рабинович и Трахтенберг, разъезжая по России, под предлогом продажи масляных картин, распространяют какие-то издания, по видимому преступного содержания, и подстрекают студентов к денежному сбору и отправлению такового в Венгрию, Германию и Англию». Вследствие этого начальникам полиций предписывалось сделать распоряжение о наблюдении за появлением в Нижегородской губернии кого либо из означенных лиц и, в случае появления, о задержании таковых, о чем незамедлительно донести губернатору[126]. Преступления в виде распростране­ния революционных изданий были наиболее часто встречающимися в поли­цейской практике рассматриваемого периода, о чем свидетельствуют внутрен­ние документы полицейских ведомств тех лет. Например, в циркулярах Депар­тамента полиции МВД упоминался сын титулярного советника З.З. Васильев, бывший студент физико-математического факультета Казанского университета, привлекавшийся к дознанию по обвинению в распространении революционных изданий[127]; в циркулярах нижегородского губернатора говорилось о производив­шемся в Смоленске дознании о распространении среди воспитанников местных учебных заведений революционных изданий[128].

0 правительственных мерах, усиливающих санкции за нарушение правил Устава о цензуре в рассматриваемый период, свидетельствует закон от 8 декабря 1886 г. «Об изменении имеющихся в статье 74 Устава Цензурного указаний на другие узаконения»[129]. Прежняя редакция ст. 74 Устава о цензуре предусматрива­ла ответственность издателей или редакторов повременных изданий за разме­щение в них сочинений противозаконного содержания прямого или по косвен­ным намекам[130]. Коррекции подверглись также ст.ст. 136 и 137 Устава о наказа­ниях, налагаемых мировыми судьями от 20 ноября 1864 г., устанавливающие санкцию в виде ареста до 2 месяцев (ст. 136) и ареста до 15 дней или денежного взыскания до 50 рублей (ст. 137)[131]. Вместо указанных санкций в ст. 1039 Уложе­ния о наказаниях уголовных и исправительных изд. 1885 г. вводилось наказание в виде денежного взыскания до 500 рублей и тюремного заключения сроком от 2 месяцев до 1 года 4 месяцев, а в ст. 1535 — наказание в виде тюремного за­ключения сроком от 2 до 8 месяцев[132].

Таким образом, последовавшие в 1881-1894 гг. изменения нормативного регулирования и правоприменительной практики в сфере цензурных правоот­ношений, явились прямым следствием общего правительственного курса кор­рекции идейной ориентации. Как указывали исследователи, «в качестве офици­альной доктрины была принята «теория народного самодержавия», консерва­тивная по своей сути, которая стала идейно-теоретической базой внутриполити­ческого строя России в период правления Александра III и Николая II»[133]. Назван­ные административно-охранительные отношения, регулируемые цензурным за­конодательством Александра III, способствовали укреплению единой проправи­тельственной идеологической доктрины Российского государства в средствах массовой информации, что, безусловно, положительно сказалось на восстанов­лении общественного порядка.