§ 20. ПРОЦЕСС ПО ДЕЛУ 1 МАРТА 1881 ГОДА

Через полгода после рассмотрения Сенатом процесса 16^ги, который дал узников нескольким политическим тюрьмам, 26—29 марта 1881 г. особым присутствием Сената было рассмотрено дело об убийстве Александра II.

Процесс первомартовцев происходил при открытых дверях. Конечно, в зал судебного заседания допускалась лишь избранная публика. Отчеты о процессе публиковались в печати, и несомненно, что цензурные стеснения не могли не сказаться на этих отчетах. Тем не менее эти неполные отчеты позволяют выявить картину того единоборства, которое происходило между обреченными на смерть и вершителями царского правосудия. Подсудимые пока­зали удивительную стойкость, силу воли и веру в свое дело.

Подсудимые прекрасно сознавали, что будет представлять со­бою суд, в состав которого входили шесть сенаторов, два титуло­ванных представителя дворянства, городской голова я волостной

старшина. Желябов, протестуя против такого суда, указывал, что судьей между революционной партией и правительством должен быть всенародный суд или, по крайней мере, суд присяжных за­седателей, т. e. избранных представителей от общества. Едва ли приходится сомневаться, что Желябов своим протестом хотел под­черкнуть свой взгляд на суд особого присутствия Сената как на расправу с ними пристрастных и заинтересованных в исходе про­цесса царских чиновников.

Действительно, сенатор Фукс, председатель особого присутст­вия, оправдал возлагавшиеся на него правительством надежды: он много раз прерывал защитников и обвиняемых, не давая им воз­можности говорить о том, что он считал не относящимся к делу. Считал же он не относящимися к делу попытки подсудимых по­казать те политические условия, которые привели их к образова­нию революционной партии и к развитию индивидуального тер­рора. Так, например, рабочему Михайлову он не позволил касать­ся тяжелых условий положения рабочего класса.

Желябов был вполне прав, говоря, что защита была стеснена, между тем как прокурор пять часов извращал обстоятельства дела.

Государственный обвинитель Муравьев, имея перед собой аудиторию из военных и гражданских сановников, заполнил свою речь пышными заверениями, что вместе с ним обвиняет подсуди­мых вся Россия. Он говорил, что страна проклинает этих подсу­димых и он боится, что не найдет достаточных слов, чтобы потре­бовать должного возмездия за это величайшее злодеяние, когда- либо совершенное на русской земле. Предстоящий приговор к смертной казни он считал выражением величайшей справедливо­сти. Он выражал уверенность, что кровавые замыслы разобьются о «верную русскую грудь».

Bce подсудимые, кроме Рысакова, давшего «откровенные по­казания», вели себя на предварительном и судебном следствии смело и гордо. Ha вопрос председателя Желябову: «чем он зани­мался», он ответил: «служил делу освобождения народа». Появив­шиеся в печати отчеты о процессе показывают стремление подсу­димых опровергнуть обвинение их прокурором в жестокости. Ha . эту тему говорили Перовская и Желябов. Последний напоминал: Ѵ«Если вы, господа судьи, взглянете в отчеты о политических про­цессах, эту открытую книгу бытия, то вы увидите, что русские народовольцы не всегда действовали метательными снарядами, что в нашей деятельности была юность, розовая, мечтательная, и если она прошла, то не мы тому виной» [60]^ /

J 1 Глинский, Революционный период русской истории, 1913, т.

Подсудимые облегчили задачу обвинителя. Они сами гово­рили каждый о своем участии в тех действиях, которые были пе­речислены в обвинительном акте. Они ни в какой степени не за­ботились о смягчении своей участи. Ha первом месте у них были не личные интересы, а общее дело 7 Очень характерно заявление Кибальчича. Ero беспокоила мысль не о предстоящей смерти, а о судьбе его проекта воздухоплавательного аппарата, и он заявил суду о передаче им этого проекта защитнику. Известно, что этот проект отмечен как крупное явление в истории русского воздухо­плавания.

Кровожадные требования государственного обвинителя были удовлетворены полностью особым присутствием Сената. Bce под­судимые, в том числе несовершеннолетний Рысаков, не достигший 19 лет, были приговорены к смерти. Защита указывала на недо­пущение законом смертной казни для несовершеннолетних. Суд не согласился с этим. Bce обвиняемые были признаны виновными в принадлежности к тайному сообществу русской социал-револю- ционной партии, имевшей целью ниспровержение государствен­ного и общественного строя в Российской империи путем насиль­ственного< переворота и в посягательствах на жизнь государя и других лиц.

Желябов, Кибальчич, Перовская, Михайлов и Рысаков были повешены на Семеновском плацу, а Гельфман, как беременной, казнь была отсрочена, а затем заменена каторжными работами, но она умерла вскоре после родов в тюремной больнице.

Эта казнь 3 апреля 1881 г. была последней публично испол­ненной казнью в Петербурге. Известно, что осужденные к казни находились в Доме предварительного заключения. Здесь для от­правки на казнь они были посажены на две «позорные колесницы». Это были телеги с устроенными на них скамьями на высоте двух саженей от земли. K этим скамьям и были прикреплены ремнями осужденные, на груди которых были повешены черные доски с круп­ной надписью на них «цареубийца». Руки были связаны за спиной веревками. Bepa Фигнер сообщает: руки Перовской были так туго скручены веревкой, что она, когда ее связывали, сказала: «Мне больно, отпустите немного».

Вслед за позорными колесницами ехали две кареты с пятью священниками в траурных ризах и с крестами в руках. Конные жандармы окружали процессию, которая медленно продвигалась по улицам города к месту казни. Эшафот представлял собою по­мост в два аршина высоты с тремя позорными столбами и висе­лицей в виде буквы «П». Палач был в красной рубахе !.

Часть осужденных отказалась от напутствия священников. Ha эшафоте они все поцеловались, за исключением Перовской, ко­торая отвернулась от Рысакова, как от предателя; на всех осуж­денных были надеты саваны.

По словам очевидца, Михайлов дважды срывался с веревки. При первом падении он сам поднялся и при помощи палача встал на скамейку под виселицу. Он сорвался вторично и окончательно был повешен лишь в третий раз[62]. Так совершилась эта публич­ная расправа с врагами царизма в присутствии бесчисленной толпы народа.

После революции 1917 года в бумагах Плеве, известного сподвижника Александра III, было найдено очень обширное письмо, написанное Кибальчичем 2 апреля 1881 г., накануне казни. Автор этого письма с поразительным спокойствием и уди­вительной силой воли писал царю, что террор прекратится, если царь даст свободу слова, отменит смертную казнь и дарует амни­стию политическим осужденным. Кибальчич говорил о вынужден­ности террора и ошибочно предполагал возможность воздейство­вать словами убеждения на политику царизма.

Александр III сделал на этом письме надпись такого содержа­ния: «Нового ничего нет. Фантазия больного воображения и вид­на во всем фальшивая точка зрения, на которой стоят эти со­циалисты, жалкие сыны отечества» [63].

Неизвестно, когда эта надпись была сделана царем. Едва ли письмо было передано Александру III в день его написания, т. e. накануне казни. Конечно, от Александра III другого отзыва на письмо Кибальчича, в котором выражено его стремление служить родине, не приходилось ждать. Он твердо встал на путь физиче­ского истребления политических противников царизма, уничто­жая их на виселицах и в тюрьмах.