§ 2. Становление уголовного деликтного права

В 1570-1613 годы сформировался примат донских обычаев в области уголовных и деликтных отношений, сложившийся в силу того, что генезис Войска Донского происходил без непосредствен­ного участия Российского государства.

Уголовное и деликтное право донских казаков имманентно состояло из войскового и станичного права, воспроизводимо­го соответственно на региональном и местном уровнях, отражая сложившиеся представления о морали, справедливости, свободе и равенстве^[76], причем исторически войсковое право возникло на не­сколько десятилетий позже станичного (в 1570-е годы). Этот факт связан с тем, что укоренение казаков на Нижнем Дону произошло к середине XVI столетия, и изначально они жили самостоятель­ными общинами (ватагами и городками), в которых складывалось станичное право. Генезис войскового права происходил в «низо­вых городках», находившихся на границе с турками и татарами, где для физического выживания требовался «социально-правовой централизм». «С 1572 года Войско Донское было объединено под властью одного атамана и введена жесткая дисциплина: за непови­новение Войску применялись решительные меры не только к от­дельным лицам, но и целые станицы “брались на щит” и виновные поголовно уничтожались»^[77].

Обычаи войскового права формировались на основе юриди­ческих прецедентов войскового круга, в результате деятельности регионального правительства, заключения договоров Войска Донского с азовскими турками и калмыками, а также рецепции некоторых обычаев и «мононорм» у соседних народов и пра­вославных канонов.

ве последней функционировало «казачье повытье», впоследствии переименованное в «казачью экспедицию».

Станичное право формировалось в XVI-XIX веках на осно­ве юридических прецедентов казачьих кругов временных и ста­ционарных общин, ватманов и походных атаманов, в результа­те деятельности «станичных изб», вследствие воспроизводства «древних казачьих обыкновений» (мононормативных правил поведения), а также рецепции некоторых обычаев и мононорм со­седних народов и православных канонов. В XVII веке источником станичного права также являлось войсковое право (это была вза­имная рецепция), но в XVIII столетии, когда происходило нивели­рование последнего, станичное - в той или иной степени находи­лось под влиянием российского законодательства.

Применение в уголовно-правовых и деликтных отношениях войскового права было полностью легальным, при этом станичное право предусматривало возможность партикулярного рассмо­трения и проступков, и преступлений, вынесения по ним приго­воров и даже смертной казни. На основе конвергенции войско­вого и станичного права формировалась самобытная судебная практика, дававшая обширную почву для проведения аналогий, использования прецедентов и сложившихся на их основе обы­чаев. В настоящее время практически невозможно определить природу возникновения тех или иных обычно-правовых норм, отнести их к войсковому или станичному праву, и в тексте насто­ящей работы они в основном рассматриваются без классифика­ции, как «общее право».

Становление «казачьего присуда» (юрисдикции) являлось следствием того, что до 1671 года донцы были «вольными людьми», не связанными обязательствами перед русским царем и присягой. «Ни в судебниках XVI в., принимавшихся при Иване Грозном и Федоре Ивановиче, ни в Соборном Уложении 1649 г. о донских ка­заках речи нет. Донские казаки были вне государственной юрис­дикции... “Будучи на Москве или в полках кто что сворует, цар­

ского наказания и казней не бывает, а чинят они меж собой же”»^[78]. Хотя существовали и обратные тому примеры, когда донских ка­заков преследовали «на Москве», что было связано с охлаждением взаимоотношений из-за невыполнения царских грамот, например, о ненападении на турок и крымских татар, следствием чего так­же являлась приостановка царского жалования и запрет донцам посещать русские города. «Известно также, что воеводы нередко вешали атаманов и казаков, ходивших для воровства на Волгу. Так, например, был казнен атаман Бритоус, участвовавший в 1581 г. в нападении на русского посла В. Перепилицына. Нака­зывало правительство не только воровских казаков, но и лучших казаков, посылавшихся в зимовых и легких станицах. В 1625 г. оно сослало на Белоозеро атамана Алексея Старого и 5 казаков станицы. В 1630 г. были сосланы еще 70 казаков атамана Наума Ва­сильева. Однако эти случаи были весьма редки и, можно сказать, исключительны»^[79].

В 1641 году войсковой дьяк Федор Порошин, прибывший в столицу с зимовой станицы, был сослан в Сибирь, так как ложно распространял сведения, что Наум Васильев приехал в Москву как войсковой атаман, а не атаман станицы^[80]. Впрочем, в 1688 году по доносу войскового атамана Фрола Минаева в Москве был задер­жан атаман зимовой станицы Кирилл Чурносов и 10 мая того года казнен вместе с десятью казаками «за раскол, противность церкви и ересь»^[81]. На иммунитет от преследования не могли претендовать «воровские казаки».

неоднократно приносили жалобы Иоанну; казаков стали ловить, а пойманных передавали в Москву, где их ожидала казнь и висе- лица»^[82].

Отдельным вопросом является подсудность российскому суду донских казаков, участвующих в войнах в составе русской ар­мии, то есть служивших царю. Считается, что они также не нахо­дились в юрисдикции русского права, но это не совсем так. В отно­шении лиц, подозреваемых в совершении преступлений во время нахождения в походе, русская военная администрация осущест­вляла следственные действия, применяла пытки и изобличала виновных, однако наказание им выносилось по царскому указу (обычно битье кнутом или смертная казнь), хотя существовали и исключения. Так, например, в 1656 году в Курляндии было орга­низовано расследование грабежей казаков во главе с атаманом Андреем Коновалом, участвовавших в осаде русскими войска­ми Риги, но в свободное время не преминувших возможностью отнять чужое имущество и «раздуванить» (поделить) его меж­ду собой. Однако потерпевшие подали воеводе челобитную и по горячим следам виновные были задержаны, а для «достижения истины» к ним применили пытки, при этом атаман, отрицавший обвинение в организации грабежа, был «отдан на поруки до го­сударева указа».

Другой случай произошел в начале 1666 года, когда стало известно о злодейском убийстве двух псковских мещан с пятью слугами, донскими казаками во главе с Власко Верещагиным, на­ходившимися при русской армии. Для поимки виновных воевода направил в казачий лагерь «несколько голов городских стрель­цов», задержавших девять человек, признавшихся под пыткой, что потерпевших «посадили в воду» с целью присвоения имущества (их трупы действительно были обнаружены в указанном месте реки).

В соответствии с поступившей из столицы грамотой от 08.02.1666 «воровские казаки» были казнены «.чтоб иным их братьям на то смотря, впредь так воровать было неповадно»^[83].

В последней четверти XVII века значение российского право­судия в «донских делах» стало усиливаться, и поводом к этому по­служила деятельность «воровского атамана» Степана Разина, ко­торая настолько обострила взаимоотношения Войска Донского с российским правительством, что в 1671 году Войсковой круг впер­вые в своей истории выслал войскового старшину. «Бесчестия его, бунт и преступления ненавидимы уже казакам стали, и войсковой атаман Корней Яковлев вскоре по приходе его на Дон поймал сего злодея и как от себя, так и от всего Войска Донского, послал к госу­дарю в Москву прощения в винах себе и другим бывшим участни­кам в его бунтовствах просить». По преданью Степан Разин перед экстрадицией содержался под стражей прикованным цепью к сте­не подвала колокольни^[84]. Кроме него был выдан старшина Фрол Разин, а в 1688 году - бывший войсковой атаман Самойла Лаврен­тьев и раскольничий поп (распоп) Самойла^[85].

С этого времени экстрадиции подвергались представители казачьего и неказачьего населения Дона, и новая позиция рос­сийского правительства в отношении «казачьего присуда» была закреплена в 1671 году в тексте присяги царю Алексею Михай­ловичу. «Старшинам и казакам все открывшиеся на Дону возму­щения и тайные заговоры против государя и отечества в тоже время укрощать, главных заговорщиков посылать в Москву, а их последователей по войсковому праву казнить смертью; если кто из них в нарушение этой присяги, изменяя государю и отечеству, начнет ссылаться с неприятелем своего отечества или с поляками, немцами или татарами, с таковыми предателями не щадя жизни сражаться; самим к таковым злоумышленникам не приставать, даже не помышлять о том; с калмыками дальнейших сношений

не иметь, кроме увещеваний служить государю с казаками вместе; скопом и заговором ни на кого не приходить, никого не грабить и не убивать и во всех делах ни на кого ложно не показывать.

В результате проведения поголовного «крестного целования» (присяги) вмешательство российского правительства в «донские дела» стало носить императивный характер. Вступивший на пре­стол в 1676 году царь Федор Алексеевич потребовал принятия казаками новой присяги «на свое имя», и с этого времени «уста­навливалось обыкновение при восхождении на престол всякого нового государя посылать на Дон присяжную грамоту и клятво­приводную книгу»^[87]. Заключив мир с турками, царь Федор запре­тил казакам самовольно нападать на Азов. «Никто с азовцами и калмыками чтобы не ссорился. на море и на Волгу для воровства и добычи не ходил. Если же кто ослушается, то казаков того город­ка выбить вон с реки Дон, сослать, чтобы им нигде пристанища не было, городок сжечь, а заводчиков вешать и рубить»^[88].

Впрочем, в отношении преступников с Дона царь мог потре­бовать не только казни, но и помилования, например, «в одно лето донские казаки, собравшись до четырехсот человек, разбойнича­ли на Каспийском море. разбивали торговые суда. Войсковы­

ми атаманами: донским - Фролом Минаевым и яицким - Иваном Белоусовым на разбое оном были сысканы и в Москву приведе­ны. Но хотя по царскому соизволению в той вине прощены, одна­ко ж посланы были заслуживать прощение на войну в Польшу и под Ригу»^[89]. Далее, в Войско Донское пришла царская грамота от 24.10.1683, которая содержала требования «унять буйствовавшего на Волге» атамана Максима Скалозуба: «...Если он на Дону, пой­мав его, прислать в Москву, других злейших его соумышленников казнить, а остальных наказать по войсковому праву. Если же он находится на Волге, то послать к нему лучших старшин уговорить о возвращении на Дон с обещанием прощения вин ему и товари­щам его, если они принесут повинную государю. В противном же случае сказать, что послана будет за ним многочисленная рать и истребит их»^[90]. После взятия Азова в 1696 году российское прави­тельство стало более активно вмешиваться в «донские дела», что отразилось на содержании правосудия^[91].

Поворотным моментом в ограничении «казачьего присуда» стало Булавинское восстание 1707-1708 годов, показавшее, что прежней казачьей вольницы уже не существует, но еще раньше стало понятно, что древний обычай, гласивший, что «с Дона вы­дачи нет!», утратил свою силу. В Войско Донское стали направ­ляться «сыщики» с карательными отрядами, которые выявляли и высылали «беглых», а жен казачьего происхождения и детей, ро­дившихся в смешанных семьях, по обычаю оставляли в крае. Хотя в обычном праве казаков «бродяжничество» не являлось наказуе­мым. Впрочем, за казаками сохранялся иммунитет от уголовного преследования по закону, не позволявший без разрешения Войска Донского казнить донцов «русским судом», например, в 1706 году, в разгар Астраханского бунта, войсковой атаман Аким Филипьев информировал царицынского воеводу: «Откроется кто в заговоре

из донских казаков, таковых. вешать, не спрашивая войскового разрешения»^[92].

Кроме того, годом ранее войсковой круг передал в Москву се­мерых «нарочных», не являвшихся донскими казаками, прибыв­ших на Дон с «воровскими письмами», в которых предлагалось казакам присоединиться к Астраханскому бунту. Эти «курьеры» следовали по казачьим городкам и зачитывали «письма» и, дой­дя до Черкасска, в войсковом круге передали войсковому атаману Лукьяну Максимову, велевшему прочитать их вслух. «. И по про­чтении тех возмутителей взяли под караул и прислали скованных в Москву с тем письмом и обстоятельным донесением.»^[93].

В июле 1707 года для борьбы с «беглодержательством» на Дон прибыл князь Юрий Долгорукий «с пристойною командою», дея­тельность которого вызвала ропот среди казаков. По городкам, рас­положенным по Северскому Донцу вплоть до Бахмута, разошлась грамота, «написанная с тем, чтобы станичные атаманы и казаки до того выискивания не допускали, а старались бы тому воспрепят­ствовать и князя Долгорукова до того не допускать, в противном же случае сыщиков всех бить до смерти»^[94]. Систематическое на­рушение казачьих традиций привело к народному восстанию под предводительством бывшего смотрителя бахмутских солеварен Кондратия Булавина, но в октябре 1707 года Войско Донское до­кладывало в Посольский приказ о расправе над участниками бун­та: ста казакам «носы резали», а остальных били плетями, а иных выслали в приграничные русские города.

«Пущих заводчиков, которые в собрании быв злой оный со­вет умышляли. 10-ть человек повесили по деревьям по обыкно­венности своей за ноги, и иных перестреляли в смерть, а 12 че­ловек послали к великому государю»^[95]. Всего же было убито или казнено более семи тысяч человек, разорены донецкие городки и

юрты, расположенные вдоль Северского Донца, а также по Медве­дице, Хопру, Бузулуку и частично Иловле^[96]. Однако Булавинское восстание возымело и положительные результаты, так как после него выявление преступников в Войске Донском уже не имело ка­рательного уклона, касаясь мигрантов, прибывших на Дон после 1696 года. Казаки утверждали, что многие «новоприходцы» уча­ствовали в штурме Азова, тем послужив государю, а отправка в 1728 году генерал-майора Тараканова закончилась обязательством высылки мигрантов, прибывших на Дон после 1710 года^[97], то есть не участвовавших в Прутском походе 1711 года и Северной войне (на сухопутном театре военных действий).

После возращения туркам Азова в 1712 году в семи киломе­трах от Черкасска появился подведомственный Военной коллегии Монастырский ретраншемент. Комендант укрепления надзирал за выполнением казаками царских и сенатских указов, присутствуя при выборах войскового атамана. В 1712-1730 годах делопроиз­водство российского правительства с Войском Донским осущест­влялось через коменданта, который «яко око государево» обо всем докладывал в Военную коллегию^[98]. В 1721 году Войско Донское пе­решло из ведения Коллегии иностранных дел в компетенцию Во­енной коллегии, что поспособствовало ограничению юрисдикции донского суда. Военная коллегия для рассмотрения государствен­ных дел, возникших на Дону, учреждала следственные комиссии и командировала своих чиновников на места взаимодействовавших с названным комендантом. На основе работы таких комиссий го­товились «экстракты» для их последующего утверждения, напри­мер, в 1723 году по делу «об обидах турок из Кафы, учиненных Матвеем Краснощековым и Данилой Ефремовым».

Самые важные судебные дела рассматривались Сенатом, на­пример, 12.05.1746 «о распре донских и запорожских казаков по вопросу о спорных землях». На основании возбужденного дон­ским правительством производства Военная коллегия подгото­вила экстракт и направляла его в Сенат для рассмотрения и при­нятия решения, который, дополнительно изучив карты и иные формальные источники, «дабы унять распрю», определил границу между двумя казачьими войсками на основании договора между Российской империей и Оттоманской Портой 1714 года. Спорные земли, оставшиеся за Турцией, закреплялись за запорожцами, а за Российской империей признавались за донскими казаками^[99].

По делам политического характера задействовалась создан­ная в 1731 году «Канцелярия тайных и розыскных дел», состо­явшая при Сенате, и по требованию правительства и решению Войска Донского казаки высылались за пределы края, но испол­нять обвинительный приговор могли на Дону. Так произошло в 1732 году с «казаком-новоприходцем» Ларионом Стародубцевым (беглый драгун), обвиненным в самозванстве, который по при­говору московской конторы «Канцелярии тайных и розыскных дел» был обезглавлен в станице Яменской, «голова воткнута на кол, а тело сожжено»^[100]. Однако по некоторым резонансным делам Войску Донскому из «монаршего соизволения» могли позволить собственные «исследования меры виновности и рапортовать в Военную коллегию, какого наказания по казацкому обыкнове­нию кто достоин», при этом подсудимый даже не высылался за пределы края. Так произошло по делу наказного атамана Романа Емельянова «о нераспорядительности во время пожара, уничто­жившего 12.09.1744 большинство строений Черкасска», или делу братьев Грузиновых^[101].

Военная коллегия рассматривала на основе российского за­конодательства уголовные дела войсковых старшин, имевших офицерские чины и ордена, являвшихся дворянами, а также «жа­

лобы-челобитья», поступившие из Войска Донского, и еще давала нормативные разъяснения казусов. Так, по обращению из Войско­вой канцелярии 1760 года было дано разъяснение дела «о взыска­нии имущества убитых казаков, задолжавших греческому купцу» (на этот счет в Соборном уложении 1649 года не было предписа­ний), что необходимо применять Вексельный устав 1729 года^[102].

Войсковая канцелярия в судебной деятельности уже с сере­дины XVIII века стала применять Соборное уложение, Новоуло- женные статьи, Артикул воинский и Вексельный устав. Однако изложенный выше казус затрагивал интересы иностранного по­данного, но в «казачьих делах» доминировало обычное право, и как отмечал в 1767 году войсковой старшина Янов, длительное вре­мя работавший войсковым дьяком, «по введенным и застарелым древним обыкновениям на беспредельном основании. войсковых старшин, оные все, в том числе и грамоте незнающие, а притом без судейской присяги, в Войсковой канцелярии имеют присутствие и по текущим воинским, и гражданским делам чинят без подписы­вания определений, с одной только на делах пометою и краткою в книгу от писаря запискою.»^[103].

Со времени вступления на российский престол императрицы Екатерины II политические дела, возникающие в Войске Донском, а также жалобы на решения по гражданским делам (тяжбам) пе­решли в компетенцию Сената. За Военной коллегией сохранилось рассмотрение жалоб по судебным приговорам, исключая дела неказачьего населения, также находившегося в ведении Сената. Впрочем, в любом случае документооборот проходил через Во­енную коллегию, и когда в 1768 году Санкт-Петербург затребовал сведения об уже решенных по «челобитьям» и находящихся на рассмотрении делах, выяснилось, что на Дону не знали о суще­ствовании департаментов Сената, появившихся в 1763 году^[104].

Осознавая возможность применения на Дону российского за­конодательства, некоторые войсковые старшины, не имевшие чи­

нов русской армии, и даже рядовые казаки стали обращаться к рос­сийскому правосудию, обычно в лице комендантов русских крепо­стей. Так, к 1766 году при обер-коменданте крепости Св. Дмитрия Ростовского функционировала «следственная комиссия», возглав­ляемая «особым генерал-майором», вероятно, «по раскольничьим делам», сформированная в 1764 году по требованию воронежского епископа Тихона. Данное учреждение, хотя и имело специфиче­ский профиль, но по жалобам стало осуществлять и иное разби­рательство, что было обременительным. Поэтому в 1766 году рос­сийское правительство постановило принятые к рассмотрению дела завершить, а «челобитень того Войска на старшин и казаков не принимать, ибо оные должны свое удовольствие требовать и суд иметь в Войсковой канцелярии.». В то же время обжалование судебных решений, вынесенных региональным правительством, производилось в Санкт-Петербурге или Москве через обер-ко- менданта, который обеспечивал пересылку поступивших матери­алов без собственного рассмотрения^[105], а также участвовал в орга­низации мероприятий по обеспечению законности на территории Войска Донского.

Одним из примеров такой деятельности является дело во­йскового атамана Степана Ефремова, который в 1772 году был арестован в своем имении воинской командой во главе с капи- тан-поручиком Ржевским и доставлен в крепость Св. Дмитрия Ростовского, а затем в кандалах в Санкт-Петербург, где 22.04.1773 по закону был признан виновным в ряде государственных престу­плений, приговорен к смертной казни, но затем помилован, лишен чинов и орденов, а также сослан в Пернов (ныне город Пярну, Ре­спублика Эстония). По данному делу проходило еще несколько ка­заков, содержавшихся в крепости Св. Дмитрия, но помилованных летом следующего года. Еще одно политическое дело имело место в 1773 году, когда посланный на Дон с «возмутительными письма­ми» от Емельяна Пугачева казак Черников по указу императрицы Екатерины был передан «собственному сего Войска суду и посту­плению с ним по государственным узаконениям». К осужденному

в виде исключения применили не «казацкие обыкновения, не поса­дили в воду и не отсекли голову, а Воинский артикул, и повесили»^[106].

В последней четверти XVIII века Войсковое гражданское пра­вительство выносило судебные решения по делам, находившимся в его производстве, с использованием российского законодатель­ства, и поэтому конвоирование за пределы Войска Донского под­судимых для рассмотрения их дел по российскому законодатель­ству могло не осуществляться, равно как и отправка материалов следствия. Впрочем, приговоры за совершение особо тяжких пре­ступлений утверждались новороссийским генерал-губернатором, а с 1791 года - Военной коллегией (об этом ранее упоминалось)^[107].

Влияние Григория Потемкина на донские дела было велико, и Сенат не вмешивался в их непосредственное течение, например, еще в 1775 году по его предложению было отменено наказание не­скольких войсковых старшин, приговоренных к лишению чинов армейских офицеров. Право наказывать за «ослушание» было пе­редано Войсковой канцелярии, но с оговоркой, что «поступать с ним нужно сообразно офицерской чести и налагать штрафы»^[108]. Вплоть до смерти «светлейшего князя» Канцелярия новороссий­ского генерал-губернатора рассматривала жалобы на решения регионального правительства. Исключение составляло «военное производство», поступавшее в Военную коллегию, но фактически им мог заниматься Потемкин, который по совместительству яв­лялся вице-президентом этой коллегии.

В особых случаях Военная коллегия, как и прежде, рассма­тривала преступления в первой инстанции, назначая специаль­ную «следственную комиссию», например, в рамках Есауловского бунта 1792-1794 годов, когда по делу «о побеге трех казачьих дон­ских полков с Кавказской линии» было осуждено шесть человек, признанных зачинщиками (заводчиками). В итоге «воинский

суд» в 1793 году приговорил казаков Белогорохова и Сухорукова к наказанию кнутом в крепости Св. Дмитрия Ростовского, причем в присутствии представителей от родных им станиц полагалось заклеймить и навечно выслать в Нерчинск (ныне Забайкальский край). Казаков Штукарева, Садчикова, Подливалина и Попова, «уважив, что все они не знают воинских артикулов, которые не читаются в Войске Донском», высекли прутьями и отправили слу­жить вне очереди на несколько лет в донские полки.

Кроме того, суд приговорил «осудить и прочих на Дону остав­шихся, из которых большую дерзость и разврат учинивших, сверх посылки без очереди на службу, подвергнуть и прогнанию сквозь строй прутьями или по обыкновению казачьему наказать в кругу публично плетьми»^[109]. В феврале 1794 года усмирять бунтующие станицы направили походное войско в тысячу человек, а также отряд русской армии и чугуевских казаков, что завершилось «око- ванием в железо» и высылкой вместе с семьями на вечное поселе­ние в Оренбургские степи около пятидесяти войсковых старшин и трехсот казаков, а также наказанием плетями свыше 1 600 донцов. Всего же по данному делу подверглись битью кнутом около пяти тысяч казаков, причем некоторые не пережили наказания, напри­мер, «заводчик» есаул Рубцов, а еще по принципу децимации око­ло 500 человек сослали в Сибирь^[110].

Между тем законодатель никогда не ставил перед собой цель упразднить обычное казачье право, а только даровать «законное существование» в тех областях, где обычаи уже не обеспечивали правового регулирования общественных отношений или, хуже того, противоречили нормативным правовым актам, дублирова­ли их, мешая буквальному истолкованию и правоприменению. Поэтому материальные и процессуальные нормы «донского ка­зачьего права» до 1835 года частично использовались в правоох­ранительной деятельности. Хотя еще в 1821 году Сенат указывал «Войсковому правительству» на необходимость безусловного при­менения уголовного законодательства при вынесении наказаний

за совершение преступлений^[111]. В то же время формировались правовые обычаи за счет узаконения, например, указ «О приго­варивании нижних чинов казачьего войска к наказанию плетями по-прежнему» от 01.02.1826 предусматривал нераспространение на казаков наказания в виде сечения шпицрутенами с исключени­ем со службы. В правовом акте отмечалось, что «.как на службе в войсковых пределах находящихся, так и в домах своих живущих, по существующему там издревле обычаю и изданным прежде по­становлениям, за преступления наказывались и наказываются не шпицрутенами, а плетями.»^[112].

Принимаемые нормативные правовые акты содержали ссылки на казачьи обычаи, придавая им позитивную форму, как, например, в «Положении об управлении Донского Войска» 1835 года (для него было сформулировано особое наименование «изъятие из общих законов»)^[113]. Впрочем, в XIX столетии в стани­цах продолжали использоваться «древние казацкие обыкновения» и применялись специфические санкции. Так, приговаривали к се­чению розгами или битью плетями на полном станичном сборе, помещению в колодки, заключению в тюрьму или острог, распо­лагавшийся при сыскном начальстве, заключению под арест на не­сколько дней в станичном правлении, посрамлению вождением с поличным, внеочередной службе, общественным работам и напою спиртным^[114].

Однако с принятием «Положения об общественном управ­лении в казачьих войсках» от 13/25.05.1870 в деликтной сфере произошло окончательное подчинение казачества российскому закону, официально запретившему телесные и позорящие на­казания, заменяя их общественными работами на срок не более шести дней, арестом - не более семи дней или штрафом до трех рублей^[115]. Реликты «судебной автономии», ранее сохранявшиеся

за станичными сборами, были практически ликвидированы. Ис­ключение составляло латентное присутствие самосуда, например, над конокрадами и иными ворами, или внеправовое вынесение станичными судами приговоров: штраф свыше трех рублей часто взыскивался путем «обдирания», «посажения на хлеб и воду», дли­тельного ареста или сечения розгами. При этом судьи старались, чтобы виновный понес существенное наказание для его персоны, тем самым стимулируя раскаяние. Но в таких условиях даже со­хранение станичного суда нивелировало станичное право, а «По­ложение об общественном управлении станиц казачьих войск» от 03.06.1891 окончательно упорядочило действия станичного суда^[116], сделав российское законодательство единственным легальным источником регулирования деликтных отношений^[117].