§ 3. Ответственность за правонарушение, виды наказаний

В обычном праве донских казаков ответственность не рассма­тривалась отдельно от наказания, именуясь «пенею», представляя собой меру «общественного принуждения», которое применялось по приговору потестарной власти или самосуду, причем рассмо­трение правонарушения, приговор и приведение его в исполнение осуществлялись синкретично (слитно), то есть без классификации на стадии.

наказания осуществлялось от ее имени и в ее интересах, укрепляя социальные связи индивидов, закладывая предпосылки для обще­ственного ранжирования.

Применение самосуда являлось проявлением народного воз­мездия и стремления к немедленному «торжеству правды и спра­ведливости», достигаемому путем охлократии (власти толпы) без судебных проволочек, апелляционных и кассационных процедур. В истории Дона известны случаи осуществления самосуда даже на войсковом круге. Так, например, Степан Разин в 1670 году вы­звал царского посланника Евдокимова, обвинил его в том, что он послан на Дон «лазутчиком», «учал его бранить и бить и, бив до полусмерти, посадил в воду в Дон реку», причем убийство было совершено без согласия большинства казаков и войскового атама­на Корнилы Яковлева. После самосуда атаман сказал Разину, «что он так учинил непригоже»^[119].

До XIX века случались самосуды и в станичных кругах, в по­ходах и на общественных работах, причем большинство из них имело латентный характер, при этом виновных обычно никто не искал. Так, например, в одной из станиц убили двух «воров». Одному проломили голову острым предметом, и жена обнару­жила его в собственном огороде, а рядом стоял мешок с яблока­ми, что дало предположение о мотиве и субъекте преступления (хозяин сада).

Сама «пеня» трактовалась казаками не только как наказа­ние, но и как штраф, и возникшая в результате его наложения «порочность лица». Впрочем, «пеня» могла носить разовый или пролонгированный по времени характер, при этом распространя­

лась на отдельных индивидов или на целые городки (казачьи об­щины). Если правонарушение не являлось особо тяжким, и име­лась возможность наложения «щадящего наказания», то после его применения лицо никак не ограничивалось в правах. Повторное совершение деликтов, допущенное в непродолжительный пери­од времени, приводило к ужесточению санкций и естественному наступлению «морально-этической ответственности» в виде при­знания «бесчестным».

Лица, привлеченные к ответственности по станичному праву за совершение тяжких деликтов или любых по характе­ру и общественной опасности, осужденные по приговору во­йскового круга, надолго оставались «пенными», что выступа­ло аналогом «непогашенной судимости». Кроме того, «пеня» распространялась не только на наказанных лиц, но и на «за­очно-осужденных». «Пенные казаки» лишались должности и чина, им запрещалось приезжать в «Главное войско» - столицу края «на глаза к добрым атаманам и казакам», они не участво­вали в казачьих кругах, не выступали в составе походного во­йска (без особого приглашения круга), не получали царского жалования, не имели права на «суд и расправу», и их «всяк мог безнаказанно бить и грабить. Но восстановить свои граждан­ские права, уничтожить на себе общественную пеню мог в лю­бое время, стоило ему только сделать что-то отличное»^[121], если такая возможность не исключалась в обвинительном пригово­ре Войскового круга. Ведь некоторые из приговоров содержа­ли санкцию: «кто не послушает войсковой грамоты, и на той станице наша войсковая пеня: век бить и грабить, и суда им не будет, и впредь в таковой нашей войсковой пени милости не просите»^[122].

Само применение наказания в виде санкционированного на­родного возмездия считалось древним казачьим обыкновением, признававшимся российским правительством, могло осущест­

вляться на войсковом или местном (станичном) уровне, отлича­ясь для осужденных масштабом наступления вредоносных по­следствий. Наиболее суровая разновидность «пени», выносимая войсковым кругом, именовалась «войсковой пенею» и в народе ас­социировалась с «войсковой саблею» - казачьим образным слово­сочетанием, означавшим справедливое возмездие за совершение тяжкого преступления^[123].

Между тем имеются сведения, что сабля эта являлась реаль­ным предметом и ею по приговору войскового круга казнили сами казаки (возможно, войсковые есаулы), среди которых не было желающих использовать собственное оружие. Существует мне­ние, что впервые на Дону приговор в виде отсечения головы был приведен в исполнение при атамане Кондрате Булавине^[124]. Однако имеются опровергающие его свидетельства, указывающие, что та­кая практика была довольно распространенной, особенно в похо­дах, например, взяв в 1637 году Азов, казаки «живших в нем бусур- ман под меч подклонити (перебили)». Вероятно, термин «под меч подклонить» был устойчивой формулой «юридического быта» не только военного, но и мирного времени, означая смертную казнь в виде отрубания головы.

В 1646 году прибывший с Дона посланец Москвы Андрей Ла­зарев жаловался царю, что семеро сопровождавших его крепост­ных сбежали к казакам, и на розыск был направлен офицер-ино­странец из русского отряда, оказавшийся в войсковом круге. «На требование о возврате людишек казаки направили есаулов к Ла­зареву, чтобы привести его на Круг, где хотели убить. “Прислали по меня в тот день есаулов звать на Круг, чтобы я сам говорил о людях своих”. Посланец им заявил, что в Круг он не пойдет, а будет просить на свое разорение не у них, а у царской милости. “За такие слова казаки на Круге закричали, что любо его убить и саблю во­йсковую выдали, чем было меня казнить, а по меня прислали по­сланцев, и с ними казаков многих и велели меня за ноги приволочь

к Кругу”.

Другая разновидность привлечения к ответственности пред­ставляла собой «станичную пеню», иногда приводя к необходимо­сти переселиться осужденному лицу в иную местность. Этот обы­чай получил позитивную форму по Положению 1870 года, которое предоставило станичным обществам право ходатайствовать перед Областным правлением о высылке порочных лиц в Сибирь, что в первую очередь коснулось склонных к воровству, причем не толь­ко казаков, но и иногородних, проживающих в поселениях и ста­ничных юртах. Рассматривались такого рода дела на полном сходе станицы в присутствии участкового заседателя при условии пред­варительного применения менее суровых мер воздействия (лише­ние права голоса, назначение общественных работ или ареста)^[126].

Между тем войсковой круг по мере надобности мог помиловать пенных казаков или даже городок, что на Дону называлось «отда­нием вины» и нередко «с передачей на верные поруки», если за это выступали многие участники народного собрания, или когда объ­являлась частичная амнистия (для определенной общины) или все­общая, например, в 1637 году, когда потребовалось собрать много­численное походное войско для захвата Азовской крепости у турок. Поэтому по всем городкам с нарочными казаками рассылались во­йсковые грамоты следующего содержания: «Собирайтесь в Войско все атаманы-молодцы, пенные и не пенные, а вины их им отдадутся, ослушники же да лишатся расправы в Войске.»^[127].

В допетровский период амнистия «закличем в войсковой круг», по-видимому, осуществлялась не единожды, так как на Дону посто­янно требовалась военная сила, и для ее аккумуляции приходилось мобилизовать даже «пенных», которых, очевидно, было немало. По­следние, вступив в походное войско (или казачью ватагу), восстанав­ливались в гражданских правах, то есть получали прощение (амни­стировались).

Необходимость формирования походного войска, а с начала XVIII века казачьих полков и батарей стимулировала латентность деликтов и даже преступлений, и при наличии возможности их старались квалифицировать по обычному праву донских казаков, а не российскому законодательству, достаточно часто требующе­му применения к виновным длительных сроков лишения свобо­ды и отработки материального ущерба.

Наиболее распространенными наказаниями в указанный пе­риод были следующие их виды: общественное порицание; церков­ное покаяние; внецерковный пост (посажение на хлебе и воде); до­машний арест; домашние работы; выставление спиртного (штраф напоем); денежный штраф; отработка долга (отдача в зажив); пу­бличное посрамление; «запись в штрафную книгу»; применение телесных наказаний; лишение права голоса; смещение с должно­сти; лишение чина; общественные работы; внеочередная воинская служба; арест; заковывание в кандалы или забивание в колодки; заключение в острог; лишение юртового довольствия; принуди­тельный раздел имущества; конфискация имущества; изгнание за пределы юрта (лишение суда и расправы); запрет на выезд из Вой­ска Донского; захват в плен и продажа за пределы Войска Донско­го; «подтопление»; смертная казнь. «Каждый вид наказания имел многочисленные внутренние традиции исполнения, которые об­уславливались тяжестью и составом преступления или проступ­ка, личностью подсудимого, отношением к нему станичного или войскового общества, обстоятельствами и временем исполнения приговоров и решений, другими причинами»^[128]. Впрочем, разноо­

бразие санкций не должно вводить в заблуждение о множестве их видов, так как некоторые появились раньше и прекратили приме­няться, а другие позже, имея пролонгированный характер, напри­мер, в XVI-XVII веках, пожалуй, самым распространенным видом наказания была смертная казнь, что предопределялось сугубо во­енным бытом казачества. Ее назначение и исполнение до конца XVII века допускалось любым «донским судом», но чаще всего в Войсковом круге, Суде заказчиков или походным атаманом, но в последующем превалировало «Главное войско», что исключало не соответствующих «рецидивов» на уровне станичного правосудия.

Существование различных форм приведения ее в исполне­ние позволяло дифференцировать тяжесть содеянного, например, смертная казнь на площади или в поле могла исполняться в виде утопления, расстрела из пищалей или луков, забивания плетя­ми, «ослопьями или поленьями» (тесаными дубинами, крупными жердями, палками, кольями или чем попало), порубания сабля­ми или отсечения головы, расчленения пополам или разрывания конной тягой (или тягали по земле на аркане), повешенья за шею или за ноги, например, на большом якоре на суше или плоту, пу­щенному вниз по Дону, а также сжигания на костре. Кроме того, встречаются упоминания о «таскании» осужденных, по кочевому обыкновению привязанных за руки длинной веревкой к скачущей лошади, а также о забрасывании камнями и подвешивании за ре­бро на якоре^[130]. Впрочем, последнее могло исполняться на Дону не самими казаками, а русскими «карательными отрядами». Из до­несения азовского губернатора Федора Апраксина от 05.05.1711 следует, что при подавлении мятежа хоперских казаков 13 человек

было казнено, а «одного шпига для страху повесили за ребро, дру­гого за ногу»^[131].

Широкое распространение смертной казни предопределя­лось ограниченными возможностями казачества по реализации прочих видов наказаний, например, осуждения к лишению свобо­ды. В «диком поле» и в походах за пределами края казаки находи­лись на грани выживания или попадания в плен, и поэтому любой проступок, кажущийся малозначительным, оборачивался «вой­сковою саблей», приобретая чрезвычайный характер. А в связи с тем, что до середины XVII века большинство походов осуществля­лись водным путем^[132], то самым доступным способом приведения в исполнение смертного приговора было утопление «в куль, да в воду», именовавшееся у казаков «потоплением». Выглядело это следующим образом: на осужденного надевали мешок, наполнен­ный песком и камнями, опускали на веревке в воду и держали до тех пор, пока он не захлебывался^[133].

Осуществление «потопления на веревке» имело «привиле­гированный характер» (с точки зрения казаков), так как давало возможность похоронить тело приговоренного по православно­му обряду, что делалось во время нахождения на Дону вне воин­ского похода. Иное дело, когда виновному связывали руки и ноги, и, насыпав песка в рубашку и за пазуху, зашивали ее, а потом бросали в воду. В этом случае утопленника не было возможности придать земле, и такое наказание приводилось в исполнение во время похода на чужбине. В обоих случаях казаки доверяли не­посредственное причинение смерти водной пучине, не допуская «междоусобного кровопролития» путем кровной мести. «Крово­пролитная казнь», в частности, расчленение преступника на ча­сти, встречалась реже и, как правило, в отношении изменников или «чужестранников»^[134].

В то же время утопление осужденного без придания тела земле могло являться не только следствием спешности исполне­ния приговора в походных условиях, но и отсутствия родни или близких, или их отказа от осужденного. Кроме того, в судебной практике казаков известны и иные виды наказания, связанные с водой, не обязательно приводившие к умерщвлению осужден­ных. Так, например, «тем, которых преступления не столь важны были, насыпали песку в платье и с тем их на некоторое время в воду сажали»^[135]. Наказание в виде временного погружения имено­валось «подтоплением», и его применение также носило жестокий характер, сопоставимый с пыткой. Однако являлось проявлением снисхождения к осужденному и зримым подтверждением воз­можности его исправления и нередко применялось в морском по­ходе, например, атаманом Ермаком Тимофеевичем - покорителем Сибирского царства - по отношению «к сотоварищам», которых было не так много, и каждый представлял ценность для казачьего войска. Впрочем, это наказание могло эксплицироваться и в до­машнем быту в «Главном войске» или городках.

Мореходные и речные традиции казачества, связанные со снаряжением «судовой рати», распространялись и на правоохра­нительную сферу Войска Донского, когда по большинству особо тяжких преступлений виновных топили или когда использовалось повешенье на веревке, закрепленной на скобе крупного якоря, поставленного стоймя. Данные разновидности санкций были ха­рактерны для «донского судопроизводства», не имея распростра­нения в других регионах Российского государства. «Постоянные “промыслы водою”, а, следовательно, постоянное общение с водою и лодками, при необходимости иногда немедленное наказание, не­вольно привели казаков к мысли воспользоваться, как средством наказания, теми орудиями, которые всегда были под рукою, а та­кими были: вода, якорь при стругах и лодках. .Следующим самым распространенным орудием наказания была плеть - постоянная и неразлучная спутница казака-воина»^[136].

Речные традиции привели к использованию еще одной устра­шающей разновидности применения смертной казни: установки виселиц на плоты, повешения осужденных и сплавления «эшафо­тов» вниз по Дону. Изначально русские воеводы таким способом казнили «воровских казаков», но в последующем это обыкновение иногда применялось «донским правосудием».

Однако со второй половины XVII века виновных в убийстве или принесшей общественный вред трусости, измене и иных осо­бо опасных преступлениях в станичном кругу старались не судить, и вообще смертные приговоры в городках стали исключительным явлением, оставаясь прерогативой Войска Донского: «отъявленных преступников забивали в колодки» и отправляли по представле­нию станичных кругов в столицу края, делая это потому, что осо­бо опасные преступления посягали на интересы всего казачества. Хотя сам обычай высылки преступников в «Главное войско» поя­вился еще в начале XVII века, например, в 1613 году казак Семейка Еболда за «непристойные речи» был выслан из городка Нижний Курман Яр, доставлен в «Главное войско», где «про то расспраши­вали и, сыскав его воровства, приговорили посадить в воду»^[137].

Между тем с налаживанием на территории Войска Донского семейного быта и развитием экономических отношений перечень санкций стал расширяться, сменяясь менее суровыми наказания­ми, но при этом осуществлялась рецепция новых способов испол­нения смертных приговоров, например, сжигание осужденного на костре, которое происходило как минимум несколько раз и имело инквизиционный характер. Ранее упомянутое разрывание конною тягою было заимствовано из «степного права» и применялось в основном к калмыкам, но чаще использовалось волочение осу­жденного по земле на аркане на большой скорости. При этом изве­стен случай «посадки в воду» в 1691 году «знатнейшего наездника» Малая Батыря, за поимку которого Войско Донское из своей казны заплатило ватаге поймавших его казаков 200 рублей^[138], поскольку пленник являлся их добычей.

Впрочем, уже в XVIII веке смертные приговоры для инопле­менников и казаков носили исключительный характер. Часты­ми же стали позорящие наказания, публично исполнявшиеся на базарной площади (на торгах). В этой связи М. Н. Харузин даже предположил, что с вхождением в состав Российского государства смертная казнь, а также другие виды наказаний по «войсковому обычаю» заменялись санкциями «по имперскому праву» или вовсе отменялись^[139]. Однако этот вывод является справедливым лишь в отношении XIX столетия, о чем свидетельствуют различные исто­рико-правовые факты, приводимые ниже.

Менее жестоким, чем смертная казнь, но достаточно суровым наказанием являлся захват в плен (обращение в ясырь) и прода­жа за пределы Войска Донского. О применении этого наказания в библиографических источниках встречаются скудные сведения, что указывает на эпизодичность данной практики. Впрочем, об­ращение людей в «рабское состояние» в разной степени распро­странения отмечается во всех исторических эпохах, встречалось оно у древних славян, которые делали это по отношению к чуже­земцам-военнопленным, своим собратьям из других племен (при междоусобицах) или даже единоплеменникам, имевшим неопла­ченные долги и являвшимся рабами займодавца^[140].

Очевидно, что захват в плен и продажа за пределы Войска Донского возникли с появлением в крае стационарных поселений казаков, то есть в середине XVI века, но единично встречались даже в течение следующего столетия. «Продажа» была групповым наказанием, применяемым в отношении «басурман» (инородцев) и иногда казаков «пенного городка, неугодного Войсковому кру­гу», например, в качестве наказания за бунт против Войска Дон­ского или нарушения «крепкого заказа». Места лишения свободы долгое время отсутствовали, и «восточным рабством» заменяли тюрьмы, обращая виновных в пленников (ясырь). Продажа в

неволю единоверцев, как представляется, противоречит христи­анской морали, да и экономический мотив не являлся веским в правосознании казаков, хотя можно предположить, что это нака­зание могло применяться и к «закоренелым должникам». С дру­гой стороны, казаки никогда не проживали поодиночке, состо­яли в суме или семье, имели свояков или родственников. Отказ окружающих оказать «вспомоществование» должнику указывал на порочность или «пенность», нежелательность его нахождения в Войске Донском. На Дону ростовщической деятельностью зани­мались приезжие купцы, крамари и шинкари (мелкие торговцы и винные откупщики). Крупные долги у казаков могли возникнуть перед ними, а поскольку эти лица были желанными гостями края, то соблюдение их имущественных прав и возмещение убытков являлось одним из условий дальнейшего экономического взаимо­действия.

Чуть менее жестоким по сравнению с ранее рассмотренными наказаниями являлось «лишение суда и расправы», и вынесен­ный в таком случае приговор звучал пространно: «...каждый мо­жет бить и грабить такого-то, и суда и расправы за это не будет!». Поэтому данное наказание имело второе наименование - «бить и грабить» и представляло собой признание лица «вне закона», ли­шение его гражданских прав, сопряженное с избиением, вплоть до причинения смерти, и конфискацией имущества, именуемой у казаков «безмерным штрафом». «Битье вообще считалось боль­шим наказанием, нежели грабеж (лишение имущества, схожего по содержанию скорее с разбоем). Если кого присуждали бить, то непременно при этом и грабили. В превентивных целях могли приговорить к “разбиванию головы паленьем”, что не исключало причинения смерти по неосторожности. Существовала и пре­восходная степень данного вида наказания, именовавшаяся “век бить и грабить, и суда в Войске не будет” (в другой версии - “. и грабить, и милости не просить”). Грабеж же мог быть без би­тья»^[141].

За приведением в исполнение данного приговора следовал «остракизм», то есть «лишение донского гражданства» путем из­гнания из казачьей среды, и осужденному оставалось только бе­жать «куда глаза глядят», при этом конфискация имущества в виде «санкционированного грабежа» применялась в качестве дополнительного наказания. Наказание «позором и штрафом» заключалось в избиении палками или сечении плетями, заключе­нии в клетку, забивании в колодки или кандалы, а затем «обди­рании» (конфискации имущества). Однако лишение имущества, не сопряженное с физическим насилием, могло производиться и в качества основной санкции, имея две формы: ранее упомянутый «безмерный штраф» и «обдирание виновного», то есть санкцио­нированное частичное присвоение чужого имущества на основе «общественного принуждения». Первая форма применялась за совершение тяжких деликтов в отношении индивидов или целых казачьих обществ, когда по приговору войскового круга наклады­валась «войсковая пеня». Вторая имела индивидуальный характер и была представлена насильственным изъятием одежды или иного имущества для личного пользования, распродажей путем «аукци­она или заклада кабачнику» с употреблением полученных средств на погашение убытков, возникших при нарушении обязательств гражданско-правового характера^[142], или исполнялась при невы­полнении приговора о взыскании штрафа, или для компенсации различных издержек, связанных с применением общественного принуждения. «Должник, не уплативший долга добровольно, да­вал этим самым в прежнее время право займодавцу обдирать его, то есть снять с него шапку, платье или самовольно взять какое-ли­бо другое имущество. Особенно резко выказывался этот опозори- вающий обычай при роспуске возвратившихся с полевой службы казаков... Шапку ныне (1880-е гг. - Н. Г.) отбирают редко за неу­плаченную косушку водки, но подобное действие подает повод к ссоре и драке»^[143].

В рамках лишения юртового довольствия можно также рас­сматривать высылку из Черкасска по приговору войскового круга старшин Василия Меньшова, Позднеева «с товарищами» вместо смерти в верховые городки с женами и детьми «на вечное житье». Кроме того, предусматривалось публичное избиение виновных и разграбление их имущества^[144]. В то же время другая санкция на основе обычного права донских казаков в виде «принудительно­го раздела имущества» не являлась конфискацией, так как приме­нялась для разрешения семейных тяжб по вопросу определения прав собственности, когда возникали распри между главой семьи и (или) наследниками, и в целях их прекращения мог проводить­ся насильственный раздел нажитого имущества или выделение чей-либо доли^[145].

Запрет на выезд из Войска Донского применялся до начала XVIII века, когда служба донских казаков в составе иррегулярных войск стала обязательной и пожизненной, но применялся в каче­стве исключительной меры, так как практически лишал осужден­ных возможностей заработка средств к существованию. Лишение юртового довольствия, являвшееся «войсковой пенею», носило «безмерный или ограниченный характер», распространяя свое действие на целые казачьи общины. При вынесении «безмерной пени» население городка не просто лишалось юртового доволь­ствия, то есть права располагаться на донских землях, а также во­енной и судебной защиты Войска Донского, получения войсковых грамот и царского жалования^[146]. Для разорения такой общины Войсковым кругом направлялось походное войско, которое осу­ществляло карательную миссию в отношении местных казаков. «Ограниченная пеня» заключалась только «в отчислении» городка из состава Войска Донского, то есть отказе от покровительства над ним. Местным казакам следовало разобрать постройки и срыть

все сооружения, оставив занимаемый юрт без права на новый. Кроме того, в XVIII столетии лишить права пользования юртовым довольствием могли отдельных войсковых старшин.

Другим видом наказания, появившимся на Дону во второй половине XVIII века, стало заключение в острог, то есть лишение свободы, которое не было длительным по причине необходимости подготовки «пенных казаков» к очередной военной службе. Для их содержания в Черкасске были построены Никольский и Иванов­ский остроги, именуемые в народе «тигулевками, тугулевками или тягулевками», во главе с тюремными старостами. Специфическое наименование острога произошло от слова «тягун» - лицо, склонное к совершению краж, а также от позорящего наказания воров - «тя- гания с поличным по улицам». До 1776 года мужчины и женщи­ны содержались в остроге совместно, и часто лишение свободы было сопряжено с применением дополнительных наказаний: се­чения розгами, битья плетьми или «кошками» (разновидность плети с узелками на концах или свинцовыми грузиками), отдачи в «годовую работу». Кроме этого, в последней четверти XVIII века тюремные помещения появились в войсковых дворах сыскных начальств, где осуществлялось содержание под стражей лиц, находившихся под следствием, а также отбывание наказания в виде лишения свободы с применением принудительных работ и ареста.

Виновных в особо тяжких преступлениях содержали в канда­лах, то есть металлических браслетах, сковывавших руки, иногда ноги, с утяжелением в виде гири, реже вешавшейся на шею. Вече­ром под охраной караула организовывалась прогулка. В станицах для сковывания преступников чаще всего использовались колод­ки, более доступные в изготовлении, например, в Нижне-Курмо- ярской станице они были «большие» и «малые». Первые представ­ляли собой большое бревно или жердь, сковывавшие шею сразу нескольким преступникам, размещавшимся в один ряд, а вторые были индивидуальными, представляя собой небольшое бревно, привязывавшееся к ногам преступника. Однако в Пятиизбянкой

станице во второй половине XIX века уже использовали кандалы, одновременно сковывавшие руки и ноги^[147].

В отличие от преступлений, некоторые проступки казаков кара­лись арестом. В библиографических источниках встречаются ранние упоминания о его исполнении в набранной частоколом деревянной загородке (по периметру), в которой на всеобщем обозрении содер­жали виновных лиц. Именно так был наказан винный откупщик Кветкин, который не просто совершил правонарушение, но и пере­оделся в чужое платье, не желая быть узнанным, и поэтому на брусе поместили надпись «купец Кветкин сидит в клетке». По-видимому, существование «клеток» до строительства на Дону капитальных зданий имело неединичный характер, например, такое сооружение располагалось около станичной избы Казанской станицы, внутри которого содержали задержанных лиц в колодках^[148].

С появлением же на Дону каменных церквей и станичных изб арест стал осуществляться в подвальных помещениях (хо­лодных сырых подпольях), обычно ограничиваясь непродолжи­тельным содержанием в течение нескольких дней. В станичных правлениях наказанных помещали в пустопорожнем простран­стве фундамента, поднимая для этого несколько досок пола. За­ключение под арест также сопровождалось «посажением на хлеб и воду», например, станичных атаманов и стариков за преступле­ния небольшой тяжести, содержавшихся в сыскных начальствах, а для рядовых казаков порою позором или штрафом. Впрочем, арест чаще всего отбывался при станичных избах, исключая ред­кие ситуации, так как содержание арестантов при острогах в фи­нансово-продовольственном плане было накладным, поскольку возлагалось на станичные общества, к которым относились нака­занные казаки^[149].

Ко второй половине XIX века отдельные арестантские поме­щения, отапливаемые зимою, имелись в большинстве станичных правлений Войска Донского, и среди их примечательных удобств выделялись специальные мужские и женские камеры и широ­кие нары. В тех же поселениях, в которых арестантские камеры отсутствовали, виновных содержали в «сборной горнице» - не­большом кладовом помещении, иногда имевшем клеть, под при­смотром «сиденочных казаков», причем пропитание арестантов организовывалось одним из двух способов: на основе передач от родственников или краткосрочного конвоирования домой. Известны случаи содержания правонарушителей за счет потер­певшего, что, как правило, оговаривалось в решении станичного суда^[150].

Следующим видом наказания, связанным с ограничением свободы, была внеочередная полевая или внутренняя служба в виде мобилизации вне очереди в армию на 1-3 срока ее отбывания, причем бессменно^[151]. Эта санкция появилась в XVIII столетии, когда «по царскому наряду» ежегодно требовалось пополнение казачьих полков, осуществляемое по разверстке из всех станиц, а внутри них велись списки очередности службы. Каждому казаку полагалось три года отслужить в полку и еще не менее трех находиться дома, а потом по очереди, исчисляемой среди станичных казаков, вновь мобилизоваться, и так вплоть до отставки по состоянию здоровья или старости. В промежутках между полковой и льготой службой допускалось несение внутренней, к которой обычно привлекались казаки, непригодные к полевой службе.

Отправка в войска вне очереди, фактически ссылка, надолго отрывала донца от станичного быта, и в этой связи приведем цита­ту, относящуюся к последней четверти XVIII - началу XIX столетия: «Ничего не стоило. какому-нибудь поселку приговорить своего гражданина к бессрочной службе: поселок уведомлял только ста­ничное правление о неблагонадежности известного лица. Станич­

ное правление доносило куда следовало, и обвиняемый команди­ровался немедленно. В то время особенно боялись приговора: на две перемены в Грузию. В Грузии служба была необыкновенно трудная и опасная, так что отправлявшийся туда редко возвра­щался домой. »^[152]. По мнению автора, под «службой в Грузии» фактически подразумевалось не только Закавказье, но и Северный Кавказ, причем она была отменена для донских казаков императо­ром Александром II в преддверии завершения Кавказской войны, длившейся с 1817 по 1864 год. Этому способствовало становление Кубанского и Терского казачьих войск, являвшихся горскими, в от­личии от Донского - степного.

Положение об управлении Донского Войска 1835 года уза­конивало рассматриваемый вид наказания как «наряд на службу без очереди», устанавливаемый в отношении урядников, писарей и казаков в следующих случаях: за совершение бытовых престу­плений по приговору Войскового уголовного суда; за содеянное на службе в полках или батареях по мнению или суждению (сен­тенции) Военного суда и распоряжению войскового наказанного атамана, но не ранее доставления обвиненного в Войско Донское; за пьянство, грубости и другие предосудительные поступки по усмотрению войскового наказного атамана или «Войскового де­журства». Кроме того, дополнительным наказанием для уряд­ников и писарей являлось разжалование в рядовые казаки^[153]. Станичные же писари за «должностное нерадение» вне очереди направлялись на внутреннюю службу с одновременным удалени­ем от должности.

В отношении казаков, совершивших преступление или «порочный проступок», порою применялся комплекс санкций, предусмотренных российским военно-уголовным законода­тельством и правовыми обычаями казачества. Так, например, привлечение нижнего чина, состоящего в гвардии, к уголовной

ответственности, выраженное в «прогнании сквозь строй» (сече­нии шпицрутенами), «наказании розгами» или «признании недо­стойным служить в гвардии по нерадению или неисправности», вынесенное по приговору военного суда и предписанию корпус­ного командира, приводило не только к исключению из гвардии. Таких лиц направляли в Войсковое дежурство, располагавшееся в Новочеркасске, и командировали без очереди в полки, находив­шиеся в составе Отдельного кавказского корпуса: в случае приме­нения первой санкции из вышеизложенных - на три смены полков (9 лет); второй - две смены (6 лет) и первой - одну (3 года)^[154].

Положение 1835 года предусматривало возможность вынесе­ния санкции об увеличении срока полевой службы на один год, внутренней - на два или даже бессрочную полевую и внутреннюю службу. Кроме того, нижние чины, привлекаемые к уголовной от­ветственности за совершение преступлений в виде «командирова­ния с Дона без очереди», после тридцатилетней службы (25 - по­левой и 5 - внутренней), ограничивавшей срок несения воинской повинности, не получали «чистой отставки», но для «большего прочувствования поступков своих и в страх другим употребля­ются еще два года в станичных повинностях». Однако эта норма не касалась нижних чинов, разжалованных из офицеров, или лиц, получавших полную отставку по истечению 30 лет службы. Кроме этого, офицеры за «унижающие их звание пороки» командирова­лись вне очереди на полковую или внутреннюю службу на срок от шести месяцев до трех лет^[155].

В истории донского права известен случай, когда именной указ 09.02.1841 «О неприговаривании войсковых чиновников за проступки к отстранению от службы» отменил заключение гене­рал-аудитора о пожизненной отставке со службы войскового стар­шины Быхалова «за противозаконные поступки... с тем, чтобы и впредь в оную не определять». Император Николай лично приго­ворил штаб-офицера употребить на полевую службу без очереди

на шесть лет, назначив в один из казачьих полков, находившихся в Отдельном кавказском корпусе. Одновременно для него уста­навливался запрет на замещение должности полкового команди­ра, а также оговаривалось, что после истечения трехлетнего сро­ка службы и замены личного состава полка войсковой старшина должен оставаться под начальством старших по чину командиров. Нормативность этому указу придавал запрет на наказание за про­ступки «войсковых чиновников к отставлению от службы», рас­пространявшийся на все подобные случаи^[156].

Между тем с XVIII столетия, помимо отправки в войска вне очереди, широко стали применяться общественные работы, выра­жавшиеся в «отдаче в годовую работу» или иных исправительных на короткий срок в виде принудительного привлечения к тяжелой или «непочтительной» (грязной) деятельности. Мужчины труди­лись в каменоломнях, вырабатывая из породы строительные ма­териалы, и поэтому данное наказание имело специфическое наи­менование: «годовая каменная работа». Женщин за совершение тяжких преступлений приговаривали к лишению свободы, сопря­женному с исправительными работами «в прядильном доме» днем и нахождением в тюрьме ночью. Осуществление иных исправи­тельных работ обычно производилось по станичным приговорам за незначительные правонарушения местных жителей, заключаясь в реализации различных «надобностей» по поддержанию чистоты и благоустройству общественных сооружений и построек сроком от нескольких дней до недель, а по Положению 1870 года станич­ный суд приговаривал к ним на срок не более 6 дней.

В перечне наиболее распространенных санкций особняком стоят наказания в виде смещения с должности (отставки) и лише­ния чина, которые применялись к казачьей старшине и донским чиновникам, выполнявшим управленческие функции в походе или на территории Войска Донского, а также к лицам духовного звания, выбиравшимся из числа склонных к служению Богу каза­ков. «Походный старшина» бессменно выполнял свои обязанно­

сти от начала похода и до его завершения, «войсковой старшина» и атаманы стационарных казачьих общин с «лучшими людьми» выбиралась на определенный срок, а клирики - бессрочно. Впро­чем, за совершение тяжкого деликта каждое лицо, относившееся к этим категориям, могло смещаться с должности и лишаться чина. Исключение делалось только походным атаманам, обладавшим иммунитетом до возвращения в Войско Донское.

Таким образом, каждое лицо, избираемое казачеством для исполнения светских полномочий, функционировало на обще­ственных началах и в период своей работы временно (зауряд) наделялось особым статусом, а лица духовного звания остава­лись в нем пожизненно. Досрочное смещение с должности про­исходило в казачьем круге, выбиравшем это лицо, что в наро­де именовалось «выбить из круга», то есть перевести из центра майдана на его периферию, как например, произошло в 1617 году, когда казаки «выбили из круга» и лишили атаманской насеки Смагу Чертенского. В 1630 году казаки сместили атамана Воло­киту Фролова, что было связано с волюнтаристским стремле­нием улучшить отношения с Москвой. Дважды казаки лишали атаманства Наума Васильева: в 1641 году через три недели после начала Азовского сидения, где старшина получил тяжелое ра­нение, когда по решению Войскового круга он сдал атаманство Осипу Колуженину; вторично после неудачного похода на Азов в 1656 году, когда под его предводительством казаки потерпели тяжелое поражение^[157].

Смещенное лицо обычно не изгонялось из общества и пере­ходило в ряды обычных казаков. Впрочем, через некоторое вре­мя такие лица могли вновь быть избираемыми для представления интересов казачества, реализуя свой богатый жизненный опыт и смекалку, если при «выбивании из круга» не устанавливался пожиз­ненный запрет на их старшинство. Причем до середины XVII века смещение с должности приводило к одновременному лишению и старшинского чина, но в XVIII столетии он жаловался пожизнен­

но. Поэтому отставка от должности не приводила к лишению стар­шинского статуса, а вот лишение чина означало одновременное отрешение от служебных обязанностей. Кроме того, в приговоре определялся срок, в течение которого действовало это наказание, если оно, конечно, не назначалось пожизненно. Лица духовного звания, утверждавшиеся в Войсковом круге до конца XVIII века, за совершение тяжких правонарушений там же лишались церков­ного сана, без права его восстановления.

Смещение с должности и лишение чина являлись немно­гими наказаниями, которые применялись к представителям элиты Дона, но c XVIII столетия применялись даже к урядникам и писа­рям, которых в качестве дополнительного наказания разжаловали в казаки. С 1754 года возведение в войсковые старшины уже не за­висело от Войскового круга, а осуществлялось по представлению атамана в Военную коллегию^[158], и соответственно лишение этого чина происходило тем же путем. В этом случае легче всего было наказать старшину, находящегося в Войске Донском, отправкой на действительную воинскую службу, тем более что длительность ее отправления для донских чиновников не была лимитирована. Ис­ключение делалось только для войсковых землемеров и их помощ­ников, которых мобилизовали исключительно за «беспросыпное пьянство или гнусные пороки» после соответствующего уведом­ления Военной коллегии^[159].

Смещение с должности донских чиновников, осуществляемое в дисциплинарном, а не судебном порядке, как минимум до кон­ца первой трети XIX века носило характер отставки, получаемой по приказу войскового атамана с уведомлением Военного мини­стерства, и такие лица обычно находились в Войске Донском, «не определяясь никуда по совершенной своей неспособности, живя в домах праздно, не отбывая службы, ни внутреннего по Войску употребления». Войсковой атаман Матвей Платов неоднократно использовал этот вид наказания в отношении донских чиновни­

ков, «.неспособных командовать полками и довести казаков до порядка и устройства, из числа которых. не только неспособные, но еще и служащие в бесславии войска.»^[160].

Однако интересно, как расценивалась эффективность на­казания в виде отставки от службы, изложенная в 1823 году во «Всеподданнейшем докладе Комитета об устройстве Войска Дон­ского». «К исправлению офицеров, опорочивших звание свое предосудительными поступками, не было принято по Войску и в полках таких мер, которые бы могли обуздать их с пользою для службы. Вся взыскательность с них ограничивалась. домашни­ми средствами, а если кто до того уже развратился, что иные на него не действуют, то представлялся к отставке от службы и оста­вался на Дону в тягость обществу. Отставка сия не только не слу­жит наказанием за порочное поведение на службе, но по общей привязанности к родине и хозяйству почитается наградой всеми без изъятия чиновниками»^[161]. Кроме того, в Положении 1835 года содержался правовой обычай разжалования урядников и писарей или пожизненного отрешения от должности членов станичного правления.

Между тем в XVIII столетии наибольшее распространение получили публично исполняемые телесные наказания, применяв­шиеся до 70-х годов XIX века, а именно сечение розгами, а также битье плетями, «кошками», дубинами, жердями, поленьями или насекою, причем длина последней составляла более одного метра сорока сантиметров (2 аршина). Телесные наказания чаще всего при­менялись в дисциплинарном порядке, например, с 1835 года полко­вым командирам дозволялось без суда сечь урядников, приказных и казаков недворянского происхождения за трусость перед лицом неприятеля, пьянство, мелкое воровство, драку, личное оскор­бление кого-либо словом или делом, всякое бесчинство, нераде­ние и упущения по службе, не имевшие признаки преступления.

Однако «наказание на теле» не должно было приводить к нанесе­нию увечий или серьезному вреду здоровью наказанного, причем освобождались от них донские чиновники, а также урядники и казаки, награжденные «Знаком отличия Военного ордена» Свято­го Георгия и Святой Анны. Престарелые урядники и казаки по «общему закону» также освобождались от телесных наказаний, но по решению станичного казачьего общества приговаривались к аресту, содержанию на хлебе и воде, «денежной пени в пользу богоугодных заведений» или станиц и другим «исправительным средствам»^[162].

Теми же правами наделялись есаулы (сотенные командиры) или любые офицеры, имевшие под своим начальством отдельную команду казаков, за изъятием дел о воровстве на сумму 20 и бо­лее рублей, подлежащих рассмотрению командира полка, который своей властью в дисциплинарном порядке наказывал виновных или передавал дело в полковую Комиссию военного суда. Впро­чем, командир отдельной команды, находящийся с ней на значи­тельном отдалении от основной части, имел право наказывать и за двадцатирублевые кражи, уведомляя об этом командира пол­ка. Донским чиновникам, которые наделялись правом выносить наказания за дисциплинарные проступки, предписывалось опре­делять санкции «соразмерно вине с осторожностью и без всякой жестокости под опасением за излишнее тяжкое наказание личной ответственности перед законом»^[163].

Битье плетями являлось традиционным для донских каза­ков наказанием, сохранялось даже в середине XIX столетия, ког­да 10.06.1854 состоялось высочайшее утверждение доклада гене­рал-аудитора «Об отмене в казачьих войсках, исключая Донского, наказания плетьми чрез палачей и наложения клейм, и о замене сего наказания шпицрутенами»^[164]. Согласно докладу казаков, по своему социально-правовому положению (гражданскому состо­

янию) не освобожденных от телесных наказаний, за совершение «важных преступлений» на службе в Войске Донском (на вну­тренней службе) или во время отпуска (в домах своих живущих) полагалось наказывать «плетьми чрез палачей», равно как и «лиц гражданского ведомства» (не казаков). За совершение «преступле­ний не столь важных, содеянных ими в пределах войсковой земли, по существующему там издревле обычаю» также наказывали ка­зачьими плетьми. В результате этот вид наказания на Дону стал носить характер правового обычая.

По станичному праву порка также считалась щадящим (то­варищеским) наказанием, назначаемым местным атаманом с согласия станичных стариков, особо не ограничивающим дее­способность наказанного лица. Иное дело - битье «ослопьями» (дубинами, жердями, поленьями) или «кошками», которое пред­ставлялось позорящим наказанием, проявляющим презрение к осужденному и приносящим тяжкий вред его здоровью. Поэтому гораздо чаще оно применялось в отношении некоренного насе­ления Дона^[165]; побои «ослопьями и поленьями» оскорбляли честь казака, влекли сохранение за ним состояния «пенности»^[166] и приво­дили к нанесению увечий. Битье же есаульской насекою, а порою и атаманской, допускалось в отношении нарушителей спокойствия в казачьем круге и заканчивалось удалением из народного собрания.

Изгнание из казачьего круга ограничивало дееспособность казака, так как он лишался права голоса, отстранялся от участия в общественных делах, не получал причитающегося жалования и не мог обратиться к общественности за восстановлением своих прав, то есть становился «пенным». Возврат наказанного лица в Вой­сковой круг становился невозможным в течение неопределенного периода времени. Схожим образом дела обстояли на станичных сборах, проведение которых, в отличие от Войскового круга, осу­ществлялось вплоть до установления на Дону советской власти.

Официальная отмена телесных наказаний в начале 70-х годов XIX века закрепила свершившийся факт: лишение права голоса не обязательно являлось результатом сечения розгами и битья плетя­ми или иными средствами.

Положение «Об общественном управлении в казачьих вой­сках» от 13/25.05.1870 устанавливало, что лица, состоявшие под следствием или судом за совершение преступлений или проступ­ков, а также находившиеся под надзором станичного общества по решению суда или отстраненные от участия в сходах, теряли особенные права и преимущества и не допускались к участию в работе органов местного самоуправления^[167]. По «Положению об общественном управлении станиц казачьих войск» от 03.06.1891 лица, состоявшие под следствие и судом, «отданные под надзор общества» по решению суда, ранее осужденные за кражу, мошен­ничество, присвоение или растрату чужого имущества и не оправ­данные по суду, а также отбывавшие наказание в виде заключе­ния в тюрьму или более суровое, лишались избирательного права. Впрочем, сохранялся и отдельный вид наказания, выносимый ста­ничным сбором в виде «лишения права участвовать в сборах на срок до трех лет»^[168].

В XIX столетии также велись учеты лиц, привлекаемых к уго­ловной ответственности с отметкой о виде наказания или находив­шихся под судом и «оштрафованных» за совершение проступков. Внесение сведений в штрафную книгу, которую вели в станичном правлении, фактически являлось дополнительным видом наказа­ния, приводившим к тому, что «пенные казаки» не участвовали в выборах станичного атамана, стариков (судей) и кандидатов в «сословные заседатели». Они не получали своевременной отстав­ки от службы по выслуге лет из полков или батарей, дополнитель­но к установленным пяти годам продолжали нести внутреннюю службу или же отправляли станичные повинности. Однако указ от 14.04.1834 «Об исключении штрафов из формулярных списков

нижних чинов казачьих войск» уполномочивал войскового атама­на «уничтожать штрафы из формулярных списков нижних чинов» по правилам, для регулярных войск установленным, по данному предмету^[169]. Исключению из штрафных книг подлежали записи об «оштрафованных без телесного наказания и после учиненного проступка выслуживших беспорочно и с надлежащим усердием не менее пяти лет»^[170], а также об «разжалованных из унтер-офицеров, сверх сего заслуживших прежнее унтер-офицерское звание»^[171].

С 70-х годов, после введения в России всеобщей воинской повинности, приведшей к сокращению срока службы, запись в штрафную книгу представляла собой обязательное условие для по­следующей подготовки ходатайства об административной ссылке «нежелательного элемента» в Сибирь, причем как мужского пола, так и женского. Но прежде Положение 1870 года запрещало лицам, занесенным в штрафную книгу, присутствовать на полных ста­ничных сборах и по решению станицы за ними мог закрепляться «опекун» из числа уважаемых казаков, которым эта работа засчи­тывалась в счет несения внутренней службы. Впрочем, не всегда теория соответствовала практике, и «одни станичные правители заглядывают в эту книгу, а другие, отслужив целое трехлетие, не успевают увидать ее, почему иногда на сход появляются штрафо­ванные лица и подписывают приговоры, а станичники иногда из боязни сильного голоса или же в силу своей материальной зависи­мости от того же лица, большей частью молчат.»^[172].

К публичному посрамлению, сопряженному с сечением или битьем осужденных, относилось выставление виновных на всеоб­щее обозрение привязанными к большому якорю, находившемуся стоймя на торговой площади городка. Использование крупного якоря было связано с тем, что населенные пункты учреждались у рек, и поэтому в них имелся этот предмет, выполнявший одно­временно роль «позорного столба» и кандалов. Якорь также ис­

пользовался для выставления должника на всеобщее обозрение до момента внесения за него суммы долга или как место нахождения обвиняемого до отправки в Черкасск. Публичное позорящее нака­зание (торговая казнь) получила распространение уже в XVII сто­летии: «.злодеям головы рубили, вешали за шею на специально поставленном стоймя на базарной площади великом якоре, а по иной вине и за ноги, а затем вместо смерти под тем якорем плеть­ми бивали и за бесчестного уже считали»^[173].

Вместо «выставления у великого якоря» осужденных могли также «срамить вождением на веревке» по улочкам городка (ста­ницы) с поличным, что было характерно для станичного право­судия. В результате публичное посрамление имело две основные разновидности своего исполнения: выставление у якоря и вожде­ние по улочкам с поличным, причем последнее всегда применя­лось по отношению к ворам и прелюбодеям как минимум до всту­пления в силу Положения 1870 года. По таким делам правосудие осуществлялось безотлагательно и задержанных лиц водили под «ведерный бой» для созыва местного общества. Впереди процес­сии шел станичник и ударял в казан, а иных преступников вели по станице еще и «в малой колодке», то есть с бревном, привя­занным к ноге, а сзади бежала детвора и бабы, стыдя виновного, шумели, побивали его и плевали. После этого задержанного при­водили к якорю, а, например, в Мариинской станице Первого дон­ского округа, образовавшейся в 1844 году в результате объединения Нижне-Каргальской и Быстрянской станиц, привязывали напоказ к одной из трех каменных баб, поставленных перед станичной избой.

В дальнейшем обычно применялись различные телесные на­казания, в особых случаях имевшие целью нанесение увечий: в ста­рину вору отсекали саблей руку или били «ослопьем или поленья­ми», но обычно карали более гуманным способом, причиняющим физическую боль и моральные страдания. Отсечение конечностей обычно допускалось в отношении «басурманских пленников», захваченных с оружием, осуществляясь вместо их умерщвления, часто использовавшегося в отношении «военных полонян». Битье

ослопьем и иными подручными средствами, например, деревян­ными дубинами, с целью нанесения увечий производилось в от­ношении местного населения Дона. Как исключение, нескольким десяткам казаков, участвовавших в восстании Кондратия Булави­на, «рвали ноздри», но применение данного вида наказания имело единичный характер, осуществляясь под влиянием «российского пенитенциарного этикета».

Помимо рассмотренных наказаний, на Дону за нарушение долговых обязательств ответчики приговаривались к натуральной отработке невыплаченной суммы путем «отдачи в зажив». В зави­симости от суммы долга устанавливалась длительность отработки, колебавшаяся от одного месяца до нескольких лет, причем в «за­жив» из донских семей уходили в основном дочери, жены и вдовы, а казаки и «выростки» готовились к службе, хотя у крестьян в хо­лопы мог уйти любой член семьи, даже ее глава. После отработки долга лицо считалось «разживиным» и получало «увольнительное письмо», фиксировавшее отсутствие к нему претензий со стороны кредитора, которым, кстати, могли стать как физические лица, так и станичное общество^[174]. К примеру, «.если отец задолжал ста­ничному обществу деньги за снаряжение (справу) своего сына на военную службу, то он имел право нанять в работники вместо себя своих детей (сына и дочь), чтобы они “заживали” взятые им день­ги. Работник нанимался при условии носить хозяйскую одежду и получить часть из нее по окончании работы. Работник лишался права на получение одежды, если не “доживал” условленное вре­мя. Работник у казака обедал с ним за одним столом и имел право на отдых наравне с казаком»^[175].

Следующее наказание представляло собой денежный штраф, который взимался как в рамках компенсации материального ущерба, в том числе непреднамеренного причинения убытков или

неосновательного обогащения, так и мог являться следствием со­вершения деликта неимущественного характера. Взимался в виде денег, реже имущества, взыскиваемого в пользу Войска Донского, городка (станицы) и (или) потерпевшей стороны. Причем в обыч­ном праве в XVII-XIX веках для взыскания штрафа существовал обычай, называвшийся «с грехом пополам», когда ответчик возме­щал половину стоимости материального ущерба, что связывалось с недостаточной доказанностью его вины или даже невиновным при­чинением материального вреда, например, гибели скота на пастби­ще во время еды (за это отвечал табунщик, отарщик, погонщик)^[176].

Однако в казачьих поселениях станичные старики часто при­говаривали за проступки (различные провинности) к «напою», носящему наименование «штраф напоем» или «магарыч судьям», выступавшим основным или дополнительным наказанием, в вы­несении которого были заинтересованы все станичники, и поэто­му нередко применялось при вынесении станичных приговоров. «Штраф напоем» предусматривал выставление осужденным опре­деленного количества ведер водки, вина, сивухи или пива, и часто требовали закуску, употребляемую в процессе рассмотрения сле­дующих дел. Перспектива употребления бесплатного спиртного в XVIII веке привлекала на «полные сборы» не только казаков, но и местных кабатчиков и шинкарей, заблаговременно доставлявших алкоголь к месту проведения народного собрания. Однако такой способ обеспечения явки представлял собой «жалкое зрелище», и спиртное распивалось местным обществом за счет «пригово­ренного к напою» в долг, а если деликты на казачьем круге не рас­сматривались, то алкоголь все равно распивался, а погашение его стоимости переносилось на очередного правонарушителя, дело ко­торого выносилось на рассмотрение в последующем. В этом случае говорили: «Наливай! Станичная шея толста!», - и этот обычай без изъятий просуществовал до 1795 года, то есть времени учрежде­ния «станичных начальств» в казачьих поселениях, охваченных Есауловским бунтом^[177].

Запрет применения рассматриваемой санкции содержался в «Наказе станичным правлениям» от 17.08.1797, «ибо сие введение весьма подло и не сообразно с должным порядком», но он скоро был забыт, уступая место «старинному казачьему обыкновению». В результате даже во второй половине XIX века его предлагалось заменять «мелкими денежными штрафами»^[178], но все было тщет­но, причем «напоем» наказывали не только станичные старики, но и ватажники промысловых артелей, собравшиеся на совместные или общественные работы. В этом случае по результатам «неофи­циальных разбирательств» за счет провинившегося «гуляли» уже ватажники. Впрочем, «напой» в течение XIX века перестал носить вид «станичной попойки» и нередко выглядел как организация виновной стороной совместной трапезы с потерпевшим (или ис­тцом), на которую приглашались станичные старики, иногда и иные станичники, когда, например, «приговаривали» к выставле­нию нескольких ведер спиртного. Если же виновный отказывался угощать алкоголем, то казачество брало его бесплатно «в винных лавках», а возникшие обязательства адресовались «виновной сто- роне»^[179].

Взыскание же денежных штрафов осуществлялось практиче­ски безотлагательно, так как в случае задержки выплат казаками мог использоваться «обычай обдирания», применяемый путем принудительного взыскания станичниками имущества, чаше все­го превышающего размер штрафа. Такое имущество затем про­давалось, а полученные средства поступали в станичные капита- лы^[180], шли на обеспечение судебного решения или присваивались участвовавшими в самосуде лицами. Этот обычай имел аналог в тюркском праве, известный как «баранта», не всегда проходил безнаказанно для лиц его применявших, так как российское зако­нодательство в данном вопросе придерживалось принципа моно­

полии государства на применение принуждения, если узнавало о правонарушении.

Молодые казаки, девицы и женщины, допустившие малозна­чительные проступки, приговаривались к наказанию, осущест­влявшемуся «домашним образом», то есть к недлительным по вре­мени домашним работам под контролем главы семейства, так как последний нес ответственность за домочадцев перед обществом. В период исполнения данной санкции наказанному лицу не реко­мендовалось выходить на улицу, а станичные атаманы, в особен­ности старики, за различные провинности приговаривались на станичных сборах к «церковному покаянию», предусматривающе­му исповедание, необходимость молиться и поститься, находясь на хлебе и воде до полного раскаяния.

Впрочем, со второй половины XIX века мера наказания для представителей станичной и хуторской администрации была ре­гламентирована законодательно. Станичные атаманы, есаульцы (помощники атамана), поселковые атаманы, станичные старики (судьи станичного суда) и иные лица, по выбору местного казаче­ства занимавшие различные должности в станичном самоуправ­лении, за совершение проступков привлекались властью окруж­ного начальника к дисциплинарной ответственность (замечание, выговор, денежный штраф до 5 руб., арест сроком до 7 дней). За преступления осуждались на общих основаниях в мировом или окружном суде по представлению войскового наказного атамана или окружного начальника^[181].

Наконец самым незначительным по суровости наказанием выступало общественное порицание, то есть публичный устный выговор, представлявший собой условное осуждение, более по­ходившее на помилование, заканчивавшееся взятием правонару­шителя или группы казаков на поруки несколькими уважаемыми старшинами, стариками или «лучшими казаками» или взятием присяги о том, что никаких иных действий, нарушающих обще­ственный порядок, более не будет. По словам Е. Н. Кательникова,

если односумы вступались за «прикованного товарища», беря его на поруки, то походный атаман и старшины, войсковой или ста­ничный атаманы, старшины или старики миловали осужденного и «никаким наказанием коснуться его не смели»^[182]. Однако при ре­цидиве правонарушения ответственность носила характер круго­вой поруки, распространяясь и на «поручителей».

На практике часто применялось общественное порицание без взятия на поруки, особенно по дисциплинарным проступкам, однако поручительство было обязательным по отношению к бур­лакам и донским черкасам, проживавшим в городках и станицах соответственно, а также иным иногородним. Кроме того, в го­родках допускались случаи, когда общественное порицание было сопряжено с требованием виновному самостоятельно прибыть в «Главное войско» для рассмотрения его дела по войсковому праву. Таким образом, общественное порицание применялось в четырех формах: с поручительством, без поручительства, с дачей присяги и обязанностью прибыть в «Главное войско» для более подробного рассмотрения дела.

Общественное порицание, церковное покаяние, выставление спиртного, домашний арест, домашние работы, сечение розгами являлись щадящими наказаниями. Денежный штраф, отработка долга, лишение права голоса, лишение юртового довольствия, кон­фискация имущества, изгнание за пределы юрта «лишением суда и расправы» выступали наказаниями, наносящими имущественный вред, а посрамление, конфискация имущества, лишение права го­лоса, арест, телесные наказания являлись еще и позорящими. «По- сажение на хлеб и воду», домашний арест, отработка долга, обще­ственные работы, лишение права голоса, смещение с должности, лишение чина, арест, внеочередная служба, заключение в острог, лишение юртового довольствия, изгнание за пределы юрта «лише­нием суда и расправы», запрет на выезд за пределы Войска Донско­го, захват в плен и продажа за пределы Войска Донского в первую очередь были направлены на ограничение (лишение) гражданских прав. Телесные наказания, заковывание в кандалы (забивание в

колодки), изгнание за пределы юрта и смертная казнь физически воздействовали на человека как живой организм. Впрочем, боль­шинство наказаний поражали несколько сфер жизнедеятельности правонарушителя, действуя в комплексе.

Как видно из вышеизложенного, уголовно-правовые и де­ликтные отношения в традиционном обществе донских казаков порой носили карающий характер, но имели место и случаи снис­хождения к судьбам осужденных. Мало того, допускалось помило­вание, осуществляемое войсковым кругом от имени русского царя. Упоминания об обычае помилования одного или нескольких приго­воренных относятся к первой четверти XVII столетия (после завер­шения Смуты). Помилование осуществлялось в присутствии цар­ского посланника под жалованным государевым знаменем «в знак войсковой радости», связанной с его получением и поступлением «жалования»^[183].

Так, «15 июня 1614 г. в Войсковом круге. одного казака суди­ли за то, что во время смуты он в пьяном виде смеялся над атамана­ми и казаками и говорил, что они делают вздор, воюя за государе­вы дела, что все равно их покорит Заруцкий. Товарища его за такие же дерзкие слова уже повесили и этого тоже хотели казнить, но просили царского посланника Опухтина помиловать, потому что говорил он это спьяна и по глупости, а не с умыслом. Тогда Опух- тин сказал, что он приехал к ним с царским милостивым словом и жалованием, что у всех них теперь радость, а государь милосердный праведный нас всех винных пожаловал, ничьих вин не упомянул и покрыл все своею царской природною милостью. Со своей стороны просил казаков, чтобы они того виноватого для Царского величе­ства имени пощадили... Казака помиловали, и казнь была отменена, а атаман перед всем Войсковым кругом прочел ему выговор за то, что он своими воровскими словами смущал казаков и порочил их. Отпуская осужденного, атаман на него бранился и спрашивал его много, а говорил: “а вы-б собаки, от своих зол престали”»^[184].

Таким образом, казак был помилован под царским знаменем, хотя предварительно подвергся порицанию, и таких случаев, судя по всему, было несколько. Впрочем, обычай «оборачивания в зна­мя» был заимствованным, так как Войско Донское ранее не име­ло своего знамени, не было знакомо с процедурными моментами, связанными с его использованием. Поэтому ухудшение отноше­ний с российским правительством в середине XVII века привело к прекращению на Дону данной практики, а сам обычай исполь­зовался в Российской империи как минимум в XVIII столетии как часть ритуала реабилитации лиц, приговоренных к «бесчестным наказаниям»^[185].