§ 1. Содержание правонарушения

Правонарушениями в обычном праве донских казаков явля­лись деяния, посягающие на интересы донского казачества, орга­низацию походного войска и казачьих ватаг, Войска Донского или казачьих общин, на православную веру и христианскую мораль, общественное спокойствие и нравственность, половую неприкос­новенность, жизнь, здоровье и свободу человека, собственность, интересы Отечества, царского величества и его фамилии, за со­вершение которых применялись различные санкции или высылка в Москву для осуществления правосудия по российскому законо­дательству.

В то же время в деликтных отношениях донских казаков не­посредственно не определялись категории деяний, основанные на их характере и общественной опасности, то есть специально не устанавливалась тяжесть деликтов. Хотя постфактум в зави­симости от суровости выносимых санкций имеется возможность предположить, какие из них в тот или иной период признавались наиболее общественно опасными. Между тем Евлампий Кательни- ков в 1818 году классифицировал преступления на «важные дела»,

«средние» и «шалости», причем к первым относил «измену в служ­бе государевой или общественной, осквернение себя блудодеяни- ем», ко вторым - «огурство (непослушание властям, своенравие, хулиганство), воровство, несоблюдение постов», а к третьим - «невыполнение станичных приговоров, незаконную порубку леса и потраву лугов»^[68].

Преступления, направленные против Войска Донского, рас­сматривались по войсковому праву, являлись особо тяжкими, имели классификацию на те, что «посягали на целостность общи­ны (возмущение, злодейское убийство и междоусобное убийство, то есть раздоры, доходящие до убийства) или посягали на доброе имя общины, позоря ее честь (воровство, некрепкая служба, пре­дательство и побеги)»^[69]. Впрочем, в станичном праве «различий между однородными преступлениями, совершенными при раз­личных условиях и обстоятельствах времени: совершено ли днем или ночью, с взломом или без него, из под караула или с открытого поля и т.

При определении вида наказания имела значение форма вины, которая могла быть «злонамеренной» (умышленной) или «нечаянной» (неосторожной). «Злонамеренные деликты» специ­ально не классифицировались на совершенные с прямым умыслом или косвенным и карались более сурово, чем «нечаянные», когда, например, «злодеев» казнили смертью, а иных били плетями. В то же время «нечаянные деликты» не классифицировались на «легко­мысленные» или «небрежные», потому что эти категории были не свойственны обычному праву. Кроме того, в уголовно-правовых и деликтных отношениях допускалось объективное вменение, то есть привлечение к ответственности за «невиновное причинение вре­да» при отсутствии причинно-следственной связи действия (без­действия), посягающего на объект правонарушения, и возникших вредоносных последствий. Этому способствовало широкое при­менение принципа круговой поруки, а также практика наказания

невиновного лица за деликт, совершенный его единоплеменником или родственником: главы семейств за проступок членов семьи или домочадцы за нарушение долговых обязательств отца отраба­тывали сумму долга у займодавца^[71].

Также известен случай, когда темрюкские черкесы, прибыв­шие в казачий Азов в 1637 году торговать, на обратном пути ото­гнали у казаков табун лошадей, но отвечать за это пришлось их соплеменникам, прибывшим в очередной раз на Нижний Дон для торговли^[72]. Они поголовно были казнены, хотя не имели непосред­ственного отношения к содеянному их товарищами. Кроме того, казаками всегда уничтожались члены экипажей турецких воен­ных и торговых кораблей, что могло быть местью за использова­ние донцов на их галерах, и потопленные во множестве «казачьи чайки» (разновидность быстроходных водных судов).

В ряде случаев ответственность наступала за неоконченные деяния, но за приготовление к их совершению могло быть назначе­но меньшее наказание, чем за оконченное. Иной раз при вынесении приговора ограничивались только общественным порицанием, формировавшим образ «порочного лица» с последующим ограни­чением гражданских прав. Неказаки-правонарушители, имевшие родственные или «свойские» связи с казачеством, потенциально имели возможность добиться снисхождения с «отдачей на поруки».

Между тем при осуществлении правосудия была важна не только принадлежность к казачьей среде, но и иные субъективные особенности лица: физические (пол, возраст, состояние здоровья, темперамент, отношение к алкоголю); общеказачьи (коренной житель, пришлый, длительность проживания, наличие свояков или родственников среди казаков, верстка в казаки, участие в по­ходах); культурные (знание и следование традициям определен­ной местности, вероисповедание, богобоязненность); социаль­ные (происхождение, репутация, семейный статус, материальный

достаток, выполнение обязанностей казачьей старшины или кли­ра); образовательные (знание письма, арифметики, иностранных языков). Таким образом, обычное право «внимательно и человеч­но относится к таким особенностям казачьего быта, о каких не найдешь и намека в писаных законах. Оно стремится достигнуть правды во всем, по своему крайнему казачьему разумению, ни ма­лейшего внимания на то, что это обычная правда иногда сильно не походит на правду юридическую, изложенную в писаных кни- гах»^[73].

К ответственности в уголовно-правовых и деликтных отно­шениях привлекались индивиды (казаки, неказачье население края и иностранцы) и казачьи общины с входящим в них населе­нием (городки, ватаги), при этом последние осуждались только по приговору Войскового круга. Возраст деликтоспособности инди­вида не устанавливался, и она наступала с момента возникновения фактической дееспособности, а в случае ее отсутствия санкции за «проступок» адресовались главе семейства, к которой принадле­жал правонарушитель. Однако при коллективном наказании, на­кладываемом на казачьи общины по принципу круговой поруки, возраст осужденных лиц не имел особого значения, «определяясь на глаз». В этом случае малолетние, женщины и старики не под­вергались телесным наказаниям, а испытывали экономические последствия санкций. Лица, страдающие психическими расстрой­ствами, считались «божьими людьми» и освобождались от ответ­ственности, которая наступала в отношении «нерадивых опекунов и попечителей».

Опьянение императивно не устанавливалось как отягчающее или смягчающее обстоятельство, но само по себе в определенных случаях признавалось правонарушением, например, совершенное в походе, на воинской службе, в казачьем собрании, или «беспро­будное пьянство». К смягчающим обстоятельствам относилось «неразумение», «малолетство», «случайность», «незлонамерен- ность», «крайняя нужда» или такой мотив совершения деликта, как «действия в интересах казачества и православия». Кроме того,

не считались виновными деяния, связанные с причинением смер­ти, либо вреда здоровью и (или) имущественного ущерба преступ­нику, застигнутому на месте преступления, или в процессе самосу­да. В таком случае говорили, что «сам виноват, поделом будет, чтоб другим было неповадно», но при этом существовали проступки, которые в случае отсутствия серьезных последствий не признава­лись общественно опасными в силу определенного уровня право­вой культуры казачества и не преследовались, например, «мелкий обман или странничество».

Между тем в XVIII столетии в отношении войсковых стар­шин, совершивших правонарушение, наблюдалось проявление снисхождения, для них ответственность носила материальный или статусный характер, например, смещение с должности или лишение чина, а для рядовых - физический. Хотя прежде равен­ство казачества в части деликтоспособности было абсолютным, особенно в XVI-XVII веках, когда любой старшина и даже атаман мог подвергнуться наказанию вплоть до смертной казни. «Дом виновного и пожитки грабили, и самого хозяина обществом би­вали, что часто над их старшинами случалось за обиду, непра­вильное суждение и за обдел кого в полученных добычах, на ду- ванье...»^[74]