ПУШКИНСКИЙ И АРХЕОГРАФИЧЕСКИЙ ИЗВОДЫ ПРОСТРАННОЙ ПРАВДЫ И ИХ ПРОТОГРАФ

Уже H. В. Калачов обратил внимание на большое значение Пушкин­ского списка как одного из древнейших, поставив его во главе списков так называемой четвертой фамилии. Калачов отметил также, что Пуш­кинский список отличается „множеством вариантов, весьма важных, но только в филологическом Аношении, между тем как в юридическом ючень немногие могут быть замечены, да и те большей частью опровер-

гаются отличным от них чтением большинства списков древних и новых”.1 Замечания Калачова могут быть признаны правильными только отчасти* так как в действительности варианты Пушкинского списка имеют не только филологический, но и общеисторический и юридический интерес.

Выделение Пушкинского и Археографического изводов—в особые виды или группы Пространной Правды, действительно, сделано в боль­шинстве изданий.

При чтении Пушкинского списка прежде всего нас поражают в тексте Пространной Правды частые пропуски слов и отдельных выражений* а также явные описки писца.2 Между тем сам список сделан красивым, четким полууставом, скорее- тщательно, чем небрежно. Поэтому можно- предполагать, что писец Пушкинского списка делал копию с древнего и кое-где дефектного экземпляра, отдельные места которого он не мог разобрать. Сравнение с Археографическим изводом показывает действи­тельно, что протограф Пушкинского списка обладал многими дефектами* к которым присоединены были новые описки и ошибки, сделанные пере­писчиками.

Так как все пропущенные места имеются в Археографическом изводе, то следует предполагать, что в общем протографе Пушкинского списка и Археографического извода таких дефектов не было. Следовательно, пропуски в тексте были сделаны или самим писцом Пушкинского списка, или находились в оригинале, с которого он был сделан. Возникает

1 П. Калачов. Предварительные юридические сведения, 2-е изд.

s B академическом издании Правды, стр. 277—292.

вопрос, являются ли пропуски в тексте Пушкинского списка результа­том сознательной работы редактора или случайными пропусками писца.

Ha этот вопрос отвечает текст Пушкинского списка. Перед нами типичные пропуски писцов древних рукописей, зависящие от недоста­точной внимательности при .переписке. Имея на соседних строках повто­ряющиеся слова, переписчик при переписывании скользил взором с одной строки на другую и таким образом пропускал часть текста. Пропуск в статье „о борти" объясняется повторением слова „пчелы" на двух соседних строках (76). Тоже самое наблюдаем в двухпропусках текста, имеющихся в Пушкинском списке в статье о холопстве. B первом случае (110) на соседних строках стояло одно и то же слово „стоить", в другом (116) писец имел перед собой два слова — „вѣдалъ" и „даль", одинаковые окончания которых объясняют новый пропуск в тексте. Яркий пример небрежной работы писца имеем в следующем случае. Переписав название статьи „оуроци суднии", писец пропустил ее содержание и пере­писал следующую за ней статью, озаглавленную в Археографическом и в других спйсках словами: „а се оуроци ротнии". Bce этя пропуски моглинаходитьсяв оригинале, с которого переписывался Пушкинский спи­сок. Впрочем невнимательная работа писца бросается в глаза с первых же строк Пушкинского сборника, оставившего без киноварных букв началь­ные слова некоторых заголовков, вследствие чего получились чтения „равда Русская" „о Ярославѣ" (вместо: По Ярославѣ). B оригинале же, с которого списывался Пушкинский список, несомненно, стояли слова „Правда Русская", как это доказывает буква П, попавшая в заголовок всего сборника, о чем говорилось выше.

Ho одними небрежностями писца Пушкинского списка или его ориги­нала не могут быть объяснены все особенности списка, притом очень многочисленные и своеобразные. Повидимому, переписчик Пушкинского списка или его оригинала делал копию с текста, отчасти испорченного, отчасти написанного малопонятной для него орфографией.

списке читаем„одинъ"—вме ,„въсельскомкуни",

вместо „въ сельскомъ тиоунѣ" (Apx. 13), „Монислава", вместо „Миро­слава" (Apx. 53), „испроторить", вместо „испортить" (в Tp. и др. списках, в Apx. 54 позднейшее „потравить"). Эти чтения могут быть объяснены неправильным пониманием некоторых букв в отдельных словах, Пови­димому, писец не в состоянии был прочесть, например, слог „лю" в слове „людинъ" и по догадке заменил его буквой „о". Такимже образом появи­лось испорченное „куни" вместо „тиуни" и ряд других подобных же чтений. Так же объясняется появление слова „буть" вместо „боудеть", (Пушк. 18). Оно образовалось из „будеть", написанного с выносной буквой, как это писалось в некоторых памятниках XIlI—XIV века.1

K любопытным результатам приводят наблюдения над заголовками Пушкинского списка. Сравнивая заголовки Археографического извода с такими же заголовками в Троицком, находим между ними близкое сходство. Рядом с обобщенными заголовками („О челяди" и др.) в Архео­графическом списке, как и в Троицком, находим ряд заголовков описа­тельного типа, нередконачинающихсясловами „а се". Пушкинский список, наоборот, знает почти исключительно обобщенные заголовки. Сходство заголовков Археографического извода с заголовками Троицкого объяс­няется тем, что составитель Археографического извода в своих заголов­ках держался ближе к своему протографу, чем составитель Пушкин­ского списка. Заголовки, главным образом, являются плодом работы

аналогии в других списках

Так, в Пушкинском

1 См. в Русских достопамятностях, т. II, стр. 16.

составителя Пушкинского списка или его оригинала, тогда как чтения' наиболее интересные с точки зрения истории текста Пространной Правды* восходят к общему протографу Пушкинского и Археографического изво­дов.

C некоторым вероятием можно думать, что оригинал, положенный в основу Пушкинского списка, отличался орфографией, очень близкой к Синодальному списку 1280 года. Так, на месте „ь" в Пушкинском списке часто видим „е“ и наоборот. Этим объясняются такие чтения Пушкинского списка, как: местити (Apx. — мьстити), местя (Apx. — мьстя) и т. д. Однако, таких чтений в Пушкинском списке сравнительно немного. Подобная орфография уже исчезает в Новгородских памятниках XIV века. Сравнивая орфографию договора Смоленска с Ригою 1229 года, поме­щенного в Пушкинском сборнике, с орфографией одной из копий того же договора первой половины XIII века, находим между ними большое раз­личие. Для списков договора 1229 года, написанных в первой поло­вине XIII века, очень характерна постоянная замена „ъ"—„о", „ь"—„е" и наоборот. B Пушкинском же списке мы находим только отражение этой особенности XIII века. Рядом с этим Пушкинский список поражает обилиемновгородскихособенностейи постоянной заменой „ц"—„ч", „ѣ"— „и". Новгородские особенности настолько ярки в Пушкинском списке, что иногда создают впечатление описок. Так, в статье „аще кто оуда- рить мецемь" читаем непонятное слово „нитъ", заменяющее „нѣтъ" других списков и т. д.

Уже эта особенность Пушкинского списка заставляет предполагать*, что он возник в Новгородской земле. Ho еще в большей степени убе­ждает нас в этом дополнительная статья о коне, поставленная в Пуш­кинском списке между статьями „о желѣзномъ" и „о женѣ" (стр. 289). Эта статья отсутствует в списках Археографического извода (за исклю­чением Соловецкого списка) и, следовательно, не существовала в общем протографе Пушкинского и Археографического изводов. Таким образом, появление статьи о коне в тексте Пространной Правды обнаруживает сознательную работу составителя Пушкинского списка, хотя нам не известны ни источники этой статьи, ни причины, по которым она поста­влена после статьи „о желѣзномъ".

Приводим текст этой вставной статьи: „О конѣ. A кто конь купить княжь, бояринъ, или купечь или сирота, а будеть в конѣ червь или проѣсть, а то поидеть к осподарю, oy кого будеть купилъ, а тому свое серебро взяти опять взадъ". Можно по различному толковать слово „княжь", относя его к терминам „конь", „боярин" или придавая ему самостоятельное значение, с предположением о пропуске слова „мужъ". Ho при всяком толковании содержание статьи „о конѣ" довольно четко указывает на ее новгородское происхождение. Таков термин „сирота", который нам встретится далее в Карамзинском изводе. Уже в новго­родских памятниках второй половины XII века (поучении новгородского архиепископа Илии) встречаем указание на „сирот".1 Термин „купец" постоянно встречается в новгородских памятниках XIII—XIV века. Слово „осподарь", резко отличающееся от более древнего — „господин", употре­бляемого в Русской Правде, постоянно упоминается в Двинской устав­ной грамоте. Наконец, термин „серебро" в смысле денег находим в Псков­ской Судной грамоте. Сами по себе эти сопоставления не могут считаться абсолютно убедительными, так как все указанные выше термины встре­

1 А. Павлов. Неизданный памятник русского церковного права XII века. СПб.,, 1890, стр. 17—18.

чаются в XIV веке и в других частях Руси, но в совокупности с другими: особенностями Пушкинского списка они приводят нас к мысли о новго­родском происхождении статьи „оконѣ”. Здесь,может быть, будетуместно указать и еще на одну ссобенность статьи „о конѣ”. B то время как Псковская Судная грамота всюду употребляет термин „государь”, статья „о конѣ” в Пушкинском списке, подобно Двинской уставной грамоте, говорит об „осподарѣ”.

Рядом с этим в Пушкинском списке находим еще одно любопытное чтение. B то время как в Археографическом изводе в соответствии с другими списками помещен заголовок „оуроци мостнии”, в Пушкин­ском читаем: „а мосТнии оулици” (97).1 Таким образом, составитель Пушкинского списка считал, что в переписываемой им статье речь идет именно о тех деревянных мостках, которые устраивались на городских улицах. Забота об уличном хозяйстве была типичной для всех средне­вековых городов.2 Особенное внимание обращали на городские улицы в Новгороде с его болотистой почвой, превращавшейся в непроходимое месиво после дождей.3 Этой заботой о благоустройстве новгородских улиц объясняется появление известного Устава Ярослава о мостех. За­головок Пушкинского извода „а мостнии оулици” также ведет нас к Новгороду.

B непосредственной связи с Пушкинским списком стоят списки Архео­графического извода, из которых, как особый вид Правды, должен быть отмечеч Соловецкий (CMV) список 1493 года. Соловецкий список отли­чается рядом чтений, обнаруживающих определенную редакторскую работу. Поэтому к собственно Археографическому изводу можно отнести всего 4 списка (Археографический XV века, Летопись Авраамки конца XV века, Егоровский начала XVI века и Погодинский половины XVI века).

Сравнивая Пушкинский и Археографический списки, Сергеевич при­шел к мысли, что „ПушкинскиЙ список, хотя и находится в более древ­ней рукописи, более удален от оригиналал чем Археографический, ибо имеет лишние против него вставки”.4 Действительно, значение Архео­графического списка для истории текста Пространной Правды заклю­чается в том, что он восполняет пропуски и исправляет испорченные чтения Пушкинского списка, давая возможность восстановить общий протограф Пушкинского и Археографического изводов. Ho о каких лиш­них вставках Пушкинского списка говорит В. Сергеевич — непонятно (повидимому, речь идет о статье „о конѣ”), так как примеров этих вставок он не приводит. Если же речь идет об отдельных чтениях Пуш­кинского списка, отсутствующих в предполагаемом протографе Про­странной Правды, то многие из таких чтений имеются в Археографиче­ском изводе. Вместе с тем исправность Археографического списка по сравнению с Пушкинским очень относительна, так как в нем имеется также ряд пропусков, отсутствующих в Пушкинском и Соловецком списках.5

B Археографическом изводе заметно стремление к замене старинных слов новыми. Так, мы читаем в нем: „събрашася” (2) вместо „совокупи-

1 Редакторы академического издания Правды почему-то считают это чтение опиской,, см. стр. 290.

2 B древнем проложном житии Федора Ярославского читаем: „бысть плачь неоутѣ- шимъ, овии оубивахуся о земли, инии о мостъ градный" (H. Серебрянский. Древне­русские княжеские жития в Чтениях в обществе истории и древностей российских, 1915, кн. 3, стр. 91).

3 При раскопках Новгородского государственного музея в 1938 году на Холопьей улице было найдено несколько настилов мостовой.

4 В. Сергеевич. Лекции и исследования. СПб., 1903, стр. 75.

6 B академическом издании Правды списки Археографической группы помещены на стр. 295—317.

шася" других списков; „свѣдѣтелей" (18), вместо „послуховъ", „а боудоуть людие" (67), вместсг „вылизуть послуси". Далее редактор Археографиче­ского извода уже не понимал некоторых выражений в тексте Простран­ной Правды. Поэтому на месте „не платити верви" появляется непо­нятное „не плакати верви" (19). Слово „выдати" заменено термином „вдати". Происхождение этого термина станет понятным при знакомстве с текстом Соловецкого списка, где стоит „въдати" и т. д.

B целом же следует признать, что составитель Археографического извода передал текст Правды без особых изменений. Главные отличия Археографического извода восходят к его протографу или происходят от пропусков и неправильного понимания текста. Поэтому Археографи­ческий извод очень малодает для позднейшейисториитекста Простран- ной Правды и, наоборот, имеет особую ценность для работы над вос­становлением древнего протографа Правды. B настоящем же своем виде А фический извод едва ли восходит ко времени ранее начала

B отличие от других списков Археографического извода Соловецкий список 1493 года производит впечатление особенно большой исправ­ности. Так, в нем восстановлены почти все пропуски в тексте Правды, характерныедля Пушкинскогои Археографическогоизводов. Кроме того, в тексте Соловецкого списка встречаются ссылки на князей, отсутствую­щие в остальных списках Пространной Правды. Ho это впечатление большей древности и исправности Соловецкого списка тотчас же исче­зает при более внимательном изучении его отличий от других списков Археографического извода. B этом отношении очень характерно то доба­вление, которое находим в Соловецком списке в статье о постановлении Ярославичей. Эта статья начинается в Соловецком списке такими словами: „По великом же Ярославѣ пакы събрашася сынове его, Володимеръ, Изя- славь, Святославъ, Вячеславъ, Всеволодъ и моужи ихъ, Косняцко, Пере- нЬгъ, Никифоръ. И сиа отложиша оубиение за голову, и тако уркоша, яже бокоунами ся выкоупати". Такимобразом, Соловецкий списокдоба- вляет к тексту Правды два княжеских имени. Однако, позднейший интер­полятор Правды выдает свое незнание истории прибавлением имени Володимера, умершего еще до смерти своего отца Ярослава в 1052 году. Поэтому указание Соловецкого списка на участие в составлении Правды Володимера и Вячеслава не имеет никакого исторического значения, как составленное на основании позднейших домыслов. Источником этих дополнений могло служить родословие князей, помещенное в Археогра­фическом списке перед Новгородской летописью, где указаны „сынове Ярославли" в том же порядке, какой находим в Соловецком списке: .Болодимер, Изяслав, Святослав, Всеволод/

Из этого же источника были взяты и слова, добавленные в заглавии второй части Правды, которая в Соловецком списке читается так: „А се оуставъ Володимира Всеволодичя великого князя, брата Ростиславля, внука Ярославля". Ростислав был убит в 1093 году и не был особенно выдаю­щимся князем. Ho как брат Владимира Мономаха он упоминается в родо­словии князей, помещенном в сборнике Археографического типа.2

Следы позднейшей переработки заметны и в других местах Соло­вецкого списка. B статье о кровавом муже в Соловецком к словам „тому платити 50 коунъ" (29) добавлено „за сию раноу". B статье об уставе Владимира Мономаха после слов: „Олгова моужа" добавлено „и сии

1 Новгородская летопись по Синодальному харатейному списку, СПб., 1888, стр. 432.

2 B академическом издании проводится мысль о древнем характере текста Соло­вецкого списка, но экскурс об этом (стр. 296) имеет несколько необоснованный ха­рактер, ибо никаких подтверждений своей мысли издатель Археографического списка {H. Ф. Лавров) не приводит.

оуставъ положиша о рѣзах" (53). Еще ниже в статье о купце слова „но како начнет мочи от лѣта платити, тако платить" изложены таким обра­зом: „но како начнеть себѣ омогатися и от лѣта за лѣто тако да платить" ,(54). Заголовок Археографического списка „а се долзи" в Соловецком расширен в слова: „а сии сказ о долгах комуждо есть" (55). B статье о закупе в Соловецком вместо термина „закупъ" написано „закупныи" (56). B статье о холопе, ударившем свободного, вместо слов „а любо тако же 2 гривнѣ, а любо взяти гривна за соромъ" читаем „а любо бити розвязавъ или пакы взяти гривна за соромоту свою" (65). B статье о поисках татя по следу вместо слов „или на поути" в Соловецком списке читаем „или есть инакии поуть" (77). B статье „о гумнѣ" в Соловецком списке вся фраза „то на потокъ, на грабежь домъ его" переправлена на выражение: „то онъ на потокъ, а домъ его на грабежь" (83). После статьи о желез­ном в Соловецком списке, как и в Пушкинском, находим особую статью „о конѣ". Вместо заголовка „о женѣ" в Соловецком написано „о убиении женьстѣм" (88). B статье о беззаднице вместо слов „кто и имъ ближнии боудоуть" написано „или кто будеть у них ближнии родоу" (99). B статье „о холопстве" в фразе „посадникъ не вѣдалъ его" слово „вѣдалъ" заме­нено „выдалъ" (114). Наконец, после статьи „о безчестии", присоеди­ненной в Археографическом изводе к тексту Правды, в Соловецком списке добавлена еще статья: „О ковании мужем".

Bce изложенные выше добавления являются особенностью только Соловецкого списка. Перед нами особая переработка текста Простран­ной Правды, в основе которой лежал текст, близкий к Археографиче­скому списку. Составитель Соловецкого списка дополнил текст Правды некоторыми ссылками исторического характера, впрочем не всегда удач­ными, и целым рядом пояснений, а также переставил в тексте Правды отдельные фразы. Ho этим работа составителя Соловецкого списка не ограничилась. Он дал новое заглавие памятнику („А се сказ Руской Правдѣ"), разбив его на две части делением на статьи. Первый счет статей начинается с начала памятника с цифры 1 и доведен до устава Владимира Мономаха, оканчиваясь 29 статьей „о мѣсячномъ рѣзоу". Второй счет начинается с устава Владимира и, как указано было выше, распространен далее на Закон Судный людем. Таким образом, Закон Судный людем был объединен с уставом Мономаха в один памятник.

Ho, кроме различного рода позднейших дополнений, текст Соловец­кого списка обнаруживает и большую полноіу по сравнению со списками Археографического извода, восполняя довольно многочисленные пропуски в тексте списков этого извода. Большая полнота Соловецкого списка может быть объяснена предположением, что он был дополнен по другим спискам Правды. Однако это предположение должно быть отвергнуто, так как почти все чтения Соловецкого списка (кроме указанных редактор­ских изменений) находят себе аналогию в Пушкинском списке и в Архео­графическом изводе. Соловецкий список стоит как бы посредине между этими списками.

B ряде случаев Соловецкий список обнаруживает большую близость к Пушкинскому изводу, чем к Археографическому. Приведем несколько примеров. B статье об убойстве в Соловецком списке, как и в Пушкин­ском, читаем: „по вервинк" (вАрхеографическом изводе „по верви нынк"). B Соловецком, как и в Пушкинском, в статье об уроках скоту читаем слова „а за коровье млеко 6 ногатъ", пропущенные в Археографическом извэде. B Соловецком, как и в Пушкинском, в статье о борти находим слова „или межныи то 12 гривнѣ продажи", которых нет в списках Археографического извода. B статье о перевесах в Соловецком, как и в Пушкинском, читаем слова, пропущенные в Археографическом изводе „а за куря 9 кунъ, за лебедь 30 кунъ". B Соловецком списке,

как и в Пушкинском, в статье о холопстве находим слова, отсутствующие в Археографическом изводе: „а ногатоу дасть предъ самымъ холопомъ послоуха поставить”. Наконец, в Соловецком списке имеется статья о коне, являющаяся исключительной особенностью Пушкинского списка.. Однако в тексте этой статьи в Соловецком списке имеются некоторые отличия от Пушкинского. Так, вместо слова „осподарю” написано „государю”. Кроме того, начало статьи изложено более непонятно, чем в Пушкинском списке, с пропуском слова „конь” („А кто коупить княжь, бояринъ или коупець”).

Bce сказанное выше убеждает в том, что близость Соловецкого списка к Пушкинскому объясняется их происхождением от общего источника, сходного с Пушкинским списком. Ho тем не менее в ряде мест приходится отмечать большую близость Соловецкого списка к Археографическому изводу, чем к Пушкинскому. B этом смысле особенно показательны те пропуски в тексте, которые являются одина­ковыми для Соловецкого списка и Археографического извода. B статье „аще станеть въ разбои” (7) пропущена целая фраза (после слов- „съ женою и съ дѣтми”): „на потокъ и на разграбленье. Аже кто не вложи” (7). B статье о купцѣ в Археографическом изводе и Соло­вецком списке пропущен конец: „своя имъ воля” (54). B статье

о безадници (99) в Археографическом изводе и Соловецком списке пропущены слова „тому собѣ, а истыи товаръ воротитьимъ”.

Составитель Соловецкого списка имел под руками текст Правды,, в котором уже имелась дополнительная статья „о конѣ”, но еще отсут­ствовали некоторые особенности Пушкинского списка. Этот текст был подвергнут дальнейшей переработке и вставкам, а в конце Правды была, добавлена новая статья „о ковании мужем”. Последняя, как и другие вставки в тексте, относится к позднему времени и возникла, повидимому, уже в XV веке. B этом смысле особенно характерны такие выражения, как „взяти гривна за соромоту свою”. Эта фраза приближает нас к понятиям о бесчестии в Московском государстве.

Переделка Пространной Правды, сохранившаяся в Соловецком списке,, ставила себе задачей осмысление древнего текста и некоторые его> поновления. Переработка, по всей видимости, была сделана в Новгороде или в его пределах. B этом смысле очень показательна фраза о выдаче холопа: „посадникъ не выдалъ его”. Специфическое понятие „выдачи” людей посадником ВеликогоНовгороданередковстречается в Новгород­ских грамотах XIV—XV века. Язык поправок к тексту Правды, сделанных в Соловецком списке, заставляет предполагать, что поправки были сделаны в довольно позднюю эпоху. Соловецкий список пользуется заимствованиями из родословий, которые, как указано было выше, вошли в сборник Археографического типа в редакциях 30-х годов XV века. Поэтому возникновение особенностей Соловецкого списка следует отнести ко второй половине XV века, когда в Новгороде возник особый интерес к Русской Правде в связи с притязаниями великих князей на полное господство в Новгороде.

Сличение Археографического списка с Пушкинским и Соловецким списками позволяет сделать вывод об их общем протографе, который, несомненно, был уже дефектным. Этим объясняется наличие одинаковых пропусков текста в Пушкинском списке и Археографическом изводе (к которому относится и Соловецкий список). Такой пропуск мы находим в Пушкинском списке и в Археографическом изводе в статье о ремеслен­никах, в которой пропущены слова, имеющиеся в Троицком и в других списках: „а за смердии холопъ 5 гривенъ, а за робу 6 гривенъ, а за кормилца 12, такоже” (T 11—12). Вследствие этого пропуска статья о ремесленниках приняла в Пушкинском списке следующий вид: „А се

о ремественичи: за ремественика и за ремественичи, то 12 гривнѣ, и за кормилицю, хотя будеть холопъ, буди роба" (15). Это место, несомненно* было уже испорчено в протографе Пушкинского списка и Археографи­ческого извода, что доказывается особенностями текста в Археографи­ческом изводе, где читаем: „А за ремественика и за ремественицоу* то 12 гривнѣ, и за кормилицу, хотя снидеть холопъ или роба" (17). Пропуск целой статьи о смердьем холопе мог бы быть объяснен сознательной работой редактора протографа Пушкинского списка, но чем объяснить пропуск слов о кормильце? Ведь редактор оставил в непри­косновенности следующую за этим фразу о кормилице. Повидимому, в данном случае мы имеем дело с обычной небрежностью писца, которая зависела от повторения цифры 12 на различных строках. Это предполо­жение подтверждается Соловецким списком, где эта же статья изложена так: „А за ремественика и за ремественицю, то 12 гривнѣ, а за смердии холоп 5 гривенъ, а за кормилца 12 гривенъ, тако же и за кормилицу* хотя си боудеть холопъ или роба" (стр. 301). Таким образом, и в более исправном тексте Соловецкого списка обнаруживается пропуск слов „а за робу б гривенъ".

Пропуски в тексте Пушкинского и Археографического изводов могут быть объяснены только дефектностью их общего протографа, так как у нас нет никаких оснований думать, что редактор этого протографа стал бы сознательно устранять из текста Пространной Правды слова о смердьем холопе, оставляя нетронутым остальной текст статьи.

Дефектностью общего протографа Пушкинского и Археографического изводов объясняется ряд особенностей текста Правды в этих изводах* Так, в статье о убийстве(З) в Троицком и в других списках читаем „а головника не ищють". B Пушкинском в этом месте находим слово „боевника", а в Археографическом и Соловецком „оубоиника". Повиди­мому, это место было испорчено уже в протографе Пушкинского списка и Археографического извода. Можно было разобрать конец слова („ника"), и мало разборчиво было написано начало того же слова. Между тем в заголовке статьиуже в протографе всех трехизводов стояло „о убойствѣ", как это показывают все списки. И в данном случае нет никакой возмож- ностиговорить о сознательной работе редактора, таккакслово „головникъ" оставлено в Пушкинском, Соловецком и Археографическом изводах в следующей же строке.

Дефектность протографа Пушкинского и Археографического изводов обнаруживается и далее. B статье о поклепной вире в Троицком списке читаем: „то ти выведуть виру" (18). B Пушкинском списке здесь стоит непонятное „то ти идуть виру", в Археографическом и Соловецком: не менее непонятное — „то им имуть вѣроу". Слово „идуть" могло произойти из испорченного „выведуть" путем пропуска малоразборчивых букв. Непонятный и испорченный термин „идуть виру" был заменен в Археографическом и Соловецком такими же испорченными, но более ясными словами „имуть вѣроу". Следы дефектности текста протографа изучаемых изводов находим и далее. Так, в Троицком спиСке в той же статье читаем: „а по костехъ и по мертвеци не платитьверви". Пушкинский список дает близкий к Троицкому, но уже испорченный текст: „а в костех и по мертвецк не плати верви". Археографический извод дает здесь чтение: „а на костехъ и по мертвымъ не плакати верви". B общем же протографе Пушкинского списка и Археографического извода надо предполагать дефектность слов „по" и „платити".

B статье о свержении виры в Троицком списке читаем: „оже не будеть лиця“(21). B изучаемых изводах вместо слова „лиця" находим „истьця". Замена слова „лица" другим („истьца")можетбытьобъяснена неразбор­чивостью протографа, где неясным оставался первый слог зтого слова.

11*

B статье о закупе в Троицком списке находим термин „ролеиньщ закупъ” (57), в Пушкинском вместо „ролеиныи” читаем „родньщ”, в Археографическом изводе — „розныи”. Испорченный текст в Пушкинском списке и в Археографическом изводе, вероятнее всего, произошел от неясного написания „рольиныи”, плохо разобранного переписчиком. Пример подобного непонимания текста переписчиком Археографического извода находим ниже, где читаем: „знамениемъ же ловлено”, тогда как в Троицком списке стоит: „знамение, им же ловлено”, как и в Пушкинском. Таким образом, слово „им” соединилось со словом „знамение”.

Ho на ряду с чтениями, обнаруживающими дефектность их общего протографа, Пушкинский список и Археографический извод обнаруживают в некоторых случаях черты большей исправности текста, чем в списках Правды, помещенных в Кормчих иМерилах Праведных и рассмотренных ранее. Это выясняется из рассмотрения следующих мест в тексте Пространной Правды. B статье о поклепнойвире(17) в Троицком списке читаем о количестве послухов: „или инъ кто тогда”. Непонятное „тогда” в изучаемых изводах заменено фразой „или инъ кто, то два”, причем слово „два” в Археографическом списке написано цифрой (стр. 302 и 283). B статье об испытании железом в Троицком списке читаем „а истьця начнеть головою клепати“(21). B Пушкинском и в Археогра­фическом вместо слова „истьця” написано „истець”, что более соответ- ствуетобщему смыслу статьи. B статье о нанесении увечья(27) в Троицком списке находим фразу: „или око, или не оутнеть". Отрицание „не” придает фразе неясность, так как из текста Правды можно сделать вывод, что ответчик платит „полувирье” в том случае, когда он причинит увечье (отсечет руку или ногу, выколет око) и когда он не причинит никакого вреда („не оутнеть”). B Пушкинском и Археографическом изводе слова „или не оутнеть” заменены фразоЙ „или носъ оутнеть” (стр. 283 и 302).

B конце статьи о познании челяди (см. T 38) в Пушкинском списке и в Археографическом изводе читаем слова, пропущенные в других списках Правды: („или оуведше”).

C особенной четкостью большая исправность предполагаемого про­тографа, по сравнению с Троицким и другими списками, выступает в статье о холопствѣ.

ТРОИЦКИЙ

Аже кто кренетъ чюжь Xолопъ не відая, то пер­вому господину холопъ no- няти, а оному куны имати, pomi ходивхие, яко не відая есмь купилъ; господину же и товаръ, а не лишатися его (117)

ПУШКИНСКИЙ

Аже кто купить чюжь холопъ не відая, то пер­вому господину холопъ пояти, а оному куны има­тиу pomi ходившву яко не відая есми купилъ. Вѣдая ли будеть купилъ, то кунъ ему лиху быти. Аже холопъ бѣгая будеть добудеть то­вара, то господину долгъ, господину же и товаръ, а не лишитися его . (стр. 291—292)

АРХЕОГРАФИЧЕСКИЙ

Аще кто коупить чюжь холопъ не вЬдаа, то первому господиноу поняти Xолопъ, а ономоу коуны имати ходиеще роті, како не відаа коу- пилъ есмъ; відаа ли бо­удеть коупилъ, то коунъ емоу лишеноу бытгс. Ащо холопъ б&гаа добоудеть товара, то господиноу же и долг, господиноу и то- варЪу а не лишитися его

(стр. 315)

Таким образом, протограф Пушкинского списка и Археографического извода, как мы видим, отличается в некоторых случаях большей исправ­ностью текста по сравнению с Троицким и другими списками, помещен­ными в Кормчих и Мериле Праведном.

Отсюда вытекает, что протограф Пушкинского списка и Археографи­ческого извода является особой ветвью Пространной Правды, возникшей

независимо от Троицкого и других списков Правды, помещенных в Кормчих и в Мериле Праведном. Эта вторая ветвь Пространной Правды нмела свою длительную историю, конечные этапы которой отражены в Пушкинском и Соловецком списках и в Археографическом изводе с их особенностями. Ho уже протограф всех указанных списков обладал целым рядом особенностей, которые не могут быть возведены к перво­начальному оригиналу Пространной Правды и являются позднейшими наслоениями. Такие наслоения могут быть обнаружены путем сличения Пушкинского списка и Археографического извода с Троицким и другими списками Правды, помещенными в Кормчих и в Мериле Праведном. Общие отличия указанных списков от Троицкого и родственных ему изводов будут являться отличиями от общего протографа. При этом возникает вопрос о происхождении этих отличий, так как признание протографа Пушкинского списка и Археографического извода особой ветвью Пространной Правды принципиально допускает большую древность отдельных чтениЙ восстановляемого протографа по сравнению с Троицким и другими списками, помещенными в Кормчих и Мериле Праведном.

Главнейшие особенности Пушкинского списка и Археографического извода следующие.

B первой же статье Пространной Правды вместо „русинъ" (см., Tp. 1) в Пушкинском(І) списке и в Археографическом изводе находим „горо- жанинъ". Если принять во внимание, что слово „русинъ" встречается уже в Краткой Правде и противополагается „словенину", то чтение прото­графа Пушкинского списка и Археографического извода должно быть признано новообразованием. Происхождение термина „горожанин" пред­положительно может быть объяснено следующим. Редактор протографа Пушкинского списка и Археографического извода жил уже в эпоху, когда понятия „русин" и „словенин" стали однозначащими, поэтому он заменил его более обобщающим понятием „горожанинъ", противоположным „словенину", старому обозначению жителей Новгородской земли. B этом случае мы должны были бы опять признать, что протограф Пушкинского списка и Археографического извода возник в Новгороде.1

Позднейшее изменение текста заметно в чтении протографа Пушкин­ского списка и Археографического извода о вирных поконах. Слова „при Ярославѣ" (ср. T 9) заменены выражением „по Ярославі"(9). Предлог „по", заменивший выражение „при" является несомненной поправкой позднейшего времени (см. Краткую Правду).

Таким же новообразованием представляется слово „забой"(58), заме­няющее в протографе Пушкинского списка и Археографического извода термин „хлѣвъ".

Больше интереса вызывает любопытное изменение текста, наблюдаемое в протографе Пушкинского списка и Археографического извода в статьях об убийстве. Термин „дикая вира" заменен в нем словами „дикая вина" (Пушк. „ли в дикую вину"(5). 0 том, что в данном случае мы имеем дело не с простой опиской, а с сознательной поправкой, говорит употребление того же термина „вина" как в Пушкинском списке, так и в Археографическом изводе и далее. Вместо слов Троицкого списка „в дикую вѣру" в протографе указанных изводов читаем „в дикую вину и виру" (8). Таким образом, термин „вина" является особенностью протографа Пушкинского списка и Археографического извода. Слово „вина", как упоминалось выше, встречается в новгородских памятниках. Это является еще одним указанием на то, что протограф Пушкинского и Археографического изводов возник в Новгороде.

1 Может быть, составитель протографа Пушкинского списка и Археографического извода производил слово „русинъ" от названия города Русы в новгородских пределах или связывал его с названием улицы Пруссы в самом Новгороде.

Некоторые черты этого протографа указывают на то, что в нем уже были заметны .особенности новгородского говора, в частности мена „ч“ на „ц“ и обратно. Этой особенностью объясняется появление следующих чтений Пушкинского списка и Археографического извода. B статье о нанесении увечьямечомвТроицкомсписке читаем „же лѣчебное"(30). B Пушкинском списке в этом месте поставлено „оже личе", в Архео­графическом „оже лѣцебное", в Соловецком „оже лицебное". Таким образом, как Пушкинский список, так и списки Археографического извода отразили на себе новгородские особенности их общего протографа. Происхождение варианта Пушкинского списка „оже личе" становится понятным только при том условии, если признать, что в его протографе вместо слова „лѣчебное" уже читалось „личебное".

Время образования общего протографа Пушкинского списка и Архео­графического извода может быть определено только условно. Пушкинский список, как известно, восходит к концу XIV века, но он не является источником ни Соловецкого списка, ни Археографического извода. Следовательно, общий протограф всех изучаемых изводов возник ранее конца XIV века. Ho возникновение его можно отнести к еще более раннему времени, может быть к XIII веку. Этот предполагаемый прото­граф положил в свою основу еще более ранний список, отличавшийся, как мы видели, в некоторых случаях большей исправностью, чем тот текст, который был внесен в конце XIII века в Кормчие и Мерило Праведное. Кроме того, первоначальный протограф Пушкинского списка и Археографического извода был уже включен в юридический сборник второй половины XIII века. Следовательно, к этому времени относится составление этого протографа, несомненно, в Новгороде.

Сопоставление списков обоих рассмотренных ветвей Русской Правды позволяет говорить об их общем происхождении от одного общего протографа- Древнейшие списки и изводы (Синодальный, Троицкий, протограф Новгородско-Софийского извода, протограф Пушкинского и Археографического изводов) носят черты новгородского правописания. Это до некоторой степени позволяет сделать вывод о новгород­ском происхождении Пространной Правды. Ho прежде чем перейти к изу­чению этого протографа, необходимо рассмотреть особый вид Про­странной Правды, который теснейшим образом по происхождению свяІан со второй, только что рассмотренной ветвью, но имеет и некоторые любопытные особенности.

ГЛАВА 79