§ 2. Вопрос о составе статей протографа II— V редакций

В результате анализа списков II — V редакций не­трудно притти к заключению, что ни один из дошедших до нас списков не может быть признан протографом этих редакций. Вместе с тем нельзя настаивать и на особой непосредственной близости какого-либо списка к этому протографу.

1 М- Н. Тихомиров, Исследование, стр. 229.

169

как в ее составе находится материал, который не имеет отношения к тексту Русской Правды: статьи о при­плоде скота и урожае хлеба, Устав Ярослава о мостех и некоторые позднейшие русские статьи. А главное в III редакции, как и в Синодальном списке, Устав Яро­слава и Устав Владимира Всеволодовича объединены в единое литературное целое. IV редакция, состоящая из двух списков: Троицкого IV и Пушкинского, также достаточно удалена от протографа II — V редакций, благодаря наличию особого предисловия к Русской Правде и дополнительным статьям.

V редакция, которая представляет соединение двух памятников: Русской Правды и Закона Судного лю­дей, тем более не может быть признана ближайшей к протографу II—V редакций.

Но если поставить вопрос, какая же редакция яв­ляется наиболее близкой к протографу, то при­дется указать вместе с большинством исследователей на II редакцию, а среди списков этой редакции — на Троицкий I список.

Если в этом вопросе почти нет разногласий, то зато имеются две группы исследователей, которые по-раз­ному подходят к вопросу об источниках или,вернее, о составе II — V редакций — так называемой Простран­ной Правды.

Как видно из историографического обзора, уже дав­но идет борьба между двумя группами исследователей. Так, Болтин, Тобин, Ланге, Калачов настаивали на том, что Пространная Правда состоит из двух частей — Правды, составленной до Владимира Мономаха (не­которые называли ее Изиславовой Правдой), и Правды, принадлежащей Владимиру Мономаху. Распростра­нение теории о неофициальном происхождении Рус­ской Правды среди буржуазных исследователей вто­рой половины XIX в., способствовало тому, что вопрос о двух самостоятельных частях Пространной Правды был снят. Считалось признаком дурного ака­демического тона, когда этот вопрос вообще ста­вился.

М. Н. Тихомиров, который в своем крупном ис­следовании должен был весьма подробно разобраться

170

во всех теориях происхождения Правды и в том числе и Пространной Правды, ограничился голословными опровержениями взглядов Болтина, Тобина и Ланге. Так, касаясь мнения Тобина, М. Н. Тихомиров пишет: с торговлей (стр. 99). Иму­щество заключается в доме, челяди и товаре. Но то­вар — не просто имущество, заранее уже мыслится, что им можно «нригостить» и «срезить». Следовательно, перед нами дом богатого человека, вернее всего купца или боярина, связанного с торговлей» '.

Читатель после этого не в состоянии разобраться, чьи же интересы стремились защитить составители: князя и его ближайшего окружения, или церковных кругов, или купцов, или бояр, связанных с торговлей? А ведь интересы каждой из этих групп были различны: различие должна быть и регламентация этих интере­сов в законодательном памятнике.

Не можем мы принять и положения М. Н. Тихо­мирова о времени и месте происхождения Простран­ной Правды. По его мнению, время появления Про­странной Правды с наибольшей достоверностью может быть датировано с точностью до полутора столетий (1125 г.— кончина Владимира Мономаха, Устав кото­рого был использован составителем, и 1280 г. — год появления Синодальной Новгородской Кормчей). По­сле этого М. Н. Тихомиров обращается к подробному рассмотрению Смоленского договора 1229 г.

Аргументы, которые при этом приводит М. Н. Ти­хомиров 2, являются совершенно неубедительными: 1) «Начало XIII в. было временем установления Нов­городской вольности». Князья еще пользовались в Новгороде большой властью, но значение их постепен­но падало. К этой эпохе относится ряд летописных свидетельств о существовании в Новгороде каких-то уставов «старых» или «передних князей». Под 1228 г. летопись пишет уже прямо «о грамотах Ярославлих».

1 М. Н. Тихомиров, Исследование, стр. 230. > Та м ж е, стр. 225—226.

174

7*

175

2) Содержание этих грамот в известиях 1228—1229 гг. совершенно неясно. Известие 1228 г. рассказывает, что новгородцы послали к Ярославу со словами: «пое-ди к нам, забожницье отложи, судье по волости песла-ти»; «на всей воли нашей и на вьсех грамотах Ярослав-лих ты нашь князь». Ни откуда не видно, что вопрос о «забожничьем» и судьях в волостях оговаривался в грамотах Яросланлих. Это могло быть нововведением, которое требовало отмены. Если слово «забожничье» остается неясным, хотя речь, повидимому, идет о ка­кой-то новой пошлине, то посылка судей по волостям была явно связана с нарушением судебных прав нов­городцев. Следовательно, упоминание о грамотах Яро-славлих было в этом случае вполне уместно.

3) Представление о грамотах Ярослава, как о по­литических актах, установивших своего рода консти­туцию Новгорода, представляется явно натянутым. Говоря о грамотах Ярославлих, летописец имел в виду что-то определенное. М. Н. Тихомиров указывает, что имеются два памятника, связанные с именем Яро­слава: церковный устав Ярослава и Пространная Прав­да. Поскольку церковный Устав Ярослава явно fie имеет отношения к событиям, упомянутым в летописи под 1228—1229 гг., то можно полагать, что летописец имеет в виду именно Пространную Правду.

4) Появление Правды, повидимому, связано с круп­нейшими политическими событиями в Новгороде в 1209 г., а именно: с восстанием против Мирошкиничей.

М. Н. Тихомиров считает, что временем составления юридической компиляции, т. е. Пространной Правды, можно считать 1210—1215 гг.—время княжения в Новгороде знаменитого Мстислава Мстиславовича, любимого князя новгородцев.

Для того чтобы принять каждое из этих основных положений и всю совокупность предпосылок возник­новения Пространной Правды, необходимы серьез­ные доказательства. А между тем этих доказательств М. Н. Тихомиров не приводит.

Отсюда все эти предположения М. Н. Тихомирова о предпосылках возникновения Пространной Правды очень трудно принять.

Связь между нормами Смоленского договора 1229 г. и Пространной Правдой может быть признана естествен­ной даже и тогда, когда происхождение Пространной Правды мы отнесем и к началу XII в. Естественно, что в Смоленском договоре должна найти отражение си­стема русского уголовного права, которая стала оформ­ляться еще в первой половине XI в. Близость системы уголовных наказаний Смоленского договора к системе наказаний Пространной Правды вовсе не является свидетельством происхождения этой Правды прибли­зительно в одно и то же время. Нормы Пространной Правды — это нормы, в которых выразилось правовое развитие Руси за очень длительный промежуток време­ни (с IXв., а возможно и с VIII в. по XV в.), и, конечно, влияние норм этой Правды будет весьма продолжи­тельным. Известно, что многие нормы Русской Правды были положены в основу литовского права.

Нельзя согласиться с утверждением М. Н. Тихо­мирова и о том, что под грамотами Ярослава, о которых говорится в Новгородских летописях в на­чале XIII в., якобы следует понимать Русскую Правду и что составление Пространной Правды имело своей задачей подкрепить особые права новгородцев в от­ношении княжеской власти.

До сих пор историки, мало занимающиеся историей права или, точнее, историей уголовного права, не хотят понять, что уголовные и процессуальные нормы Рус­ской Правды вовсе не могут быть признаны в какой-то, даже малейшей, степени привилегией-льготой для ка­кой-то земли или области.

176

177

Новгородской земле пошло но пути установления единого наказания за преступления, совершаемые про­тив личности, о чем ярко свидетель­ствует Псковская Судная грамота. Исключительно наивно звучит для историка-юриста утверждение, что Пространная Правда, в которой ин­тересы феодальной знати особенно защищались, была составлена в целях борьбы с теми отношениями, кото­рые сложились при Мирошкииичах, т. с. в интересах широкой массы угнетенных Мирошкиничами и их аген­турой.

Совершенно нельзя согласиться с утверждением М. Н. Тихомирова о том, что временем возникновения компиляции, т. е. возникновения Пространной Правды можно считать 1210—1215 гг., — время княжения в Новгороде знаменитого Мстислава Мстиславича. Ка­кие данные подтверждают этот факт, М. Н. Тихомиров не указывает и указать не может. Их, конечно, нет.

Поскольку Пространной Правде, этой, по мнению М. Н. Тихомирова, юридической компиляции, соста­вленной при Мстиславе Мстиславиче, усвоено имя Яро­слава, то М. Н. Тихомиров, хочет он этого или не хочет, должен признать Пространную Правду, как он сделал и в отношении Краткой Правды, — подлогом. Выходит так, что история Русской Правды — история двух под­логов, совершенных в В. Новгороде!

Для того чтобы решиться на утверждение, что Про­странная Правда — это юридическая компиляция, подложно приписанная Ярославу Владимировичу, воз­никла в 1215 гг., М. Н. Тихомирову как-то надо было ответить на вопрос: а что же было в остальной части Руси? Неужели в Киеве или во Владимире и в Смолен­ске не было произведено никаких попыток создать ко­декс развивающегося русского феодального права? На эти вполне естественные вопросы М.

Наконец, считая, что в Смоленском договоре 1229 г. проводится та же система наказаний, что и в Новго­родской «юридической компиляции», М. Н. Тихомирову надо было показать, как же эта чисто Новгородская

компиляция сделалась действующим источником права в Смоленске?

Мы полагаем, что не могут быть приняты эти неар­гументированные и притом часто явно противоречивые гипотезы М. Н. Тихомирова о происхождении Про­странной Правды, т. е. в нашем понимании прото­графа II—V редакций Русской Правды.

Неудовлетворительное решение вопроса о прото­графе II—V редакций, данное М. Н. Тихомировым, при подходе к этому протографу («Пространной Правде»), как единому литературному целому, и отсутствие по этому вопросу других специальных исследований (со стороны других историков имеются только краткие высказывания, касающиеся времени и места составле­ния, которые нами были приведены в историографи­ческом обзоре) побуждает нас обсудить вопрос о прото­графе II—V редакций, как памятнике, в котором были механически объединены две совершенно самостоятель­ные и притом возникшие в разное время части, т. е. те взгляды, которые защищались Болтиным, Тобиным, Ланге и Калачовым.

Коснемся прежде всего тех возражений, которые были выдвинуты против этого взгляда отдельными исследователями.

I) Карамзин выдвигает то возражение, что в «мни­мом Уставе Владимировом» имеется ссылка на Яро­слава (в статье о холопе, ударившем свободного мужа).

Следовательно, в Уставе, принадлежащем Влади­миру Мономаху, не все принадлежит этому князю.

Но этот довод носит формальный характер. В Уставе Владимира Мономаха, хотя и говорится о постановлении Ярослава, но одновременно упоминается и об его отмене сыновьями Ярослава. «А се аже холоп ударить свободна мужа, а убежить в хором, а господин его не выдаст, то платити за на господину 12 гривен, а затем аче и кде налезть ударенной ть своего истця, кто его ударил, то Ярослав был уставил убити и, н о сынове его но о т ц и у ставима на к у н ы, любо бит и и развязав ш и, л ю б о н и в з я т и гривна к у н з а сор о м>>.

178

179

Гак как эта новелла не пошла в первую часть Про­странной Правды (так называемый Устав Ярослава Владимировича), то Владимир решил включить ее в свой Устав, поскольку он вообще очень много за­нимался в этом Уставе правовым положением холопов, игравших п это время (XII в.) очень крупную роль в феодальном хозяйстве и постепенно превращавшихся в крепостное крестьянство. В Уставе Владимира Мо­номаха мы наблюдаем вообще воспроизведение преж­них норм с указанием о последующей их отмене или изменении или даже подтверждение старых норм. Элементы кодификации, вообще, не чужды Уставу князя Владимира Мономаха (см. ст. о муке смерда и огнищанина, о краже птиц и т. д.).

2) Перейдем теперь к оценке доводов В. И. Сергее­вича. Полемизируя с Калачовым, который, как было указано, в качестве довода о существовании двух са­мостоятельных и разновременно составленных частей Пространной Правды, указывал на украшение кино­варью или перенос на новую страницу начала новой главы. Сергеевич говорит, что это ничего не доказы­вает, тем более, что в конце второй «лавы в некоторых списках сказано: «До еде слово и Правде Русской», следовательно, и эти переписчики считали обе главы Правды одним памятником1.

Для того чтобы этот довод Сергеевича мог иметь серьезное значение, ему надо доказать, что украшение киноварью или перенос на новую страницу начала новой главы является или чисто случайным явлением при переписке Пространной Правды или этого не на­блюдалось в древнейших списках. Сергеевич этого не установил и установить не мог, поскольку в его рас­поряжении не было нужных данных. Тот же факт, что переписчики заканчивали Русскую Правду словами «До еде слово и Правде Русской» вовсе не означает, что он тем самым считал обе главы Правды одним па­мятником. Да ведь и Калачов и другие сторонники взгляда на «Пространную Правду», как на юридиче­ский сборник, механически объединяющий его две

самостоятельные части, не отрицали того, что и первая часть и вторая часть это — «Русская Правда».

3) «Думать, что первоначально возникла не одна Пространная Правда, а два разных памятника и под разными заглавиями, не допускает и самое содержа­ние «Правды»,— говорит далее Сергеевич. «Во второй се половине, следующей за Уставом Владимира, мы встречаем целый ряд статей, которые входили уже в древнейшую Правду XI в. Трудно объяснить, почему потом их понадобилось внести в Устав Владимира, а не в Русскую Правду, которая существовала ранее

этого устава»1.

Но это недоумение Сергеевича легко объяснимо при предположении, что «Устав Владимира Мопомаха» являлся сборником, дополняющим «Устав князя Яро­слава». Поэтому, а «Устав Владимира .Мономаха» вно­сили все статьи, содержавшиеся в Краткой (Древней­шей) Правде, которые почему-либо были пропущены в «Уставе Ярослава Владимирича». Ведь смысл по­явления и «Устава Ярослава» и «Устава Владимира Мономаха» заключался в том, чтобы развить нормы слагавшегося русского феодального права со времени Правды Ярослава.

Словом, аргументация Сергеевича является, как мы видим, совершенно неубедительной.

Наоборот, изучение рукописной традиции позво­ляет нам доказать правильность мнения о том, что протограф II—V редакций Русской Правды состоял из двух частей — «Устава Ярослава» («Суд Ярославль Володимерича») и «Устава Владимира Всеволодовича».

Мы можем привести ряд следующих доказательств в пользу правильности этого взгляда.

1. Прежде всего необходимо учесть, что древней­ший список II редакции находился, как мы это устано­вили, в сборнике Мерило Праведное, откуда он был взят составителями Кормчих. В сборник Мерило Пра­ведное Русская Правда вошла в составе Сборника 30 глав, причем Устав Ярослава составлял гл. 28-ю. а Устав Владимира — гл. 29-ю. Эта особая нумера-

'В. И. С е р г е е в и ч, Лекции и исследования, стр. 00.

180

1 В. II. С en г l- е и и ч.. Лекции и исследования, стр. 0(3.

is/

ция иногда усваивалась двум частям Пространной Правды даже и тогда, когда она входила уже в состав Кормчей, т. е. когда переписчики должны давно забыть, что Устав Ярослава и Устав Владимира составляли каждый особое литературное целое в Мериле Праведном.

Например в Кормчих Новгород ско-Софийского вида Устав Ярослава написан под главой 90, а Устав Владимира («А се уставил Володимер Князь») под гла­вой 91 (так было в Соловецком II, Архивском I, Егоровском I, Царского I и др.).

Во многих рукописях Устав Владимира Мономаха из прочих частей Русской Правды выделялся путем написания заглавия вязью и притом такой же вязью, как и заголовки Устава Ярослава («Суд Ярославль Володимерича»). Что русские книжники и составители Кормчих сознавали, что Устав Ярослава и Устав Вла­димира Мономаха ранее представляли два разных юри­дических памятника, которые только впоследствии механически объединились, очень хорошо обнаружи­вается при изучении состава так называемой Году-новской Кормчей XVI в., где Русская Правда была разделена на два памятника, причем текст первого был списан в другом месте, нежели текст второго.

Очень характерно, что в Годуновской Кормчей (Годуновский II список) Устав Владимира Всеволо­довича написан ранее, нежели «Устав Ярославль Вла-димерича». Первый памятник под главой 126 помещен на лл. 468—472, а второй под главой 151 на лл. 504—507.

Наряду с так называемой Годуновской Кормчей подобное разъединение двух частей Русской Правды мы наблюдаем и в Киево-Печерском II списке, где Ус­тав Владимира был написан также ранее, нежели дру­гой список Русской Правды. Так, Устав Владимира был помещен на лл. 650 об. — 655 об., а Устав Яро­слава на лл. 692—700.

Имелись Кормчие, в которые помещался текст только одного Устава. Такой Кормчей является Кор­мчая ИМ, собрания Барсова № 155.

Далее, до нас дошли следы сборников, в которых Устав Владимира составлял первую статью. Устава

182

Ярослава в этих сборниках не было. Следы подоб­ного сборника сохранились в Кормчей 1493 г. ПБ. Соловецкого собрания. Здесь, с одной стороны, был воспроизведен Устав великого князя Ярослава, имев­ший свою нумерацию (29 глав), а. с другой сто­роны, сборник, названный в свое время нами Сборником 105 глав, первой статьей которого был Устав князя Вла­димира, а последней «Устав великого князя Яросла­ва о мостех».

Имеются рукописи, в которых Устав Ярослава от­делялся от Устава Владимира Всеволодовича пустыми страницами. Так, в Троицком I списке Устав Владимира Всеволодовича начинался не на 337 листе, как можно было ожидать, а через лист — на л. 338.

Одним из свидетельств раздельного существования Устава Ярослава и Устава Владимира являются списки III редакции (так называемый Карамзинский список). Как известно, перед началом статей, входивших в состав Устава Владимира Всеволодовича, там имеется при­писка об исчислении прибылей от скота и посева. Как было указано, некоторые исследователи усвоили этой приписке название «статьи о резах». хотя ни о каких резах ни в заглавиях этих статей, ни в их тексте ни­чего не говорится. Несомненно, эта приписка не имеет никакого отношения к тексту Русской Правды и, в частности, к той статье Устава Ярослава, к которой она примыкает. Мы считаем, что наличие этой приписки можно объяснить только тем, что некий досужий ма­тематик того времени воспользовался неисписанными листами в рукописи, содержавшей только так называе­мый Устав Ярослава, т. е. первую часть Пространной Правды, и написал на них свои математические уп­ражнения. Этим еще раз подтверждается факт существо­вания рукописей, содержавших только один Устав

Ярослава.

2. Вторым моментом, указывающим на существова­ние Устава Ярослава и Устава Владимира как отдель­ных литературных целых, — разное содержание этих двух памятников. В то время как Устав князя Ярослава содержит главным образом нормы уголовного или уго­ловно-процессуального характера, в Уставе Владимира

183

Мономаха очень много материала, относящегося к той области права, которую условно можно назвать граж­данским правом (статья об ограничении взимания ре-зов, статья о «банкротстве», статья о закупах, статьи о наследстве, опеке, статьи о холопах и т. д.).

Из общего количества 51 статьи Устава Ярослава только пять статей касались гражданского права. В Уставе же Владимира из общего числа 68 статей 32 статьи не относятся к уголовному или уголовно-про­цессуальному праву. Словом, нормы Устава Владимира Мономаха знаменуют тот отрезок времени в истории Киевского государства, когда необходимо было дать ответ на те общественно-экономические процессы, ко­торые там происходили в связи с дальнейшим углубле­нием феодальных отношений.

3. Далее о том, что мы имеем два разных памятника— Устав Ярослава й Устав Владимира — свидетельствует разный стиль этих частей Пространной Правды. В то время как для Устава Ярослава характерна короткая, отрывистая норма, в Уставе Владимира наблюдается подробная формулировка правовых норм. Очень часто выявляются при формулировке правовых норм дидак­тические элементы, которые характерны для «Поучения Владимира Мономаха» (например, «Но како начнеть от лета платити тако же платить, зане же пагуба от бога есть»; «аже господин бьеть закупа про дело, то без вины есть; биеть ли не смыся, пьян, а без вины, то, яко же в свободней платежь, тако же и в закупе»; «А кто па-кощами конь порежет»; «а истый товар воротить им, а прикуп ему себе, зане кормил и почаловался» и т. д.).

4. Сопоставление постановлений Устава Ярослава с Уставом Владимира Мономаха показывает, что во втором уставе отменялись постановления пер­вого. Если бы Устав Ярослава и Устав Владимира Мо­номаха входили в состав единого систематически состав­ленного кодекса, мы не могли наблюдать нахождения в этом кодексе двух разных постановлений. В частности, в Уставе Ярослава за убийство холопа устанавливается взыскание в 5 гривен, а в Уставе Владимира Мономаха взыскивался урок в пользу владельца и 12 гривен про-

дажи (в пользу князя). По Уставу Ярослава холопов князь продажей не казнит; их господин должен платить двойное вознаграждение пострадавшему «за обиду». По Уставу Владимира за кражу холопом коня его гос­подин платит две гривны пострадавшему, что противо­речит общей норме Устава Ярослава.

5. Имеет большое значение также тот факт, что вторая часть др< внейших списков называлась Уставом Владимира Моно. iaxa. Когда в Правде приводятся пос­тановления того 1 ли иного князя (Ярослава, Изяслава), то они не называется Уставом. Устав— это не отдель­ная статья и не отдельный комплекс статей, а закон­ченный юридический памятник (например, уставами назывались церковные Уставы Владимира. Ярослава,

Всеволода).

Все эти соображения доказывают нам, что протограф II—V редакций состоял из двух самостоятельных час­тей — Устава Ярослава и Устава Владимира Всеволо­довича, которые с течением времени, когда было уже совсем забыто их самостоятельное существование, были объединены, подобно тому, как с текстом Русской Прав­ды был объединен Устав князя Ярослава о мостех, за­тем даже значительная часть Закона Судного людем.

Устав Ярослава и Устав Владимира знаменуют очень важные моменты в развитии русского права и, в част­ности, в развитии текста Русской Правды.

184