Первый признак всякой правды есть искренность. Правда не боится света
Что прячется от света и скрывается в тайне, в том верно есть неправда. В этом признаке совесть каждого человека имеет лучшее средство для проверки каждой мысли, возникающей в душе его, каждого движения воли, каждого действия.
Есть мысли и движения, которые страшно осветить, потому что они не терпят света: но строгая совесть всюду стремится внести свет для того, что повсюду была правда или, по крайней мере, неправды было как можно менее. Чем сильнее это стремление, тем более приближается человек к тому согласию мысли с словом и действием, которого достижение составляет главную цель во внутреннем его развитии.Таково же должно быть и стремление совести общественной - правосудия. Если цель его действительно состоит в охранении правды, в исправлении и обличении неправды, в соблюдении закона, то оно не может, не должно опасаться света, и все действия его должны совершаться открыто, потому что обличение неправды во тьме не есть обличение, объявление правды в тайне не есть объявление. Итак, когда правосудие человеческое избирает для себя таинственные пути и тщательно скрывает их от общего ведения, это значит, что в путях правосудия есть кривизна, которую оно опасается обнаружить перед всеми. Но кривые пути не обеспечивают прямого достижения предположенной цели; для того чтоб исправить их, необходим свет, без которого невозможно ни ясное сознание недостатков, ни решительное их исправление. Вот почему судопроизводство закрытое, совершающееся под покровом канцелярской тайны, не допускающее объявления судебных действий, скрывающее свои приговоры от всеобщего ведения, не удовлетворяет целям правосудия. Стало быть достижение правды не вполне обеспечивается судебными действиями, если эти действия не терпят света. Иные возражают, что обнаружение зла соединено с некоторой опасностью, что несовершенства общественного организма могут быть исправляемы только постепенно и негласно, что есть язвы общественные, к которым следует прикасаться с осторожностью, которых не следует выставлять наружу; но эти возражения едва ли применимы к делу правосудия общественного.
Если формы его несовершенны, если действие его неверно и медленно, если на всяком шагу встречается в нем неправда материальная под ложным видом правды формальной, если господство мертвого обряда вытесняет из него живой дух правды законной, то чем же иным, как не отсутствием света, поддерживаются и развиваются все эти недостатки, и можно ли надеяться на исправление их, покуда не будет света и искренности в отправлении правосудия? Канцелярский образ Фемиды, совершающей свое дело с повязкой на глазах, давно уже перестал быть удовлетворительным символом правосудия. Суд, первая потребность гражданского общества, важнейшее дело общественной власти, дело правды, важное не для одних только тех лиц, которые непосредственно в нем участвуют, но и для всех граждан, - должен совершаться не во тьме, но открыто перед всеми.В первобытной жизни народов гласность была непременной и естественной принадлежностью судопроизводства, принадлежностью той бессознательной свободы, которой проникнуты были общественные отношения. Римские просторы творили суд открыто на публичной площади; судьи германских и славянских племен заседали и судили под открытым небом; даже двери византийских базилик, где совершался суд, не были еще заперты для народа. Не ранее XV-го или XVI-го столетия появляются на западе Европы закрытые суды с канцелярскими обрядностями: там они образовались под влиянием канонического права, нового следственного начала и новой формальной юриспруденции, сделавшейся исключительным достоянием особого, замкнутого в самом себе, сословия юристов, воспитанных на писаном римском праве. У нас, так же как на Западе, новый порядок установился около того же времени, незаметно, мало-помалу, без положительного законного предписания, вероятно под влиянием административной централизации, собиравшей воедино все части московского государства, и приказного начала, посредством которого она достигала своей цели. Таким образом сложилась и у нас мало-помалу нынешняя приказная форма закрытого суда.
Пробудившись в истекшем столетии, в нынешнем проявилось повсюду особенной силой стремление восстановить гласность судопроизводства и утвердить ее на новых началах, которых не касалось общественное сознание ни в древней, ни в средневековой жизни.
В настоящую минуту, кажется, не подлежит уже сомнению, что гласность принадлежит к необходимым условиям правильного судопроизводства*(466).Суд должен быть открытым прежде всего для самих тяжущихся. Для них ни в каком случае не должно быть безусловной канцелярской тайны. Долговременным канцелярским опытом, кажется давно уже доказано, что установление ненужных запрещений, не принося никому существенной пользы, вредит только существенным целям правосудия и ведет к разврату самих судей, и тяжущихся, установляя между ними искусственные ложные отношения. Со стороны тяжущегося очень естественно желание знать, в каком положении находится его дело, в чем состояло последнее судебное действие, что доказывает перед судом и чем ходатайствует его противник, как изложена та или другая бумага, которой придает он особенную важность и т.п. Столь же естественна была бы и со стороны судьи, или канцелярии, готовность удовлетворить этому желанию. Но если закон без нужды запрещает сообщать тяжущемуся потребное для него сведение, то закон становится сам поводом к нарушению ненужного запрещения, ибо не может ни погасить в тяжущемся естественного желания, ни убедить его в том, что удовлетворение этому естественному желанию есть действие преступное. Где должен быть свет по естественному порядку, там не следует искусственно уничтожать свет и установлять тайну, не следует для того именно, чтоб естественное желание света не было нарушением закона. Запрещение непременно будет нарушено, с вредом для нравственности общественной и для прямоты общественных отношений. Тяжущийся вынужден будет искать противозаконных средств для получения нужных сведений, соблазнять судью или чиновника к нарушению закона. С другой стороны последний, приучаясь мало-помалу входить в тайные сделки с просителем, запутываясь и сам во множестве запрещений и обрядностей, имеющих по первоначальной цели закона неодинаковое значение, привыкает истолковывать каждое запрещение в самом обширном смысле и делать просителям затруднения, даже там, где закон вовсе не установлял безусловного запрещения.
Понятно, что со введением словесного судопроизводства должна будет сама собой исчезнуть большая часть запрещений, которые составляют принадлежность письменного суда и приказной формы; но и всякая система словесного суда непременно должна удовлетворять необходимым условиям гласности. Условия эти требуют в особенности: чтобы судья входил в непосредственные сношения с одной стороной, по судебным действиям своим, не иначе как в присутствии другой стороны; чтобы каждый акт, каждое требование одной стороны были немедленно сообщаемы другой; чтобы каждая сторона имела право во всякое время требовать оказания актов и бумаг, заключающихся в деле; чтобы каждая сторона имела право присутствовать при допросе свидетелей и принимать в нем участие под надзором суда; чтобы доклад дела, если он требуется, не был тайной, но совершался в присутствии сторон и подлежал их возражениям. Вот главнее условия гласности, соблюдение коих необходимо для того, чтобы тяжущиеся могли сохранить прямые, открытые отношения к суду и полное к нему доверие.Но для того, чтобы соблюдение этих необходимых условий было вполне обеспечено, нужна еще иного рода гласность: для того, чтобы он не был тайной и для всего общества. Во-первых, суд есть дело общественное; следовательно, общество вправе интересоваться тем, что на нем происходит: тем живее этот интерес, чем крепче связь членов общества между собой, составляющая самую надежную опору общественного порядка; а потому общественная власть не может желать, чтобы каждый гражданин почитал важным для себя только личный интерес свой, оставаясь равнодушным к правам остальных граждан. В этом смысле судебный приговор есть достояние целого общества, а суд становится средством для развития в обществе правильных понятий о праве и для утверждения в каждом гражданине уважения к закону и сознания взаимных прав и обязанностей; чем доступнее становится для граждан понятие о праве, тем более одушевляется самое право жизненными началами народности. В закрытых судах развитие права совершается под влиянием одностороннего, схоластического или приказного взгляда, разобщаясь более и более с жизненной средой, из которой оно должно возникать и в которой должно действовать.
Во-вторых, как бы ни были судьи опытны и добросовестны в своем деле, они по свойству человеческой природы легко могут уклоняться от справедливости и нарушить меру, если дело свое совершают в тайне и не подлежат контролю общественного мнения. В самом лучшем судье может развиться мало-помалу чувство равнодушия, если единственно в себе самом должен он искать возбуждений и одобрений, поддерживающих живое участие в деле, невольно притупляемое привычкой: не у всякого найдется столько силы, чтоб он мог всегда сам поддерживать себя, не нуждаясь в участии целого общества. Кому близко известны обычаи закрытых судов, тот конечно, знает, как не трудно ревностному судье превратиться в равнодушного: к сожалению, многие судьи доходят до того, что без малейшего упрека совести занимаются чтением газет или дремлют во время заседания и, подписав поданные им бумаги, думают, что исполнили свою обязанность. Столь печальные, и к сожалению, столь известные всем явления делаются невозможными при открытом суде. Что делается в четырех стенах, без свидетелей, того нельзя уже дозволить себе в присутствии общества. Закрытый суд нередко принимает вид домашнего дела, которое обделывают между собой судьи с делопроизводителями: нет нужды распространяться о том, как унижается правосудие таким воззрением, или лучше сказать, такой привычкой, которую бессознательно приобретают приказные судьи, не думая даже о том, сколько в ней унизительного для звания судьи. Но в открытом и публичном заседании суд носит на себе характер достоинства и торжественности, с которым несовместны подобные привычки: каждый из судей прежде всего станет заботиться о том, чтобы унизить в лице своем достоинства судьи, а тяжущийся или адвокат в публичном заседании суда не всегда решится на такие речи, которые без всякого стыда изложил бы на бумаге: он позаботится тогда тщательнее взвесить и доказательства, и обвинения свои, потому что противник может публично обличить и устыдить его в неправде. Присутствие публики благодетельно действует и на адвокатов.
Только в присутствии общества, каждый адвокат получает действительное сознание лежащей на нем нравственной ответственности; ибо при закрытых стенах суда адвокат, еще более нежели судья, способен увлечься инстинктами лени и равнодушия к своему делу. Но под контролем общественного мнения, всякий употребит все силы для того, чтобы поддержать честь или утвердить свою репутацию, постарается сделать ясным и общедоступным свое изложение, строже проверить логическую крепость своих доводов. Только в публичном заседании может развиться талант адвоката; здесь только и тяжущиеся получают возможность ознакомиться с способностью того или другого адвоката, которому желают поручить свое дело.Гласность судебных заседаний имеет немало противников. Одно из главных возражений, повторяемых ими, состоит в том, что публичность не соответствует достоинству правосудия, превращая суд в публичное зрелище, на которое сходятся толпы людей праздных. Такое возражение возможно лишь со стороны тех, кто не знаком на самом деле ни с судебным делопроизводством в закрытых заседаниях, ни с порядком суда публичного. Кому известны по собственному опыту таинства, совершающиеся в канцеляриях и присутственных камерах, тот верно не станет доказывать, что приказный, закрытый обряд благоприятно действует на развитие судей и на поддержание достоинства, которое должно принадлежать суду. С другой стороны, всякий может удостовериться на опыте, что суд публичный не составляет пустого и праздного зрелища. Бывали отдельные случаи, когда достоинство публичного суда нарушалось неприличными демонстрациями со стороны зрителей, когда на суде разыгрывалась соблазнительная борьба партий; но эти случаи принадлежат к редким исключениям и никак не могут служить опровержением самого начала публичности: иначе следовало бы допустить, что всякое нарушение закона служит доказательством его негодности и неприменимости. Напротив, торжественность и достоинство публичного суда поражают всякого, кому случается присутствовать при заседаниях его: если это свидетель добросовестный, если он истинно желает притом пользы своему отечеству, то он не может не пожелать, чтобы и в родной стране его суд совершался с таким же достоинством, с таким же добросовестным вниманием судей и зрителей к ходу процесса. Судебная власть имеет все средства наблюдать за сохранением должного порядка на суде и в публике, и случайные уклонения от этого порядка тотчас же прекращаются, не оставляя за собой следа.
Не должно представлять себе однако же, что всякое заседание суда предполагает необходимо присутствие публики. Невозможно ожидать, чтобы по всякому делу, и самому незначительному, зала заседания наполнялась слушателями, потому что всякий занят собственными своими делами, и общий интерес в публике возбуждается лишь некоторыми процессами, вызывающими, по содержанию своему или по личности участвующих, особое любопытство; в большей части случаев зала заседания останется пустою. Но не в том состоит публичность заседания, чтобы всегда присутствовала при нем публика, а в том, чтобы всякий имел возможность быть свидетелем суда. Однако сознания этой возможности будет уже достаточно для того, чтобы и судьи, и тяжущиеся почитали открытым для всех все, что совершается на суде. Притом, усмотрению суда предоставляется обыкновенно устранять публичность заседания в тех случаях, в которых суд признает ее несовместной с требованиями общественной нравственности, или когда сами тяжущиеся во взаимному согласию пожелают судиться в закрытом заседании.
XIV