Сравнительно-исторический очерк уголовного наказания в Европе

В длинной цепи различных наказаний, тянущихся с незапамятных времен, мы видим те же исторические из­менения, какие происходят и во всех других явлениях человеческой жизни. Изменения эти также подчинены из­вестным законам и стоят в зависимости от общего чело­веческого прогресса, так как, по мере накопления опыта и знаний у людей, открывается возможность проникать глубже и глубже в причины человеческих бедствий и пре­ступлений и находить более действительные и разумные средства к их устранению.

Всматриваясь в историю наказаний, мы видим, что у каждого народа, по мере того, как он переживает разные эпохи исторического развития, характер и форма наказаний постепенно видоизменяются - каждое в отдельности нака­зание с течением времени преобразуется или решительно меняется. Это частные опыты изменений в сфере наказания, совершающиеся у отдельных народов, при разных условиях, служат показателями прогресса; сравнительное изучение существующих у разных народов наказаний поэтому яв­ляется в высшей степени полезным как для общего обмена знаниями, так и для руководства тех наций и народов, кото­рые переживают эпохи в применении своих наказаний, уже пережитые другими народами, ранее их развившимися.

Коснувшись в своих очерках проявления наказания в России и представивши его исторические опыты, мы желали бы сравнить его результаты с результатами его у других европейских народов, уследить в существующих родах наказания как сходственные черты, так и различия, свойственные местным особенностям, и на основании все­го этого дойти до некоторых обобщений, могущих служить уроками в нашем будущем при изменении самых форм на­казания и применения их в жизни.

Сравнивая основные наказания, входящие в кодек­сы европейских народов, мы находим их в большинстве сходными у всех наций: смертная казнь, телесное наказа­ние, клеймление, каторга, ссылка и тюрьма существовали повсюду. Следуя по одинаковой дороге, они переживают точно так же и одинаковые фазисы, хотя и не одновремен­но. Между прочим, нельзя не заметить, что повсюду в Ев­ропе совершается переход от более варварских и жестоких наказаний к менее мучительным и более человечным, что всюду замечается стремление к отмене многих наказаний позорящих, опечаливающих и вечных и к замене их на­казаниями исправительными и временными; немудрено заметить, что эта перемена особенно круто совершается с конца прошлого столетия: так, смертная казнь уменьша­ется и отменяется в большинстве преступлений по всей Европе, и ныне ей все менее и менее оставляется места в европейских кодексах. В Англии она значительно огра­ничена с начала нынешнего столетия, а кодексом 1861 г. оставлено для нее только два случая преступлений - убийство и измена (Criminal Law Consolidation Statutes 24, 25, Vict.), тогда как в 1765 г. английское законодательство назначало ее в 160 родах преступлений; во Франции точно так же казнь ограничена, и с 1832 г. делаются постоянные попытки к ее уничтожению; в Германии она отменена в 1848 г., в Тоскане с 1786 г., в Швейцарии и Америке так­же совершенно вытеснена; в России, как известно, казнь отменена в большинстве уголовных случаев в 1744 г., и ныне ей подлежит очень немного преступлений; наконец, в 1871 г. от нее отказался последний женевский кантон. Таким образом, смертная казнь в Европе, видимо, оканчи­вает свое существование: многие государства находят уже возможность совсем обходиться без нее. Вслед за отменой смертной казни идет отмена наказаний, изувечивающих и причиняющих физическую боль, как, например, отрезание членов и клеймление. Во Франции клеймление исчезло в 1842 г., в Бельгии в 1850, в России в 1863 г. Что касается телесного наказания, то Европа точно так же давно осво­бодилась от него: во Франции оно отменено после первой революции (1791 г.), в Бельгии и Нидерландах - в 1810 г., в Австрии в 1848, в Пруссии в 1861 г.

Так свидетельствовал официальный отчет. Люди присуж­дались к мучениям, которые в состоянии были доводить до отчаяния, бешенства и новых преступлений. Эти мучения, как выразился один из подобных преступников перед каз­нью, «отнимали у человека человеческое сердце и давали сердце животного». Главный судья Австралии свидетель­ствовал, что «содержание преступников доводило их до таких страшных страданий, которые заставляли многих желать смерти и побуждали искать даже в самых ужасных ее видах». Сэр Джон Артур добавляет, что «в Вандимено- вой земле ссыльные нарочно совершают убийства, дабы их отсылали в Гобарт-Таун к суду, хотя и знают, что их обычным порядком казнят через две недели после при­бытия». Таковы были здесь последствия неестественных каторжных условий. Иногда у самих судей, как у Бартана, не могли не навертываться слезы при чтении приговора таким натерпевшимся и измученным преступникам. «Эта страшная порочность, деморализация и преступность, по­рождаемые жестокостью обращения, были бы невозмож­ны, - говорит Спенсер, - если бы наши власти одинаково приняли в соображение как то, что казалось бы справед­ливым, так и то, что казалось бы политичным» (111). За это же страшное обхождение с людьми на галерах впо­следствии Англия поплатилась явлением гарретеров. Воз­вращенные каторжники в 1862 г. наполнили Лондон ужас­ными преступлениями; они артистически душили людей за горло, и замечательно, что этой операции их выучили тюремщики, перевозившие преступников на кораблях и употреблявшие с ними эти приемы. Таким образом, пре­ступники платили тем, что они терпели на себе, и англий­ское правительство пожинало плоды своей каторжной культуры.

Что касается русских каторжных работ, то положе­ние на них преступников было в прежнее время не менее ужасно. По очеркам Максимова, наши рудники, прииски, солеваренные и винокуренные заводы отличались столь­ко же тяжкими и непосильными работами, как и жестоким обращением[254]. В этом случае у нас получались те же ре­зультаты дурного обращения и тяжких страданий; люди ожесточались и развращались на каторгах ужаснейшим образом и, наводняя побегами Сибирь и Россию, мстили обществу за свои обиды. Из разряда каторжных выходили самые страшные разбойники, и это не по одному тому, что они были ранее злодеями и совершали тяжкие преступле­ния, но потому, что их уродовала сама каторга и чрезмер­ные наказания, состоявшие из неимоверного количества плетей, кнутов и палок, которые когда-либо могла выно­сить человеческая натура; человек, естественно, только огрублялся здесь и делался зверем. Сами казенные заводы и прииски, поглощая страшную массу человеческих жиз­ней, при всем том, как известно, давали самый ничтож­ный доход или не давали никакого[255].

Кроме каторги, в числе уголовных наказаний самую видную роль играла ссылка или высылка в другие мест­ности. Пользоваться ею удавалось, однако, только тем го­сударствам, которые имели или заморские колонии, или отдаленные, ненаселенные местности в собственных вла­дениях. Хотя ссылкой пользовались одинаково многие ев­ропейские народы, начиная с древних греков и римлян и кончая испанцами, португальцами, голландцами, францу­зами, но опыты большей части этих наций не заслуживают особенного внимания или потому, что прерывались в са­мом начале, или потому, что кончались уж крайне жалки­ми результатами; в применении этого наказания гораздо более видное и достойное внимания место принадлежит Англии. Наказание это применялось ею в течение целых столетий; оно принимало здесь разнообразные формы; английское правительство с озабоченным вниманием сле­дило за результатами его применения; поэтому опыты Ан­глии по этому вопросу поучительны: недаром европейская литература в оценке результата ссылки преимущественно указывает на английскую. Создание ссыльных колоний, послужившее началом заселения Австралии, возбудило удивление европейских публицистов; но увлечение ссыл­кой у многих публицистов и юристов, в особенности фран­цузских и немецких, к сожалению, основывалось не столь­ко на доказательствах истинной пользы этого наказания как меры исправления, сколько на внешней грандиозности этого предприятия, причем упускались, однако, многие побочные черты и тот печальный фундамент, на котором строилось само здание. Обеспечение прочных владений среди далеких островов, где царствовали дикари, прове­дение дорог в пустынях, создание мостов на широких, не­обузданных реках Нового Света, возведение правильных улиц Сиднея, Мельбурна, Гобарт-Тауна и Перта, построй­ка казарм, госпиталей, без сомнения, много имеют при­влекательного, много удивительного, но ведь мы не менее можем удивляться и возведению египетских пирамид, хотя думы, посещавшие Вольнея «На развалинах» (112), не могут не напомнить нам и другой стороны дела. Ко­нечно, английская ссылка имела свое колонизационное значение, но не надо забывать между лучшими сторонами ссылки и те мрачные стороны, те неустранимые неудоб­ства, которые, несмотря на панегирики старого континен­та, заставили Англию отказаться от этого предприятия и изменить саму форму наказания. Вот эти-то стороны мы и не должны упускать из виду при рассмотрении ссыл­ки как наказания.

Первоначально у Англии местом ссылки была Аме­рика. Поводом к ней в самое древнее время, т. е. в XVI и XVII столетиях, служило одно стремление - избавиться от домашнего врага и навсегда сбыть куда-нибудь пре­ступные и негодные элементы вместо того, чтобы забо­титься о них. Тут был и дух кары, и дух мести, так же как и известная доля небрежности. Такая ссылка в Ост-Индию и Виргинию начинается с 1597 г. Это была безразборная ссылка кого вздумается: при Иакове I отправляют в Вирги - нию распутных женщин и здесь продают их на плантации за 120 и 150 фунтов табаку; при Иакове II сослали и про­дали в Америку тысячи политических преступников, за­мешанных в восстании герцога Монмоутского; в половине XVIII столетия, после экспедиции Карла Эдуарда в Шот­ландию, герцог Кумберландский выслал в Америку целый клан (род) «для того, чтобы, - по словам Гленмаристо- на, - научить шотландцев, что король Георг - абсолютный владыка своих подданных»; в 1718 г. утверждается билль, по которому уже всех уголовных преступников, пригово­ренных к наказанию свыше трех лет, приказано отсылать в Америку. Размещение преступников в ссылке заключа­лось в это время в продаже их на плантации в совершенное рабство. Их не стыдились называть «христианскими не­вольниками» и продавали по 10 фунтов стерлингов за голо - ву. Это дало повод заметить историку Австралии Сиднею, «что дух британского торгашества проявился и в самой мести». Известно было, что статью торговли преступни­ками разделяли даже фрейлины короля Иакова. Нечего говорить о том несчастном положении, которому подвер­гался преступник на плантации. Часто срок его работы за­тягивался по произволу; пословица «закабаление на трид­цать шесть месяцев», т. е. на время наказания, являлась равносильной иронической пословице «завтра». Рабство затягивалось, по словам Блоссвиля, по произволу и на 4, и на 7 лет[257]. С 1718 г. ежегодно до 300 и 400 этих несчастных появлялись в Мериланде и были почти непригодны для культуры, как свидетельствует этот писатель; здесь они ис - пытывали тяжкие работы вместе с неграми, «разлученные с семействами, под палящим тропическим солнцем и под дисциплинарной плетью плантаторов». Такое положение преступников было бесчеловечно и не могло не повести к их ожесточению и мести колонистам; поэтому американ­ские историки не придают английской ссылке никаких за­слуг на своей почве; но европейские апологисты ссылки, как Гольцендорф, готовы уверять, что ссылка даже в такой форме имела свои благодетельные последствия и никако­го вреда. Впрочем, другие, более умеренные европейские защитники этого наказания не решаются опровергать пе­чальных последствий этих британских опытов. «Конечно, некоторые преступники в колонии, отделенные от их ис­порченных сотоварищей, видя перед собой честные нравы колонистов, делались по истечении срока наказания тру­долюбивыми собственниками и уважаемыми хозяевами, - говорит Блоссвиль, - но эти исключения были весьма ред­ки, многочисленные жалобы на ссылку увеличивались с каждым днем; общественное мнение поднимало шум, и вся Северная Америка служила одним эхом Франклина, который воскликнул: “,извергая население ваших остро­гов в наши города, сделавши из нашей земли помойную яму пороков, от которых старое общество Европы не мог­ло себя защитить, вы наносите тем жестокое оскорбление чистым и патриархальным нравам наших колонистов, ко­торые мы хотим сохранить. О, что сказали бы вы, если бы мы послали вам своих гремучих змей?”»[258]. Эти резкие жа­лобы, отчасти вызванные горькими отношениями к метро­полии, без сомнения, имели хотя некоторую долю истины. Они показывают, в каких печальных и дурных условиях находилась тогда ссылка. Ссыльный вопрос был поводом к жалобам, как говорит историк, гораздо ранее восстания. Действительно, ссылка в Америку с конца XVII века была постоянно предметом пререканий; колонии не знали, как управляться с собственными преступниками; состояние их тюрем было ужасное; содержимые в этих тюрьмах аре­станты употреблялись, скованные, на работы, причем от содержания вместе без всякого надзора они окончательно портились. Кроме того, Англия наделяла ежегодно план­тации целыми шайками опасных преступников, которые обращались в бега, производили разбои и грабежи. Надоб­но было наряжать большие ловли, отправлять экспедиции в леса для поимки беглых преступников, где их вешали на месте поимки без всякого суда.

С началом войны американских колоний в 1774 г. ан­глийская ссылка, разумеется, должна была прекратиться, и Англия была обременена преступниками за неимением тюрем и решительно не знала, куда с ними деваться. В это время открытие Куком восточного материка Австралии дало повод создать здесь новые ссыльные колонии. Условия ссылки при этом были несколько изменены: преступники должны были являться теперь в пустыню под начальством английских чиновников и под надзором солдат. Они долж­ны были создать здесь новые поселения, выстроить себе тюрьмы, помещения для начальства, возделать почву, снять жатву, устроить мосты и дороги и пр.

Как ни возвышены, как ни плодотворны были по­добные колонизационные планы ввиду политических, - мы должны вспомнить, что они недешево обошлись для жизни ссыльных. Ботани-бей, эта прекрасная бухта, про­званная так за богатую растительность, окружающую ее, долго была страшным именем для английского ссыльного. Действительно, с первых же дней ссыльные терпели здесь громадные затруднения и лишения: голод, болезни, не­дружелюбие окрест живущих диких племен, недостаток в искусных работниках, замедления в транспортах хлеба из Англии, - все это было естественными спутниками в первоначальной колонизации в отдаленные местности. Пе­чального положения колоний в первое время не скрывают и апологисты австралийской ссылки. На одном из кораблей в 1790 г., например, привозят до 218 ссыльных, обременен­ных и истощенных болезнями; из них 40 умерло во время пути, а число больных было более ста. После высадки на бе - рег ссыльных пожирали скорбут, дизентерия и лихорадки. «Никогда Сидней, - говорит Блоссвиль в своей “Истории штрафной колонизации”, - не представлял более плачевно­го зрелища, как в эти дни»[259]. Вообще, как дорого стоила ко­лонизация Австралии, видно из того, что до 1815 г. в 27 лет из 17 000 перевезенных сюда ссыльных, в числе которых было 3500 женщин, вымерло 5 000[260]. Уже это одно показы­вает, что колонисты здесь приносились положительно в жертву отдаленным целям будущего. Побеги и бунты по­стоянно сопровождали первое время заселения[261]; ссыльные пускались то в пустыни, то мечтали проплыть в Индию и в Китай. Само собой разумеется, что общество привезенных преступников не отличалось нравственностью; преступле­ния уже обнаружились с первых же дней: так, в феврале 1788 г., в год основания колонии, уголовный суд произнес здесь 6 смертных приговоров. Преступления увеличивались по мере лишений ссыльных и кризисов во время недостатка съестных припасов; в 1794 г. преступления конвиктов раз­виваются в убийства и грабежи, а в 1796 г. свирепствует в Сиднее целая шайка разбойников[262]. Таким образом, колония представляла множество беспорядков. Чтобы справиться с преступниками, администрация и губернаторы прибегали к суровым карам и наказаниям; конвикты подвергаются бесчисленному множеству телесных наказаний за проступ­ки; наконец, их осуждают на уединенную скалу в бухте, где они должны питаться хлебом и водой[263]. «Только благодаря железной энергии губернатора и особенной строгости с со­сланными преступниками это предприятие, т. е. основание колонии из преступников, не пало». Так отзывается Голь- цендорф, излагая историю этой ссылки. Таким образом, эта каторжная колония могла поддерживаться только ужасны­ми строгостями. В первый период ее существования ссыль­ные были в полном распоряжении колониального правле­ния; оно употребляло их для обработки государственных земель, а некоторых из них отдавало для домашней службы чиновникам[264]. Обработка новых земель, проведение дорог, работа в портах и в укреплениях была самым тяжким на­казанием для преступников. Один из английских писате­лей говорит, что «дороги обрабатывали в это время особые артели конвиктов (road-gangs), причем преступники всегда были закованы в ножные железа; на работы преступники смотрели как на тягчайшее наказание. За каждой артелью следовал треугольник для расчистки дорог. Ссыльные были под особым надзором надзирателей, и за малейшее непови­новение наказывались от пяти до ста плетей»[265]. Таково было положение и жизнь ссыльных в колонии. Судя по этому, мы можем заметить, что условия их жизни были чисто ка­торжные. Английские писатели, как Моссман, сознаются, что подобное положение преступника колонии было край­не тяжко и что никакой свободный человек не взялся бы работать при столь тяжких условиях, и те неимоверные усилия, которые были употреблены на расчистку пустынь, приобретены только благодаря принудительному, каторж­ному труду. Но исправлялись ли конвикты посредством ссылки? - задает вопрос тот же писатель. «Нравственно - нимало, пока они составляли большинство населения, но в материальном отношении ссылка была все-таки для мно­гих дорогой к свободе и независимости». Сама колонизация ссыльными и их тяжкая эксплуатация в этом периоде, как согласно утверждает большинство писателей, пролагала дорогу только будущим свободным поселениям. Таким об­разом, ссылка в эту эпоху имела, очевидно, исключитель­но колонизационные цели. И ввиду этих-то политических планов, во имя основания своего могущества за океаном, Англия не щадила ни сил, ни жизни ссыльного!.. Посмот­рим на ссылку этого периода с другой стороны - как на наказание. Казенная эксплуатация ссыльных была здесь слишком жестока: мы видим, что они подвергались ужас­ным неудобствам и лишениям; это наказание было притом далеко от всякой соразмерности с виной, потому что здесь все испытывали одинаково тяжкую участь и вечность из­гнания. О том и говорить нечего, что в это время нимало не обращали внимания на пощаду преступника, который работал постоянно под плетью[266]. Поэтому ссылка равнялась самому сильном уголовному наказанию, какое только бы­вало в каторжных работах.

Рассматривая второй период ссылки, а именно, ког­да колония значительно обстроилась и начала получать свободных колонистов, мы видим, что система распреде­ления ссыльных в колонии несколько изменилась: конвик- тов прибывало так много, что колониальное управление не всегда находило им работу; люди должны были жить в тюрьмах праздно, причем администрация уже начина­ла тяготиться заботами о постоянном содержании на свой счет ссыльных; поэтому с 1822-1838 гг. вводится новый обычай отдавать ссыльных в работы к частным хозяевам. Система эта называлась ассигнационной[267] (assignement- system). Вначале запрос на конвиктов в частную работу был очень ничтожен, так что правительство должно было давать премии тому, кто их брал; но впоследствии спрос на труд ссыльных до такой степени поднялся, что явилось даже соперничество и колонисты должны были платить за каждую голову ссыльного по 1 фунту стерлингов на одеж­ду и пищу. Ссыльный за это отдавался в совершенную ка­балу хозяину и даже не имел права работать на себя; сроки кабалы были очень значительны и доходили до 4, 6, 8 и 12 лет[268]; частная кабала заменила с этого времени казенное рабство. Система эта, введенная в Австралии, была новым тяжким ярмом для ссыльного. Конвикт совершенно зави­сел от хозяина, который мог его даже сечь; хотя впослед­ствии право это было отнято от него лично, но хозяину предоставлено было жаловаться на кабального окружному начальству, которое при разборе жалобы наказывало ви­новного 50 ударами плетей. Участь этих кабальных, как отзываются все историки, была ужасна.

Ассигнационной системой были порождены огром­ные злоупотребления, послужившие поводом к уничтоже­нию ее в 1840 г. У дурного хозяина жизнь рабочего была невыносима: обременяя работой, хозяин в то же время «за малейший проступок или дерзкий ответ отсылал кабаль­ного в соседний магистрат, где ссыльному давали от 25 до 50 ударов веревочной плетью, так что плечи его каждый раз обагрялись кровью, пока жертва не теряла сознания. Иногда не делалось никакого дознания о вине наказуемого; при наказании не принималось никакого различия между образованным классом преступников и грубым и невеже­ственным». Так характеризует Моссман это положение[269]. Другой писатель, Ланг, представляет ту же участь кабаль­ного. Кабальный за дурное обхождение старался мстить хозяину: он ломал соху, жег стога сена, бегал, разбойничал и кончал жизнь на виселице[270]. Развращение, озлобление и преступления конвиктов не могли не давать себя чувство­вать среди свободного населения, появлявшегося в Австра­лии. Язва ссылки оказывала свое действие на молодое об­щество. Ассигнационисты, живя в семействах, значительно развращали колонистов[271]. Вследствие рабского положения ссыльного и его мести все более и более распространялись преступления. Ссыльные разбегались, составляли целые вооруженные банды и нападали на свободных колонистов. Эти разбойники были очень известны под именем бушран- жеров (bushrangers). Подобные шайки особенно свиреп­ствовали в Тасмании, где иногда по целым месяцам и годам могли сопротивляться полиции. С 1809 до 1820 г. такое проявление разбоев было чудовищно. Вандименова земля (Тасмания), получая скопление самых опасных преступни­ков из Нового Южного Валлиса, представляла множество опасностей для жизни. «Убийства, пожары, грабеж, - пи­шет Блоссвиль, - наполняли в это время хроники колоний»[272]. Скоро положение колонистов было столь тревожно, что они начали посылать жалобы на опасность, которой под­вергались здесь жители. Колонии в это время получали все более и более свободного населения, которое уже значи­тельно превышало число конвиктов[273]. Это преобладание свободного населения заставило обратить внимание на по­ложение ссылки, которая теперь приходила в столкновение с интересами свободных людей. С одной стороны, должна была развиваться здесь гражданственность с прочными га­рантиями собственности и торговли, а для развития про­мышленности необходимы были мир и порядок, с другой - ссылка, наводняя год от года города и деревни преступниками, постоянно потрясала колонию преступле­ниями и устрашала частных жителей, нарушая их спокой­ствие. Соединяя всякий сброд, скопище мошенников, не­годяев и разбойников и среду свободного и честного населения, ссылка представляла в это время много неесте­ственного и несправедливого. Само положение ссыльных при ассигнационной системе мало способствовало теперь колонизации, так как земли отдавались свободным колони­стам, а ссыльные оставались батраками и несли тяжелый рабский жребий на плантациях Нового Света. Все это за­ставило Англию обратиться, наконец, к пересмотру осно­ваний своей ссылки и затем начать реформу. Поэтому ко­митет, избранный палатой общин, представил в 1838 г. следующие основания для ее реформы: 1) ссылка в Н. Ю. Валлис и Вандименову землю продолжается до тех пор, пока будет признано это практичным; 2) преступле­ния, наказываемые ссылкой, должны быть наказываемы в будущем предварительным заключением и тяжкими рабо­тами в английских колониях, от 2 до 5 лет; 3) для поддер­жания дисциплины между конвиктами, приговоренными к заключению, и в предупреждение того социального зла, которое оказано ссылкой на опыте, назначалось построить пенитенциарии или одиночные тюрьмы (penitentiaries), но в таких местах, где нет свободных поселений[274]. Эти осно­вания показали, что Англия сознала в первый раз неудоб­ства своей системы и желала прибегнуть прежде ссылки к исправительным средствам. Такой оборот дела совпадал уже с реформой тюрем в Англии, начатой Гоуардом, и с но­выми взглядами на наказание, внесенными Бентамом. Ре­форма была ускорена в 1840 г. Поводом к ней послужило явное неудовольствие, возникшее в Новом Южном Валли­се, куда в 1840 г. разом нахлынуло 42 000 ссыльных. Эта ужасная экспедиция возбудила негодование и ропот со сто - роны колонистов, давно уже жаловавшихся на ссылку; по­этому указом в 1840 г. велено было: 1) прекратить ссылку в Н. Ю. Валлис и вычеркнуть его из числа уголовных коло­ний, а ссыльных отправлять в Вандименову землю и на остров Норфолк; 2) положено было отменить систему за­кабаления (ассигнационную); 3) ссылку сделать дополни­тельной к тюремно-исправительному наказанию согласно проекта 1837 г. Такая система получила название системы испытаний - пробационной. Ссыльных с этого времени стали перевозить в Вандименову землю и на о-в Норфолк, но чрезмерное скопление здесь ссыльных породило новое зло: Норфолк превратился в вертеп разбойников, а в Тасма­нии развилось необыкновенное бродяжничество ссыль­ных, праздность и преступления, которые отразились очень невыгодно на маленькой колонии. «Незанятые ничем и праздные толпы ссыльных, - говорит Гольцендорф, - ле­жали здесь на больших дорогах, греясь на солнце. Сообще­ния современных очевидцев утверждают даже, что от пра­вительства были назначаемы особые временные лица для того, чтобы собирать ссыльных вечером спать и через это удерживать их от безнравственного поведения. В донесе­нии законодательного совета колонии (Legistative Concil), который был собран в Тасмании в 1846 г., говорится сле­дующее о скоплении этих преступников: что удивительно, что подобным образом составленные союзы преступников образуют только массу гниющей безнравственности и рас­садник ужасных преступлений, которые так глубоко уко­ренились и столь сильно распространены, что невозможно надеяться на введение законности в этой стране»[275]. Надо за­метить, что ужасные последствия ссылки проявлялись в то время, когда в Тасмании было уже население, и на 25 000 ко­лонистов приходилось 16 000 ссыльных[276]. Такие результаты должны были заставить Англию искать нового выхода и новых мест для ссылки. Поэтому она стала рассчитывать на северную Австралию и на западную часть ее. Между тем пробационная система (probation system) или система «испытания» получила еще дополнение. В 1847 г. секре­тарь колоний Грей предложил сделать сокращение сроков одиночного заключения и высылать вместо этого преступ­ников в каторжные работы; вместе с тем за хорошее пове­дение были применены в более обширных размерах услов­ные отпуски (ticket of leave), которые с этого времени играют видную роль в английском наказании[277]. Таким об­разом, Англия с 1846 по 1853 г. все более и более вводит тюремно-исправительную систему в число наказаний, а ссылку делает только дополнением к наказанию, и прежде всего желает обратить внимание на исправление ссыль­ных. Долгий опыт ссылки доказал значительные ее неудоб - ства и отсутствие в ней исправительного влияния, если к ней не будет добавлено пенитенциарного воспитания. На­конец, ссылка с 1853 г. была ограничена только самыми тяжкими преступниками, приговариваемыми не менее, как на 14 лет, и каторжные работы не составляли необходимой ее принадлежности. В таком виде наказание это получило название уже не ссылки, а уголовного рабства (penal servi­tude). Несмотря на то, до 1856 г. Англия все еще пробовала пользоваться ссылкой, удержав за собой право содержать преступников в заморских портах. Поэтому при высылке каторжных из колонии сначала подвергали их работам в портах, а потом давали условную свободу; но скоро и тако­го рода перемещение преступников в колонии должно было прекратиться вследствие возникавших жалоб, так как ссылка теперь шла в места населенные. Падение ссылки было обусловлено и тем, что сами колонии не только насе­лились, но и получили все права гражданства, а потому ссылка должна была сообразоваться с интересом колони­стов. Уже давным-давно свободные колонисты Н. Ю. Вал­лиса, Тасмании, южной Австралии и Виктории жаловались на преступления и неудобства, порождаемые для них ссыл­кой[278]. Неудовольствие это было так велико, что южные ко­лонии постоянно обременяли парламент петициями, прося об отмене ссылки. Ссылка так застращала все владения Ан­глии, что мыс Доброй Надежды положительно отказался принимать ссыльных. Наконец, колонии, пользовавшие­ся самоуправлением и полными условиями гражданствен­ности, считали постыдным принимать теперь преступни­ков в свою среду и иметь с ними общение; натянутые отношения колоний к метрополии, наконец, заставили пра­вительство королевы сделать уступку требованиям коло­ниальных парламентов, и ссылки были прекращены[279].

Все эти обстоятельства не могли не повлиять на огра­ничение ссылки и на изменение самой формы ее. Таким образом, постепенное ограничение и, наконец, окончатель­ное падение ссылки мы находим далеко не случайным: оно зависело как от тех неудачных опытов, которые вынесла Англия, так и от перемены воззрений на само наказание. Пробационная система ее, то есть система с предвари­тельным заключением и каторгой, не могла точно так же обеспечить исправления преступника; преступления про­должали по-прежнему проявляться в Австралии. Это вид­но по примерам Тасмании в 1846 г.; такое же увеличение преступлений отпущенными ссыльными (ticket of leave- mans) возникало в Виктории в 1855 и 1860 г.[280]; преступле­ниями ссыльных в 1859-1860 гг. изобиловал и Квинсланд, одна из образованнейших колоний Австралии[281], пока из нее не убрали отпущенных каторжников; тогда престу­пления прекратились. Кроме того, пробационная система была вдвойне дорога для государства: она требовала ино­гда постройки тюрем в колониях и на континенте, требо­вала затрат на перевозку; ссылка в западную Австралию с 1857 г. за 10 лет стоила Англии 987 573 фунт. стерлингов, т. е. 180 фунт. на конвикта. Что касается до самого пре­ступника, то совмещение одиночного заключения, катор­ги и ссылки было для него тройным наказанием, а потому жестоким и чрезмерным. Если при прежних взглядах на­казание изгнанием, каторгой и тяжкими страданиями было признано как уголовная мера, не терпящая никаких усту­пок, то новые взгляды на наказание и прогресс уголовной науки не могли не потрясти этих воззрений. День ото дня мы видим, что юридическая справедливость все более на­чинает торжествовать в правосудии, видим, что цели ис­правления входят в способ наказания, человеческой жиз­ни придается более цены, чем прежде, и на преступника желают повлиять возможно более гуманными средствами, заботливо стараются применить к нему способы исправле­ния, нравственного перевоспитания и умственного разви­тия, чего прежняя ссылка никогда не достигала. Вот поче­му Англия должна была уничтожить и ограничить ссылку и перейти к тюремно-исправительной форме[282]. К тому же против ссылки высказывались не одни заинтересованные колонисты, но и такие авторитеты, как Бентам, Ромальи, такие компетентные судьи ссылки, как Грей, и такие прак­тики, как м-р Джебб, инспектор английских тюрем. Ввиду несостоятельности этого наказания, замена его исправле­нием требуется всей пенитенциарной школой (Токвилем, Бэманом, Шарлем, Люка, Беранже и др.).

Согласно последним исследованиям и беспристраст­ным отзывам многих юристов, ссылка страдает следую­щими недостатками: 1) она составляет первобытный спо - соб избавиться от преступника; 2) она не исправительна сама по себе; 3) она неравномерна в юридическом смыс­ле; 4) она вредна и порождает преступления в той стране, куда высылаются преступники; 5) она очень дорога для государства, а капитал, затрачиваемый на перевозку и на дорожные издержки, составляет непроизводительный и невозвратимый капитал.

Вследствие всего этого переход ссылки к другим на­казаниям явился совершенно законным и естественно не­обходимым.

Ежели в какой форме и может остаться еще ссылка, то это в виде высылки преступников в особые исправи­тельные колонии или выселки вроде ферм, где бы были применены всевозможные заботы и попечения об устрой­стве ссыльных, а сами колонии снабжены были всем ар­сеналом исправительных средств, какие представляет пенитенциарная наука. Такие земледельческие работы ссыльных существуют под особым надзором в Ирлан­дии, в 15 милях от Дублина; наконец, создано подобное учреждение в виде филиального заведения около Моаби­та. Ежели подобные земледельческие колонии создаются для малолетних, то нет препятствий устраивать их и для взрослых как переходное наказание. Ссылка в эти земле­дельческие колонии, имея целью исправление и приуче­ние к труду, должна быть срочная и непременно снабжена условными отпусками так же, как условным и безуслов­ным прощением (conditionel pardon), после чего может быть даваемо дозволение на возвращение на родину или на приискание занятий в других населенных местностях. Срок пребывания в колониях будет естественным побуж­дением к исправлению. Такие колонии, конечно, долж­ны быть созданы в местностях безопасных для прочего свободного населения. Мы полагаем, что они даже будут иметь преимущество перед самой тюрьмой как в гигие­ническом отношении, так и в воспитательном. Устраняя казарменную жизнь, они будут приучать преступников к устройству самобытного хозяйства.

Сравнивая опыты русской ссылки с иностранной, мы находим, что хотя она во многом разнилась от английской, тем не менее вследствие общих свойств этого наказания она порождала те же неудобства. Служа колонизационным це­лям, она была во многом неравномерна для преступника как наказание. Известно, что ссылка на поселение у нас суще­ствовала для многих таких преступников, которые должны были подлежать только срочному исправительному наказа­нию - в рабочем доме или арестантских ротах; кроме того, ссылка у нас обнимала громадное число административно- ссылаемых (до 80 000 в 20 лет)[283]. Вечность ссылки делала ее уголовным наказанием самым тяжким, несоответствующим целям исправления. Заботы об устройстве ссыльных в Си­бири, как мы видели, также не удавались, и она вела только к громадным издержкам и потерям правительства. Кроме того, наша ссылка не пролагала дорогу вольной колониза­ции, как в Австралии, но только следовала за ней. Наконец, наша ссылка, как мы указывали, имела, вследствие своей вечности, бедности ссыльного, неумения и нежелания его найти себе занятие, крайне деморализующее значение, как

0 том свидетельствуют многие писатели и местное сибир­ское начальство, начиная с губернатора Степанова и кончая разными ревизовавшими Сибирь лицами[284].

Таким образом, продолжительный исторический опыт показал много невыгод нашей ссылки как в колонизацион­ном, так и в исправительном отношении. Наша ссылка, имея местом своего назначения, с самого начала, местности, за­селенные свободными жителями России, и, главное, местно­сти в границах того же государства, неотделенная никакими физическими преградами, давала полную возможность воз­вращаться ссыльным обратно в пределы России, а ссыль­ную местность наполнять бродячим, праздным и нищен­ствующим народом. Все это служило поводом к тому, что самые ужасные преступники, по естественному влечению к свободе и родине, вторгались в самые недра России и, под влиянием преследований, совершали массу преступлений, а бродяжничество развилось в столь широких размерах, что подобный пример, по обширности этого явления, едва ли может представить какая-либо другая страна.

Все это наводит на мысль, что ссылка на поселение во­пиет к тем же реформам, какие совершаются и в области каторги. Реформа эта, согласно историческому опыту как у нас, так и заграницей, должна иметь в будущем три важных условия, она должна состоять:

1) в применении всех мер, способствующих исправле­нию преступника, как и в попечении об его устройстве на месте поселения;

2) в срочности наказания, то есть в условном освобож­дении из колонии по истечении известного срока;

3) в назначении для поселения мест вполне безопас­ных для гражданского населения, т. е. в устройстве отдель­ных колоний или выселков с особой администрацией в ме­стах населенных и строго огражденных от побегов.

Опыт показывает, что никакие пальятивные средства, состоящие в усилении наказаний за побеги с места посе­ления или назначения вознаграждения за поимку беглых, как это пробовали несколько раз делать в Сибири, не по­могут делу. Точно так же, согласно английским опытам, нельзя думать, чтобы ссылка не породила тех же дурных результатов, если преступники будут ссылаемы и после предварительного исправительного заключения в тюрьмах, как предлагал Пассек. Тюремное заключение со своими настоящими ограниченными способами исправления не может представлять никакого ручательства в том, что пре­ступник по выходе из тюрьмы не будет способен вредить свободному населению на месте ссылки, где он будет не­сравненно хуже поставлен, как в крае, ему неизвестном и антипатичном; если же исправление будет разумно выпол­нено в пенитенциарной или в отдельной исправительной ко­лонии, то нет нужды наказывать преступника еще вечным изгнанием и подвергать его новому искушению бежать на родину вследствие естественных и глубоких инстинктов, не исторгаемых из сердца человека. Мы уже указывали, что при всякой обстановке лишение родины составляет столь тяжкое наказание, столь безнадежное, что человек скорее готов искупить его самыми тяжкими страданиями, долги­ми годами лишений, лишь бы в конце их оставалась хоть какая-нибудь надежда увидеть то, что им давно покинуто, но что вечно живет в его сердце.

II.