Причины побегов ссыльных

Как ни разнообразны причины бродяжества, вслед­ствие индивидуальных побуждений каждой личности и разнохарактерности обстановки субъекта, но их можно все-таки формулировать. Понятно, что общая основная причина скрытной бродячей жизни есть неудовлетвори­тельность окружающей обстановки, в которую поставлен человек, - бедность, нужда, голод, желание избежать на­казания за преступления и т.

Более всего побуждений к бегам существует, конеч­но, у каторжных. Первый побег каторжных объясняется страхом наказания и желанием избавиться от долголет­ней каторги, наложенной за преступление, подвергшее его ссылке. Часто бегут с дороги, из острогов и едва добравшись до завода. Бегство имеет целью не посто­янное бродяжество, а желание после поимки показать­ся поселенцем, солдатом или просто непомнящим, а не каторжным. Такое стремление улучшить судьбу очень естественно в ссыльном человеке, и редкий его не желает. Во время бродяжества и в острогах подыскивается слу­чай сослаться на какое-нибудь лицо, и затем совершается побег, имея в виду, что во время следующей поимки бе­жавший даст новые показания и переменит свою участь. Это удается и нет. Выходят ложные справки, т. е. пока­зания не подтверждаются, клейма обнаруживаются, зна­ки прежнего наказания также уличают, и вот приходится отвечать за побег как каторжному, хотя иногда и не от­крывшему завода или рудников, куда он был прежде со­слан. Снова ищется случай бежать и вновь показаться на кого-нибудь, снова не удается, и так идет у некоторых це­лая жизнь по необходимости в бегах и бродяжестве. Все здесь зависит от первого побега, неудача которого затя­гивает в дальнейшие побеги по необходимости.

Кроме страха долголетнего страдания на каторге и нежелания выживать такой срок, есть еще большой им­пульс к побегам.

Представьте себе обстановку каторги: в дальней тай­ге дикая и угрюмая местность, с голым степным харак­тером; угрюмые горы и холмы тянутся на значительное пространство; мелкий и тощий кустарник пробирается между холмами, а вдали только темно и угрюмо синеет мрачная тайга с неприветными елями, соснами и пихтами. Как скучна и подавляюща местность, так скучна и тяжела жизнь. Работы в цепях, с тачками, на трудно поддающейся лому и кайлу почве, на холоде, под дождем и непогодой, иногда в разрезах по колено в воде, коченея от стужи. Как трудны работы, можно судить по тому, что рабочие часто нарочно переламывают себе ломом ногу, уродуют руку, чтобы избавиться от них. Утомленный арестант питается самой грубой пищей в четыре фунта хлеба и жидкой по­хлебкой. Изнуренного и полуголодного, его мучит злость, а если прибавить к этому дурное обращение с ним конвоя как с каторжным, то можно себе представить его положе­ние. От каторжных я слышал постоянные жалобы на дур­ное содержание. Хлебом трудно кормиться, и усиленная работа заставляет человека съедать его не 4, а 8 фунтов (чему нередки примеры), так как мясо ему не дается, а жидкие щи почти равносильны воде. Одежда самого гру­бого свойства и холодная, легко промокающая в непогоду. Плохая обувь, как черки (75), при земляной работе изна­шивается прежде казенного срока. Кроме того, арестан­ты, как люди полные страстей и угнетаемые невыносимо душащей их тоской, бросаются, чтобы сколько-нибудь за­быться, в тайную игру и в пьянство, проматывают платье и обувь, проигрывают пайки хлеба. В подобных случаях они, конечно, подвергаются телесному наказанию, и вот каторжная жизнь представляется им рядом изнуряющего труда, голода, перспективой страданий и пыток уже чисто физических[144]. Такая жизнь предвидится годы и годы со­сланным на 10, 12, 15 и более лет, а иногда и навечно.

- И пойдешь к приятелю, - говорит корынец[145], - и ска­жешь: что, брат, нам себя мучить, - пойдем. Соберется нас так пять-шесть человек, запасем хлеба, выйдем на работу и ударимся на уру (76).

Выходят наутро каторжные на работу, окруженные цепью конвойных с ружьями; некоторые, подготовив кан­далы, легко снимают их; другие освобождают одну ногу, и цепь берут пока в руки; раздается ура; человек пять отча­янных голов вылетают из-за цепи конвоя и, как бешеные, кидаются к лесу. Раздаются выстрелы. Двое-трое ранены или убиты; остальные уходят. Идущие знают наверное, что кому-либо из них суждено пасть под пулями, но здесь свобода или смерть ставятся на карту. Выбравшись из-под пули, они, как одурелые, мчатся несколько верст в тайгу и, как сами говорят, блуждают несколько дней в каком-то по - мешательстве от ужаса и боязни; часто они не могут найти себе дороги и возвращаются на тот же прииск. Но иссту­пление проходит: они сидят по нескольку дней в трущо­бах, пока пройдет погоня, с фунтом-двумя хлеба и, только истощенные, ночью прокрадываются, чтобы выпросить его на дорогу у приятелей и собратов на своем или чужом прииске; затем тихо-тихо, по укромным тайгам, ночами, под страхом встретить бурята или мужика с винтовкой, боясь каждого куста, почти голодом пробираются они к Байкалу. Ну вот обошли и его, питаясь в рыбачьих бала­ганах, вошли в Иркутскую губернию; раскинулись госте­приимные сибирские деревни: слава Богу! Но кончен ли рискованный подвиг? Получена ли свобода? И надолго ли она? Подвиг только начинается, и свобода печальная, бро- дяжеская свобода! Надолго ли? Что за нужда!

Хоть час бы один подышать

Дыханьем лугов полевых!

О, хоть бы час лишь один! (77)

Недолго ему погулять на свободе: первая встреча - и он узнан, как «тавреный конь», как называют себя бродяги за старые клейма. Некоторые из них еще успевают при­строиться куда-нибудь, показавшись на других лиц, но тот, кто был с клеймами, тому одна дорога - на завод, от­куда он снова стремится уйти. За побег каторжному дают от 40 до 80 и до 100 плетей и набавляют срок работ; второй и третий побег ставит арестанта в безнадежность выйти когда-нибудь с завода легально.

В бегах есть переменяющие свои имена бесчисленное чис­ло раз, но есть и ходящие постоянно под своим именем, не желая переменить крещеного имени, неся самоотвер­женно ответственность за всю свою жизнь. Есть нередко бродящие по 40 лет и более, которые хотели бы в конце открыть свое происхождение и всю свою жизнь, но спра­вок никаких не оказывается, и они судятся непомнящими. Таким, например, судился 63-летний старец, бежавший в 1864 г. из Петербурга от помещицы, о котором я упомянул. Вечный бродяга перенесет много бед; он бывает избит розгами, шпицрутенами, плетями, кнутом и обезображен клеймами. Нередко приходят из бегов совершенно искале­ченные. Так, в больнице при мне лежал арестант бродяга Деревягин; в его медицинском свидетельстве значилось: на спине следы кнута и шпицрутенов, на ягодицах знаки розог и плетей, на спине клейма, на руках клейма, на лице клейма. Он был худ, как щепка, ходил с костылем, желт и со впавшими щеками. Скоро я узнал, что он был выписан из больницы, и, как бродяга каторжный, наказан 60 плеть­ми, и сослан в каторгу.

Все сказанное о каторжных на рудниках и казенных приисках можно отнести и к заводам и к арестантским ро­там с той разницей, что с заводов уйти удобнее. На заводе жизнь хотя легче, чем на руднике, но все-таки тяжела и вы­зывает бегство. Тяжесть работ и скудное содержание почти одинаковы. На большей части заводов, рассказывают бро­дяги, отпускается два с половиной фунта хлеба на день да 1 руб. 10 коп. в месяц на приварок; из этого же приходится заводить и одежду. Надобно заметить, что на работах, на­пример, в солеваренном заводе, все необыкновенно скоро носится и трухнет: приходится одежду брать вперед и по­том отрабатывать за нее. Живут здесь и терпеливо сносят работы разве только женатые; остальные немедленно ухо­дят. Один из беглых сообщал мне, что в один год с января по июнь ушли раз 1800 человек с завода. По собранным све­дениям г-ном Шелгуновым, оказывается, что Нерчинский завод считал за 10 лет бежавшими 4299 арестантов, которые все скитаются по Сибири. В 1851 г. было на нем сосланных 3992 человека; из них находилось налицо 1127 человек; бе­жавших на этом заводе приходилось 109 % (78).

Строгость содержания не влияла да едва ли повлияет на искоренение побегов: трудно удержать решительного че­ловека опасностью, а таких людей много между важными преступниками. Есть особенные искусники и люди изобре­тательные, которых ничто не удержит от побегов; так, из­вестен теперь в Сибири сосланный солдат, прославившийся в Ярославле убийством часового и уходом из секретной. Он еще не доходил до каторги. К характеристике этой неглу­пой, между прочим, личности нужно прибавить, что он су­дился семнадцать раз и ни разу не был наказан в Сибири, а все скрывался до приведения в исполнение конфирмации и сидел каждый раз под новым именем. Он ушел из томского острога, переодевшись служителем больницы; сидя в Каин- ске, он сделал подкоп; из Омска он ушел, выехав из острога в бочке с нечистотами из ретирадов. Ушел в июле 1867 г., в феврале нынче опять взят. В семь месяцев его четыре раза ловили, и четыре раза он уходил из тюрем. На днях его ули­чили в делании фальшивых ассигнаций в секретной.

Самое строгое содержание, конечно, в арестантских ротах и острогах: здесь все под замками; кругом штыки и тесаки; здания окружены каменными стенами и высокими палями; в работы ходят с конвоем, но. и здесь побеги - постоянные. Легко найти случай подпоить конвойного, обмануть его, изредка подкупить, а то и убить. В острогах для побегов употребляется много способов, да едва ли их можно и предвидеть: за открытием старых являются но­вые. Недаром тысячи арестантских голов работают целую жизнь днем и ночью, помышляя о побеге и воле: не только сделать подкоп, перекинуть веревку, перепилить решетку, но даже умудряются пролезть в решетку, оставляя часто на бесчувственном и неподатливом железе свою кровь. Бе­гут на риск, с опасностью жизни.

Я никогда не забуду эпизода, виденного мной в этом роде. Из острога задумали бежать два арестанта. Это были два сильные и отважные парня 23 и 25 лет. Они должны были идти на каторгу и хотели избавиться от нее бег­ством. Утром, когда арестантам были отворены двери для получения пищи, они вышли на двор. Один из них взял кисть и ведро белильщика, а другой подставил лестницу к стене; забравшись на нее, они маневрировали на ней как белильщики; лишь только часовой отвернулся, они успели спрыгнуть за стену; однако их увидали с верхнего этажа; поднялась тревога. Из острога кинулись в погоню, поска­кали верхами надзиратели; острог загудел: по коридорам шла поверка и беготня. Арестанты приникли к решеткам окон и, переговариваясь, стали смотреть на результаты поисков. Из окон, как на ладони, было видно поле и ле­сок, куда скрылись бегущие. Внимание арестантов было жадно приковано к полю. Многие изъявляли сочувствие; только знатоки дела качали с горькой досадой головой, говоря: «Эх, не так! кто же утром!.. эх!» и т. п. После тре­вожного ожидания скоро показалась из-за кустов группа солдат; видно было, как поднимались и опускались при­клады. Увидя это, острог завыл; вопли и брань огласили его, и арестанты в бессильной ярости потрясали решет­ками. Беглецы шли, окруженные, то падая, то снова под­нимаясь на ноги, но, не пройдя нескольких шагов, снова падали. Бежавшие не могли уйти: один, увидя погоню, сам вышел навстречу; другой мчался, как ветер, до леса, но его настигли на лошадях. Началась расправа; солдаты действовали по старой традиции, как их ни удерживали: их обуяла злоба[146]. Говорили, что два приклада и ружейный замок были сломаны об этих людей. Скоро беглецов ввели в нашу больницу. Один из них, парень атлетического сло­жения, был наполовину трупом. Пробрала дрожь от этого зрелища: тогда я еще не привык видеть кровь. Живейшим участием окружили их арестанты: к ним прилагались за­боты, как к родным страдающим; всякий подходил и качал головой: может, каждый думал, что и ему придется испы­тать то же. Так платятся люди за призрак свободы!..

Вслед за каторжными к бродячему люду нужно от­нести поселенцев. Причинами побегов ссыльных с посе­ления служит неестественное положение в месте ссыл­ки - гнетущая тоска, вторичное преступление и желание избежать наказания, наконец, бедственное экономическое положение. На поселение ссылаются или прямо из России, или выходят туда с заводов и рудников по пробытии сро­ков. Как те, так и другие, и по своему характеру, и мест­ным условиям труда, мало были склонны к нему, как и к оседлости. Нечего говорить, что значительная часть из ссыльных - люди испорченные; многие и здесь не остав­ляют своих прежних преступных профессий, делают но­вые преступления и бегут от наказаний. Какие элементы содержит ссылка, видно из того, что большинство судится за воровство; опубликованные сведения тобольского при­каза о ссыльных с 1854 по 1859 г. это ясно указывают (То­больские губернские ведомости. 1859 г. № 28-31). Второе место за воровством принадлежит бродяжеству.

Ссыльное население в Сибири ставится вообще в дур­ные условия. Явившись в другую местность и в другую среду, ссыльные не могут найти тех занятий, которые име­ли на родине и которые часто становятся им ненужными или не требующимися в новой стране: это зависит от раз­ницы в экономической и социальной жизни между Сиби­рью и Россией, наконец, от разности их развития. Сибирь по преимуществу страна земледельческая, а потом ското­водческая и горнопромышленная. Она - производитель­ница самого грубого сырья; для добывания этого сырья из недр природы требуется труд по большей части физиче­ский, - нужно пахать, боронить, ходить за скотом, копать землю на приисках и т. п. В городах ремесла и заводская промышленность стоят на низкой степени развития, и ци­вилизованные потребности жителей крайне ограничены. Россия же в значительной части своих губерний страна мануфактурная в сравнении с Сибирью; в ней более заво­дов и фабрик; ремесла наиболее развиты; разделение труда сильнее; функции его многосложны, а потому население переходит от труда грубого и валового к более легкому и изысканному. Таким образом, какому-нибудь мастеру или работнику с бархатной, суконной, хлопчатобумажной или сахарной фабрики нет возможности в Сибири найти обыч­ное занятие, и он принужден заняться каким-нибудь непри­вычным трудом, например, идти в работники к мужику или наняться на прииски. Ремесленник, сосланный в деревню, становится в самое неестественное, стесненное положение. Многие из поселенцев не привыкли ни к какому физиче­скому труду, бывши на родине приказчиками, торговцами, половыми, лакеями, актерами и т. п. Таких значительная часть; наконец, в Сибирь является много народу, который снискивал средства к жизни разными предосудительными способами, - игроки, шулера, контрабандисты, фальшивые монетчики, артисты-воры и проч. Все эти люди, переселен­ные в страну, где необходим физический труд, усиленное прилежание, настойчивость в преодолении препятствий, представляемых девственной природой, в жизни делают­ся совершенно несостоятельными. Люди, явившиеся без имущества, пролетарии, большей частью бобыльные и одинокие, притом поставленные в своих правах ниже кре­стьянства, они совершенно теряются, кидаются в плутов­ство, мошенничество, обирание местного населения раз­ными уловками и обманом и, наконец, идут скитаться по острогам. Должно сказать, что к числу невыгодных обстоя­тельств для поселенцев явился промышленный и буржуаз­ный характер сибирского общества, охватывающий даже крестьянство, которое стремится закабалить работника. Поселенец, как человек продувной и нелюбящий труда, старается, в свою очередь, надуть крестьянина и пожи­виться на его счет. Оттого возникает между крестьянами и поселенцами антагонизм, переходящий в ненависть. Кре­стьянин считает поселенца варнаком, человеком, способ­ным на всякое преступление и надувательство, тунеядцем, сидящим на мужичьей шее. Сибирские крестьяне создали пословицу: «поселенец, что младенец, на что взглянет, то и стянет». Поселенец, в свою очередь, презирает мужика, переносит на него ему же данное название чалдона, видит стремление крестьянина эксплуатировать поселенца, а по­тому считает дозволительным, в свою очередь, обирать и обкрадывать его, добродушно называя это ученьем сыбыря- ков. Ненавидя место ссылки, поселенец всегда старается вы­мещать свою злобу на жителях. «Панкрутыть» сибиряков, как выразился нам один поселенец, их любимое занятие. Из всех виденных нами поселенцев мы видели только одно­го, много - двух, которые еще находили Сибирь хорошей и удобной для жизни страной, да и то один из этих хвалив­ших был уже бродяга: он бежал в Россию, чтобы повидать родных; остальные поселенцы не могут иначе смотреть на все сибирское, как с ненавистью.

По этому можно судить, как относятся большей ча­стью поселенцы к местному населению. Само собой разу­меется, что вечная борьба с опасностями, страх кнута и плети, голодная и холодная жизнь не особенно благопри­ятствуют добродетельной жизни поселенцев. Жестокость наказания, имеющая в виду устрашить и исправить пре­ступника, приводит к противоположному результату: она ожесточает его еще более. В Сибири большая часть пре­ступлений делается ссыльными и под их влиянием; по крайней мере, так отзываются многие из следователей.

Остроги содержат всего более за преступления бродяг и поселенцев. Наконец, та безнравственность, разврат, плу­товатость и даже наклонность к разбоям, которые вошли в нравы и характер сибирского крестьянства, совершенно объясняются влиянием штрафной колонизации. Значи­тельная часть холостых переселенцев, являющаяся в де­ревнях, не может не понизить уровня нравственности и не отразиться на семейном быту крестьян. По городам, куда являются разные артисты плутовства, не могут не возни­кать преступления и безнравственность. Из полицейских отчетов видно, что в сибирских городах за пьянство, буй­ство и проч. попадается в полицию больше всего поселен­цев (Томские губернские ведомости. 1865 г.). Часто в горо­дах вдруг появляется новая профессия воровства, как например, срезывание часов, прежде невиданная: ясно, что появилось какое-нибудь новое лицо. Докапываются, открывают: оказывается, что это только что прибывший из Москвы карманник, явившийся на поселение и только что выпущенный из острога. Полицейская практика в Си­бири может много представить этому примеров. Этим дурным влиянием поселенцев объясняется и та вражда и ненависть в сибирском населении, которую питают к ним. Слово «поселенец» здесь имеет самое дурное значение. Вражда против нештрафного населения выразилась еще более у крестьян в преследовании бродяжества. Только са­мая малая часть начинает жить в стране ссылки оседло, обзаводится хозяйством и питается трудом. К таким от­носятся преимущественно женатые и только те люди, пре­ступление которых не предполагает в них крайней испор­ченности и было следствием порыва и чрезвычайных обстоятельств. Только ремесленники, работники и трудо­любивое крестьянство из сосланных делаются на месте ссылки производителями. Для этих людей Сибирь, по оби­лию земель, по девственности, нетронутости природы, по малонаселенности и потребности в ремесленниках, со­ставляет клад: многие акклиматизируются, богатеют и не нахвалятся страной. Даже каторжные, выходя с заводов и вздумавши заняться трудом, преобразуются в капитали­стов. В Восточной Сибири есть несколько купеческих до­мов происхождением из бывших каторжных. Подобные ссыльные говорят: «Сибирь что хаять!.. Сибирь земля хо­рошая, богатая: она всех накормит». Крепостные крестья­не считали поселение сюда благодеянием, но таких людей из поселенцев, конечно, весьма немного, и, при всесторон­нем взгляде на влияние ссылки, должно принимать их как часть к целому. При исправительном влиянии ссылки на некоторых нельзя упускать из виду порчу, вносимую неис­правимыми в среду здорового общества. Люди испорчен­ные, тюремные пташки (les oiseaux de prison) совершенно другого взгляда на место ссылки и на труд. Такие люди предпочитают тунеядствовать и мошенничать. Они стра­шатся тяжелого труда, и особенно не любят сохи, т. е. того, чем живет теперь сибирское население. Они предпочита­ют ей прииски, потому что здесь, получивши задатки, они могут погулять; тут они ведут наполовину каторжную, на­половину разгульную жизнь. Все, что летом скопляется усиленным трудом, осенью проматывается. Выходя с при­исков, эти люди, грубые и безнравственные, вносят в жизнь страшный разврат, и за деньги они покупают все, соблазняют, безобразничают, буйствуют. Чтобы видеть, какой производят они содом, надо взглянуть на города Си­бири, сосредоточивающие золотопромышленность. Бы­стро прокутившись, они часто до весны и новых задатков пускаются в преступления. Такая жизнь, то тяжкая и ка­торжная, то разгульная и безнравственная, конечно, еще более способствует растлению поселенца. Ходя в тайгу на прииски и часто бегая оттуда, они привыкают бродяжить по Сибири и окончательно делаются бродягами на всю жизнь. Они идут часто из-за тунеядства, из-за голода, от подати, от наказаний за совершенные преступления. Впе­реди поселенец не боится острога: он прошел его горнило, а это много значит; в нем он провел значительный срок во время следствия и суда на родине; он шел в Сибирь по эта­пам, перебывал в нескольких острогах, втянулся в острож­ную жизнь и сделался гражданином ее. Проводя здесь вре - мя в праздности, в игре, свыкшись со средой удалых и буйных добрых молодцов, напитавшись их рассказами, наконец, изучивши их профессию мошенничества, он при­вязывается даже к этой жизни. У поселенцев есть послови­цы: «Кому острог, а нам дом»; «Кто острожного хлеба поел, того к нему и тянет»; «Что нам Сибирь! Дальше солн­ца не ушлют, а Сибирь мы видали». Во всем они показыва­ют довольно легкое отношение к острогу, даже в названи­ях; потому для поселенца он потерял устрашительный характер, и ему нечего бояться попасть сюда. Кроме того, к бродяжеству вызывает поселенцев их стесненное граж­данское положение, неполноправность, бедность, являю­щаяся вследствие перемещения и нового положения в стране, непривычки и неустройства. Ко всему этому по­селенцу, приписанному к волости и живущему в деревне, выпадают на долю часто притеснения: как лицо сосланное и обязанное приобретать еще права крестьянина, он при­нужден быть меньшим членом крестьянской семьи; он не имеет голоса и часто принужден повиноваться безусловно местному обществу, которое его иногда обделяет. Нередко встречаются жалобы, что крестьяне отводят ему неполные и дурные участки. В деле суда и расправы сибирские кре­стьяне пристрастны и более протежируют своим, чем по­селенцу. В отношении предложения труда поселенец тер­пит большое затруднение, так как у крестьян репутация поселенцев подорвана: крестьяне вновь пришедшего не возьмут, «потому что кто его знает, кто он такой»; есть ме - ста, где не берут поселенцев в работники даже из-за хлеба. Наконец, на поселенца обрушивается всегда более подо­зрения в случае совершившегося преступления. Все это стеснительные стороны поселенческого быта. К причи­нам, затрудняющим оседлость поселенца, должно отнести и другие препятствия: так, поселенцам 3-го разряда пре­жде воспрещено было вступать в брак ранее пяти лет ссылки, а ныне ранее трех лет; бобыльная, одинокая жизнь, таким образом, тоже способствовала бродяжеству и не привязывала человека к местности. Сплошь и рядом мел­кое начальство не выдает поселенцам паспортов с прихода их, что затрудняет их в выборе местностей для труда. За­тем на обзаведение поселенца всегда имеет влияние доро­говизна хлеба и вообще съестных припасов. Поселенцы всегда справляются, идя на поселенье, почем хлеб в такой- то и такой-то губернии. Самая страшная в этом случае гу­берния - Иркутская, где хлеб доходит до 2 руб. и даже был 2 руб. 80 коп. Ссыльные говорили, что раз, во время про­хода партии по Забайкалью, они принуждены были пла­тить по 7 коп. серебром за фунт черного хлеба. Понятно, как тяготятся этим переселяющиеся. При дороговизне хлеба крестьяне мало их принимают и в работники - и вот голод является естественным побуждением питаться ми­лостыней, которая легко приобретается в бродяжестве. Иркутская губерния, как самая неблагоприятная в этом отношении, вызывает и более бегств. Если бы можно было уследить и измерить поток бродяжества, и особенно посе­ленческого, то можно было бы увидеть колебание цифр бродяжества в прямой зависимости от поднимающихся цен на хлеб. Что ссыльные на поселение мало утвержда­лись оседло в Сибири, это можно видеть до сих пор на на­селенных ими волостях, точно так же, как и то, какую они здесь испытывают бедность. Известно также, что пробо­вали селить их с особенной заботливостью по тракту в Восточной Сибири, строили им дома, давали скот и предо­ставляли им готовое хозяйство, и известны также те не­привлекательные результаты, каким подверглись эти ко­лонии: поселенцы разбежались. В значительной степени тут, конечно, участвовал личный характер ссыльных. До сих пор еще в некоторых волостях Восточной Сибири су­ществует обыкновение строить дома для поселенцев, куда они являются гуртами; но и это не помогает им при неже­лании производительного труда с их стороны. Как мало способны они к гражданственности, можно судить по тому, сколько их находится на местах приписки. Волост­ные писари и крестьяне говорят, что их не более одной пя­той, много четверти налицо из того, что присылается; остальные в разброде, а больше в бродяжестве. То же под­тверждают и сами поселенцы: они показывают, например, что в Черемховской волости Иркутской губернии и уезде на 3000 крестьян приписано 5000 поселенцев, но едва ли на самом деле их найдется 300: остальные бродят или жи­вут в Иркутске и на приисках. Поселенец Тобольской гу­бернии из деревни Красноярской, как старожил, заметил, что на 100 крестьян несколько лет тому назад было у них 180 человек поселенцев, ныне же только 16, - остальные повымерли, а другие в бегах и отлучках. В городе Ишиме из 600 приписанных поселенцев, как говорят, едва 100 най­дется налицо. Жизнь поселенца совершено особенная в деревнях. Они нанимают иногда человек 10 одну избу: у них одно ведро, один зипун, и они по очереди ходят по улице; сидят они в деревнях больше по кабакам, оборван­ные, пьяные, подбитые, а работать не идут; жизнь непри­глядная и ничего не дающая для места их нового поселе­ния!.. Есть и еще один стимул, вызывающий поселенца бежать с места поселения, который обойти мы не можем: это - любовь к родине. Как ни трудно, но большая часть ссыльных желает повидать ее. Это вечно теплящаяся лю­бовь даже в самом грубом сердце постоянно влечет его к тем местам, где протекли его лучшие дни, где он оставил все родное, любимое и, наконец, свое счастье. Ему грезит­ся всегда его земля с родными дубами, с широкой Волгой или Окой, с красивыми городами и золотыми куполами;

он мечтает о ней, как изгнанник, и вот он добивается дой­ти до нее всеми средствами, несмотря ни на какие труд­ности. Все они попадаются - самое дальнее - на границе Тобольской губернии с Пермской, но они все-таки идут, и трепетная надежда авось дойти не покидает, несмотря на несбыточность мечты. Я видел много таких пробиравших­ся, и редко кто из них обращает внимание на практиче­скую сторону своей задачи: все они руководствуются только инстинктом бродяги. Иногда без всяких особенных вынуждающих обстоятельств идет поселенец из одного того, что он в ссылке. Такие часто встречаются, как гово­рят сами бродяги. «Да из-за чего ты бежал?» - спрашива­ют его. «Да как же! - отвечает он, - меня навечно на посе­ленье сослали». Все их песни наполнены жалобами на одиночество: «.мальчишки в чужой, дальней стороне».

Непривлекательна таким людям Сибирь; не свык­нутся они с ней; она всегда для них останется страной изгнания, страдания и наказаний; им не приглянутся ее пространства, ее крепкие леса, девственная природа, требующая титанического труда для успешной борьбы с ней, - не приглянутся, потому что они не пришли свобод­но создать себе здесь благосостояние, а пришли поневоле, нехотя, на муку и испытание. Не таким людям суждено заселить и обработать Сибирь!

После поселенцев в бродячем люде является более всего дезертиров и рекрутов; они здесь скрываются под именем «не помнящих родства». Все они стремятся обой­ти службу и выйти, по крайней мере, «на вольное поселе­ние», но поступают в общий ссыльный водоворот и прово­дят жизнь только бродягами и каторжниками. О побегах из войск известны следующие официальные цифры. В 1856 г. бежало в России 4294 человека, в 1857 г. - 5791, в 1858 г. - 5168, но цифры прежде были несравненно круп­нее. Обыкновенно перемещение бродяжеств с российской почвы в Сибирь как дезертиров, так и свободных сосло­вий делается путем юридическим. Беглые из полков или чем-нибудь побуждаемые крестьяне переходят в России из одной губернии в другую, и взятые здесь за беглецов, за необъяснение звания, отправляются в Сибирь на посе­ление; с поселения они немедленно уходят и продолжают бродить по Сибири уже более безопасно.

III.