Исправительное значение русской ссылки

Юристы-теоретики придают большое значение ис­правительному характеру ссылки. Основываясь на очень немногих частных фактах, они делают общий вывод, что даже закоренелые преступники во время своего пребыва­ния в ссылке становятся способными к труду, покидают свои прежние, вредные для общества привычки и приносят пользу краю, в котором их поселили, - одним словом, со­ставляют полезный элемент для колонизации страны.

Положение ссыльных, слишком тягостное в начале за­селения новой страны, должно было улучшиться по мере развития вольной колонизации этой страны. Когда страна становилась более обработанной, населенной вольными ко­лонистами, условия поселения в ней ссыльных, конечно, де­лались более благоприятными, а с тем вместе облегчалась возможность достигать лучших результатов исправления преступников. Поэтому любопытно взглянуть, как действо­вала эта ссылка при самых благоприятных условиях. Оце­нивая чисто нравственное влияние ссылки на преступника, переносимого в другую местность, приходится сознаться, что и при самых благоприятных обстоятельствах оно было далеко не так благотворно, как рисовала его теория крими­налистов. Апологисты ссылки, как известно, приписывают ей очень важное исправительное значение. «Ссылка должна влиять на преступника благотворно, - говорят они, - уже потому, что, перенесенный и оторванный от своей преж­ней среды, поставленный в новое положение, преступник должен одуматься, в нем должен произойти нравственный переворот, возбуждающий раскаяние, сожаление о прошед­шем и надежду на будущее. Эта надежда должна возбудить в нем мысль и энергию к улучшению своего положения, понудить к новому труду в новой стране. Ссылка имеет то достоинство, что, изолируя преступника от среды, в ко­торой он совершил преступление, делает его безопасным для нее и переносит его в другую страну и общественную среду, где не знают о его преступлении, что дает ему пол­ную возможность восстановить свою репутацию.

Надо заметить, что в Сибири, как и в других новых странах, где преобладает кипучая жажда наживы и спе­куляции, для ссыльного человека, не связывающего себя нравственными побуждениями, за такими средствами не­достатка не бывает. В этом случае способы обогащения, эксплуатируемые молодыми колониями и начинающими развиваться обществами, при нетронутых богатствах при­роды, действуют на ссыльного самым губительным обра­зом. Наряду с усиленным трудом в таких странах не только процветают всевозможные промышленные спекуляции, но искание богатства производится, не разбирая средств, пу­тем обманов, азартных игр, воровства, насилия и грабежа. Такие явления свойственны всем богатым колониям, начи­ная с Мехики, Калифорнии и кончая Новой Голландией и

Сибирью. Действительно, как в Австралии, так и в Сибири, жажда к обогащению с открытием золота действовала са­мым деморализующим образом на ссыльных и создавала из них разбойничьи и мошеннические шайки. В такой же степени действовали и другие благоприятные условия, на которых основывали свои априористические выводы увлекающиеся криминалисты. Они утверждают, что в но­вой стране ничто не напомнит преступнику о его престу­плении и никто не упрекнет его за старые грехи; но это несправедливо: всем окружающим известно, какое имен­но преступление привлекло ссыльного в чужую страну; станут ли упрекать его или не станут, это будет зависеть от того, как народ вообще относится к преступнику и на­сколько сам преступник подает повод напоминать ему о его прежней жизни. Новая среда, говорят криминалисты, дает ему возможность снова приобрести репутацию честного человека, но ведь это не больше, как фраза; сами кримина­листы хорошо знают, какую роль в деле честности играет среда. А что эта среда никогда не забывала, что привело в ссылку поселенца, а последний напоминал об этом своим поведением, доказательством служат названия: «рваных ноздрей», «храп-майора», «посельщика», «варнака», «чал­дона», которыми как сибиряки, так и вообще русские люди честят ссыльных. Русский народ, несмотря на всю свою сердобольность, эту национальную нашу особенность, как уверяют этнографы-славянофилы, не только создал эти эпитеты для ссыльного, но свое презрение обобщил до того, что часто применял их ко всем туземцам Сибири, которым присваивал происхождение от ссыльных. Такое отношение колонистов и вообще свободного населения к ссыльному и преступнику мы встречаем не у нас одних: североамери­канцы и англичане Новой Голландии с тем же презрением обращались к ссыльному, а великобританские подданные в Европе не затруднялись в минуту раздражения клеймить тех же янки ссыльным происхождением.

Таким образом, ни один из тех аргументов, которые выставляются апологистами ссылки, не может быть при­знан неподлежащим сомнению: в практической жизни они никогда не оправдывались. Из очерков нашей ссылки вид­но, какие испытания должен был переносить ссыльный в Сибири; но и помимо этих испытаний, если бы бедность, лишения, отсутствие занятий, непривычка к новым усло­виям могли быть устранены при покровительстве труду ссыльного и при некоторой ему помощи от правительства, ссылка, даже при лучших условиях, неблагоприятно отра­жается на психическом состоянии ссыльного, придает осо­бый характер его чувствам и печальным образом изменяет всю его деятельность. Криминалисты, вообще рисующие положение ссыльного в розовом свете, стараются всегда игнорировать то нравственное влияние, которое произво­дит на ссыльного разлука с родиной; между тем оставле­ние родины никогда не проходит бесследно: оно произво­дит глубокое впечатление на самого закоренелого злодея и испорченного человека, не говоря уже о натурах мягких и оставлявших на родине какие-нибудь сильные привязан­ности. Ссыльный, оставляющий родину, испытывает самое тяжелое нравственное страдание; момент этот действует на человека болезненно, потрясает весь его организм, при­водит к падению духа и может довести до положительного отчаяния. Поэтому-то люди благоразумные всегда предла­гали чрезвычайно осторожно назначать ссылку. Это нака­зание причиняет самую жгучую боль наказанному; оно может положить - и почти всегда кладет - непроходимую грань между преступником и человеческим обществом, может ожесточить наказываемого, сделать его озлоблен­ным и непримиримым или убить в нем все душевные силы, всю энергию и погрузить в вечную апатию и тоску по ро­дине. У нас предполагают, что преступник, примирившись со своей участью, легко освоится в новом обществе и со­льется с ним; но в жизни подобные перемены не произво­дятся с такой легкостью, как на страницах красноречивых излияний криминалистов, и ссыльный преступник никог­да не сливается вполне с новым обществом на месте ссыл­ки; между ним и этим обществом устанавливается если не резкий разлад, то постоянная холодность. Симпатии ссыль­ного всегда лежат к тому родному краю, откуда он выкинут своим преступлением и куда постоянно стремится изгнан­ническая душа его, и куда бежит он, несмотря ни на какие препятствия. Производя естественно горькое чувство на каждого человека, лишение родины особенно болезненно действует на ссыльного русского. Русский человек, в осо­бенности простолюдин, - всегда узкий патриот; во всех местностях России без исключения встречается самый упорный патриотизм деревни, села, уездного города. Рус­ский крестьянин, мещанин, неразвитый купец и дворянин живут еще традицией предков, старым преданием и нетер­пимы ко всем другим чуждым им обычаям. Космополити­ческие взгляды, свойственные образованному человеку, им неизвестны, и ко всему, что лежит далее их деревни, уезда и округа, они относятся нетерпимо, с насмешкой и даже враждебно. Поэтому мысль о переселении в чуждый край производит на них самое неприятное впечатление, и им бы­вает очень тяжело расставаться с родными местами, да еще насильственно. Они шли в вечную ссылку; они были об­речены на страдание никогда не видеть свою родину; что же мудреного, если ими овладевало чувство безнадеж­ности, а безнадежность, в свою очередь, развивала в них затаенную тоску, а также антипатию к месту поселения! От этой тоски не избавляется поселенец целую жизнь, и все мысли его бывают исключительно заняты родиной. Они все жарче и жарче охватывают его и, наконец, превра­щаются в настоящую манию «во что бы то ни стало видеть родину». Наблюдения над поселенцами и ссыльными по­казывают, что эта надежда не оставляет их даже при самых трудных обстоятельствах; сами препятствия и наказания только еще более распаляют ее: пойманный и наказанный беглый в скором времени снова бежит и пытается про­браться в свою милую, родную деревню или город. Страст­ная надежда дойти до родных мест делается целью его жизни и не оставляет его ни при каких испытаниях и не­удачах; он мечтает об этом, голодая на поселении; он воо­душевляется ею, лежа без пищи под кустом, во время бро­дяжества; пойманный, он утешается ею в остроге, лежа на нарах в длинные ночи заключения и придумывая новые планы побега. Эта надежда видеть родину заставляет его стоически выносить тяжкие удары плети на каторге; везде и повсюду он мечтает освободиться и, испытав десятки неудач, умирая в гнилой горячке где-нибудь на полуэтапе, он все-таки бредит родными местами. Мыслимо ли при та­ких условиях рассчитывать на слияние ссыльного с новым обществом? Может ли он на месте поселения найти новое отечество? Ссыльный знает только одно, что ссылка осуди­ла его на вечное лишение отечества. Лишение родины - вот тот источник нравственных мук ссыльного и причина постоянных побегов поселенца, несмотря на то, что ссыль­ные Сибири иногда находились в довольно благоприятных условиях. Ни собственность, ни дом, ни хозяйство, ни род­ство, ни семья, ни преклонные года не удерживали посе­ленца от его страсти, и самое долгое пребывание его в Си­бири не давало ручательства, что под конец он не уйдет отсюда. Напротив, долгое пребывание в ссылке и прибли­жающаяся старость только разжигали желание ссыльного хоть перед смертью побывать на родине. Несмотря на веч­ность ссылки, он и в самом безнадежном состоянии все- таки питает надежду когда-нибудь вернуться к своему оча­гу. Оттого горько и страшно становится старику-поселенцу придти к роковой мысли, что он напрасно лелеял эту на­дежду и скорая смерть не позволит ему уже никогда уви­деть родного края; эта мысль до такой степени убийствен­но действует на него, что престарелый и хилый поселенец иногда воодушевляется, как юноша, и делает последние усилия освободиться. Под влиянием охватившей тоски он рвется инстинктивно в бега, и его не удерживает ни страх потери благосостояния, накопленного трудом целой жизни на месте поселения, ни горькая участь кончить последние дни где-нибудь в остроге или на каторге. Такие порывы стариков-поселенцев в Сибири не редкость. Мне случилось видеть в одном из сибирских острогов 60-летнего старика, прожившего 40 лет на поселении. Он был давно приписан к сибирским крестьянам, живал по сибирским городам и приискам, везде (рассказывал он) получал хорошие зара­ботки и содержание, а впоследствии был долго у одного богача садовником. Как трудолюбивый и бережливый че­ловек, под конец жизни он имел дом в деревне, свое хозяй­ство, жену и взросшего в Сибири сына, и - что важнее все­го - он дошел опытом до убеждения, что труд в Сибири выгоднее и лучше оплачивается, чем в Европейской Рос­сии. Он составлял исключение между поселенцами: посто­янно хвалил Сибирь и горячо спорил с азартными бродяга­ми, абсолютно порицавшими место ссылки. Вот с этим-то человеком в конце жизни случился странный переворот. Началось с того, что на приисках он потерял сына; затем умерла его жена-старуха. С тех пор этот домохозяин по­чувствовал тоску и одиночество. Он начал пить, пропил все свое хозяйство, дом и вдруг вздумал бежать на родину. По обыкновению он был пойман в числе бродяг в Тоболь­ской губернии и опомнился только в остроге. Он беспощад­но ругал себя, называл свой поступок блажью, но для всех было ясно, что тут виной не одна прихоть, что прилив то­ски был так силен у него, старое желание видеть родину охватило его так решительно, что он не мог совладать с со­бой. Это история многих самых благонадежных поселен­цев. Есть много ссыльных в Сибири, которые проживают целые года в довольстве и благосостоянии, которые обза­водятся семьей, накапливают состояние и вдруг исчезают самым загадочным образом. Эта страсть ссыльного пови­дать родину не составляет исключительной принадлежно­сти характера наших ссыльных, которые, по смежности Сибири с Европейской Россией, всегда могут надеяться пробраться на родину; эта страсть столько же развита у ссыльных других народов. Она-то заставляла и новогол­ландских ссыльных пускаться в море на убогих шлюпках. Одни эти чудовищные предприятия показывают, что люди для этих целей никогда не щадят жизни (Blosseville, p. 112, 120, 127). Таким образом, объяснения причины побегов ссыльных на родину надо искать в порыве страсти и чув­ства, до того неотвратимом, что человек бессилен удержать его. Поэтому громадное число побегов из Сибири следует объяснять не столько невыносимыми материальными усло­виями, сколько нравственными мотивами и неугомонной тоской по родине, чему, конечно, еще более способствова­ли бессрочность и безнадежность нашей ссылки. Большин­ство побегов из Сибири совершается не каторжными, по­ставленными в самые неблагоприятные жизненные условия, а поселенцами, и это явление объясняется не столько теми затруднениями, какие представляются для побегов с катор­ги, сколько психическим состоянием каторжных и посе­ленцев. Многие каторжные имеют еще впереди надежду перейти на поселение; она и побуждает их переносить вре­менные неудобства; поселенцы же, зная, что они осуждены на вечное отдаление от родины, находятся в положении безнадежном и, конечно, не могут примириться с ним[225]. Что именно нравственное влияние ссылки побуждает к побегу, доказывается тем, что поселенцы гораздо более убегали, чем каторжные, хотя последние могли прежде легко распо­лагать этим средством. Объясняя значительную часть по­бегов естественными нравственными побуждениями, мы останавливаемся на вопросе, насколько подобные побеги ссыльных должны считаться преступлениями; мы видим, что мотив их имел много извинительного. К побегу ссыль­ный побуждался порывом чувства и страсти, часто даже наперекор своему убеждению и рассудку. Сама страсть, само это чувство любви к родине не были низкими и пре­ступными и нисколько не противоречили человеческой природе и социальным инстинктам. Само общество в дру­гих случаях поощряет эти инстинкты в душе человека и считает патриотизм самым благороднейшим из качеств гражданина, но оно же бывает вынуждено наказывать ссыльного за его любовь к родине. К таким ненормальным комбинациям приводило это наказание!

Но если для одних побег на родину или покушение на него были уже облегчающим средством и, так сказать, спасительным рефлексом от мучительной тоски, то для других безнадежность ссылки действовала гораздо бес­пощаднее. Люди по преимуществу боязливые, люди слабой воли, страшась ответственности и не имея энергии на побег, обыкновенно предавались безмолвной, затаенной тоске, ко­торая доводила их до отчаяния, до страшной болезни но­стальгии (тоска по родине), конечным результатом которой бывала чахотка и смерть. Немало поселенцев в Сибири под­вержено этой ужасной болезни, и они, худые, изнуренные, молчаливые и задумчивые, лежат в острожных лазаретах или безмолвно блуждают по острогу. Та же безнадежность и тоска доводили многих поселенцев до сумасшествия или самоубийства. «Сибирь представляется страной, - говорит г-н Максимов, - где самоубийство и покушения на него - явление не только нередкое, но и резко бросающееся в глаза. Оно распространено преимущественно между ссыльными, и замечательно, что оно преобладает между поселенцами более, чем между каторжными»[226]. В этом случае надежда поселенца на выход из Сибири, хотя путем побега, была единственной искрой, поддерживавшей его жизнь, но когда, под влиянием безнадежности, потухала и эта искра, жизнь становилась ненужной и обременительной.

Действуя столь пагубно на жизнь поселенца, та же ссылка воспитывала в нем неприязненные чувства к но­вому обществу, в которое его втолкнули насильственно. Если же он не успевал совершить побега и оставить не­навистные ему места поселения, он становился вечным антагонистом общества, в котором должен проживать против своей воли; в нем развивалась злоба к этому об­ществу; целую жизнь его преследовала мысль о ссылке; она отравляла его лучшие минуты; она не давала ему ни забвения, ни покоя. Сознание вечного несчастья, как со­знание постоянно висящей над ним смерти, поднимало в его душе бурю протестующего чувства. И непримиримая злоба и негодование закипали в его сердце - та злоба и то негодование, которые только мог носить в своей душе несчастный Каин, чьи муки так гениально воспроизведе­ны Байроном. Отношения такого человека к другим лю­дям вечно были пропитаны желчью и ненавистью, а серд­це его, как падшего ангела, вечно носило зависть и месть ко всему, что находится не в тех условиях, как он, и что выше его. Постоянное раздражение портит характер чело­века, делает его обидчивым, задорливым и мстительным. Такое настроение и расположение духа действительно не­редко встречается у сибирских поселенцев, потерявших всякую надежду на освобождение. Отсутствие привязан­ности к новой стране и непримиримость с окружающей обстановкой составляют отличительный признак таких ссыльных. Они клянут Сибирь, осыпают сибиряков на­смешками и ругательствами: «Сибирь проклятая, нем- шоная», сибиряки «желторотые», «азиаты»; они «слепые родятся», они «чалдоны и неотесы»; сибиряков должно учить, т. е. «панкрутить», их «можно обирать и обдувать при всяком случае». На всякое возражение, на всякое про­тиворечие поселенцы отвечают одно: «разве мы виноваты, что нас сюда сослали». Привычка вымещать собственное несчастье и унижение на других, свойственная рабам во­обще, с особенной яркостью отразилась на поселенцах[227]. Возбуждая такие чувства, ссылка, конечно, не могла вли­ять нравственно на поселенцев. Человек, пренебрегавший новым обществом и общественными отношениями, есте­ственно, не мог быть благонадежным, а недовольство и вражда его внушали только опасение. Отсюда деморали­зующее значение ссылки на поселенца. Здесь мы выводим его путем одного психического анализа и общих наблю­дений; впоследствии же представим более реальные до­казательства этому в отчете о преступлениях поселенцев в Сибири, основанном на точных статистических данных. Анализируя мотивы преступлений ссыльных, мы видим, что в совершении их значительную роль играло то раз­дражающее и вредное нравственное влияние, которого нельзя устранить никакими улучшениями, так как оно составляет сущность самого наказания. Безнадежное по­ложение ссыльного при бессрочности ссылки будет всегда производить на него деморализующее влияние, порождая в его душе злобу, вражду ко всему окружающему и разрыв с обществом. Кроме этой общей причины деморализации ссыльных, много других частных причин способствовало ее усилению. Праздная жизнь в пересыльных острогах, в сообществе преступников, видавших всякие виды, их рас­сказы о разных ловких мошеннических проделках, обу­чение всяким тюремным художествам, конечно, не могли не оказывать развращающего влияния на людей, постав­ленных бессрочностью ссылки в безнадежное положение. Побывав в такой школе на длинном пути от Петербурга до Нерчинска, ссыльный естественно натурализировался в каторжной среде и выносил опыт и смелый дух закален­ного преступника, и это влияние пересыльного острога отражалось на целой жизни поселенца. Но вот он пришел на место поселения; его встречает необеспеченность и ни­щета; он клянет свою судьбу, клянет страну, куда привело его наказание, и - бежит. Бродяжеская жизнь в лесах, оди­ночество, бесприютность и те неудобные способы, какими ему приходилось снискивать пропитание во время побега, окончательно воспитывают в нем привычку к нищенству, а иногда и преступлению. Бродяге трудно добыть пропи­тание иначе, как воровством; сибиряк знает это и подсте­регает вора. Отсюда борьба, преследование, которые дово­дили иногда бродягу почти до зверства, и он обращался в жестокого ненавистника туземных жителей. Он ходил по Сибири с ножом в рукаве, и если на него нападали, дорого продавал свою жизнь. Убивая других, он сам умирал, как дикий лесной зверь. Нередко такие люди, под влиянием преследований, не щадили уже ничего и, добившись ро­дины, в дикой ярости кидались там на отчаянные разбои. Страшная драма должна была разыграться в душе челове­ка, когда, стремясь облобызать родную землю, он приносил ей только пожар и преступление. Несчастный и гонимый преступник умирал, выбившись из сил в кровавой борьбе; но прежде, чем умереть, он, как Альманзор, заражал чумой преступлений окружающее его общество. Другого конца и не могла иметь старая беспощадная ссылка!

Но тогда как недостатки прежней ссылки как наказа­ния оказывали столь тяжкие и фатальные последствия на одну часть ссылаемых, - для другой их части ссылка была гораздо легче, но зато в то же время оставалась и без вся­кого нравственного на них влияния. Чувство привязанно­сти к известной местности, к какой-нибудь среде, к обще­ству и к месту своей родины не у всех одинаково; поэтому на иных ссылка не производит никакого впечатления, так что не может даже считаться наказанием. Наблюдая раз­личные личности из ссыльных, мы находили, что ссыл­ка тяжелее всего действует на людей оседлых, особенно на крестьян-земледельцев, привязанных необыкновенно к своей земле и обществу, но ее действие было слабее на городских жителей и людей, привыкших переменять ме­ста. Ее влияние на людей бывает также различно, смотря по различию уровня их нравственности: какому-нибудь городскому мошеннику, столичному карманнику и мазу­рику перемена места немного значит: у него нет никаких привязанностей. Ежели он в первое время почувствует страх пред ссылкой, то, узнавши, что ему придется жить среди гражданского общества и даже в сибирских горо­дах, он скоро совершенно успокаивается. Вообще извили­стая натура плута всегда скорее примиряется и находит свои выходы и в ссылке. У людей крайне испорченных, преступных, в особенности же у побывавших в ссылке, сформировалась пословица: «Дальше солнца не сошлют, а Сибирь-то мы видали»; напротив, человек, попавший случайно на дорогу преступления по какому-нибудь не­счастью, какой-нибудь мирный гражданин чувствует тяжесть ссылки глубоко. Точно так же ссылка различно действует на людей, стоящих на разных степенях образо­вания, усвоивших разные привычки и разные воззрения. На крестьян она тяжелее действует, устрашает их пото­му, что их кругозор узок, замкнут, - о других местностях они и понятия не имеют; но человек образованный скорее примиряется с переменой места. Особенно служащее со­словие, которое постоянно переменяет место и не имеет прочной привязанности к какому-нибудь месту, всего ме­нее страдает в ссылке. Точно так же на человека легко­мысленного, испорченного ссылка не произведет никако­го действия; самые деморализованные личности, если они своей профессией обогатились, нажили состояние, едва ли чувствуют какую-либо тяжесть ссылки; напротив того, разные аферисты и казнокрады, явившись в сибирские го­рода, пользуются здесь комфортом, задают шику и корчат даже аристократов: для таких вредных большого полета ссылка, конечно, ничего не значит.

Таким образом, наказание ссылкой может произво­дить на разных людей до бесконечности разнообразные впечатления и потому оказывается не для всех равномер­ным. Об этом уже заявлял Бентам при рассмотрении ан­глийской ссылки. «Ссылка, - говорит Бентам, - требует особенного внимания к обстоятельствам, оказывающим влияние на чувствительность индивидуумов: изгнание было бы наказанием в высшей степени неравным, если бы оно применялось без разбора. Все зависит от житейского положения и степени достатка. Один не имеет никаких причин питать привязанность к своей стране; другие были бы в отчаянии покинуть свою собственность и жилище. У одних есть семейство, другие свободны. Один поте­рял бы все свои средства; другой ушел бы от кредиторов. Возраст и пол также делают в этом отношении большую разницу. Поэтому необходимо предоставить судье много простора и ограничиться только общими указаниями». «Англичане имели обыкновение ссылать многочислен­ный класс преступников в колонии. Эта ссылка для одних была рабством, для других partie de plaisir. Негодяй, кото­рому хотелось путешествовать, был бы глуп, если бы для возможности переезда не совершил какого-нибудь пре­ступления. Наиболее трудолюбивые устраивались в этих новых странах; те, кто умел только воровать, не имея воз­можности пользоваться своим искусством в стране, кото­рой карта ему была неизвестна, возвращались скоро назад, чтобы идти на виселицу. Когда они раз были осуждены и сосланы, их участь была неизвестна; погибнут ли они от болезни и бедности, до этого никому не было дела. Таким образом, для примерности наказания терялось все; главная цель была совершенно пренебрежена». «Употребительная теперь ссылка в Ботани-бей достигает цели не лучше это­го: она имеет все недостатки наказания и ни одного из тех качеств, какие должна бы иметь. Если бы, предлагая че­ловеку устроиться на житье в отдаленной стране, приба­вили, что надо заслужить это преступлением, - какая бы это была нелепость!.. Между тем ссылка умам многих не­счастных должна представляться только выгодным пред­ложением, которым воспользоваться они могут именно только через преступление,»[228]. Отсюда видно, что Бентам решительно не признавал морализующего влияния за на­казанием ссылкой.

Таким образом, недостатки ссылки давно обнаружи­лись, и Англия первая, обратив внимание на последствия этого наказания, пришла решительно к новым по этому во­просу соображениям. Опыт английской ссылки привел к следующим выводам: 1) ссылка в колонию преступников ставила их часто в самую неблагоприятную обстановку, а при отсутствии труда и занятий еще более деморализовала ссыльных и порождала между ними преступления; 2) при­нудительные каторжные работы, как и предварительное одиночное заключение, нисколько не исправляя преступ­ника, только ожесточали его; 3) сама по себе ссылка как наказание не имела никакого значения без других испра­вительных средств, как, например, без обучения и покрови­тельства труду ссыльного в колонии; 4) вечная ссылка как колонизационное средство не должна иметь места в среде исправительных наказаний, которые требуют определен­ных сроков и возвращения на родину присуждаемого.

Однако ж эти выводы, явившиеся результатом опыта и точного изучения ссылки, по-видимому, не оказали никако­го влияния на теоретиков-криминалистов консервативного закала, и они по-прежнему «во имя целей безопасности и во имя колонизационных видов» продолжают отстаивать вечность ссылки и другие любезные им убеждения. Они примирились только с одним нововведением - с предвари­тельным исправительным заключением в тюрьмах ссыль­ных преступников[229]. Вслед за западными криминалистами реформа ссылки у нас в России проектировалась подоб­ным же образом. Покойный Пассек, изучавший на Западе системы наказаний, говорил, что «недостаточно сослать арестанта в ссылку, так как там он будет таким же врагом общества, каким был и на прежнем месте, и вместо того, чтобы способствовать колонизации страны, будет в ней бродяжничать, грабить и только тяготить собой прави­тельство и край», и потому предлагал как спасительную меру «устроить предварительное заключение преступни­ков пред ссылкой в долгосрочных тюрьмах, имеющих це­лью исправление, по ирландской системе». Пассек пред­лагал применить у нас эту систему в неуместно широких размерах. В то время, когда в Англии и Ирландии ссылке после заключения подвергаются только одни неисправи­мые преступники, в России, по проекту Пассека, ссылке с предварительным заключением должны подлежать «все приговариваемые на поселение и каторгу», хотя бы они оказались вполне благонадежными после заключения[230]. Та­ким образом, по проекту Пассека, предварительное заклю­чение только удваивало и усиливало тяжесть нашей ссылки как наказания, что, конечно, противоречит здравому смыс­лу и справедливости: самая ссылка для освобождающихся преступников, и притом вечная, как-будто не считается даже наказанием. Проект Пассека не касается изменения прежних условий ссылки и ее срочности, что вызывалось потребностью времени как для соблюдения юридической справедливости в степенях наказания, так и для исправи­тельного значения ссылки, ибо в ее вечности и безнадеж­ности лежал главный корень зла и деморализации. Такой легкий взгляд на переселение личности и даже доказатель­ства благотворного влияния бессрочной ссылки встречают­ся постоянно у юристов-теоретиков. Один из авторитетных русских юристов, издавший учебник уголовного права, го­ворит, например, что «ссылка исправительна, потому что вдали за ссылкой виднеется поселение, блистает надежда получить кусок земли и устроить безбедное существова­ние; эта цель может быть достигнута только множеством лишений, испытаний, в борьбе с которыми характер пре­ступника закаляется к добру» (sic!). «Наконец, - продол­жает автор, - хотя устрашение есть цель второстепенная в наказании, нельзя, однако, не признать, что, между про­чим, она весьма примерна не столько по принуждению к работам, которые ей обыкновенно сопутствуют, сколько по впечатлению, которое производит вечность или про­должительность разлуки ссылаемого с обществом» (см. «Учебник уголовного права» Спасовича, ч. 1, с. 274). При всем уважении к нашему почтенному юристу, мы должны заметить, что доводы его слишком теоретичны и гадатель- ны и противны практике ссылки. Если ненормальные усло­вия жизни и лишения заставляют делать преступления в обществе, то понятно, что ссыльный, испытывающий еще большие лишения и затруднения, будет иметь уж никак не меньше побуждений к преступлению. Если ссыльного с целью исправления может поддержать только одна на­дежда когда-нибудь снова получить освобождение, в чем согласен и г-н Спасович (104), то понятно, что безнадеж­ность вечной ссылки доведет его до полного раздраже­ния и непримиримости. И подобными-то крайне шаткими теоретическими доводами доказывалась до сих пор благо­творность ссылки и даже ее гуманное значение! Почему ссылка считается особенно гуманным и легким средством наказания - это трудно понять. Вероятно потому, что обра­зованные теоретики плохо понимают чувства, внушаемые разлукой с родиной, или не предполагают их в неразвитом человеке. В самом деле, неужели лишение родины и вечное изгнание могут легко переноситься человеком, когда исто­рия обществ показывает, как часто и легко этот же человек отдает свою жизнь и борется насмерть за клочок родной земли? Неужели ностальгия, поражающая сотни поселен­цев, - вымышленная болезнь, и неужели побеги из Сибири тысячами, несмотря на страшные наказания, которые они влекут за собой, делаются ссыльными только из прихоти?! Дело в том, что способность легко переносить ссылку тео­ретики меряют способностью свободного человека пересе­ляться на новые места; но свободный колонист переходит на новое место добровольно, имея в виду личные для себя выгоды от переселения и устройство своего благосостоя­ния. Вольные поселенцы - это по большей части самый предприимчивый и энергичный элемент народонаселения, но и они с грустью, со слезами оставляют родные места; ссыльные же находятся в несравненно менее благоприят­ных условиях, чем вольные колонисты: в новые места по­селения они отправляются насильственно, идут без цели, нередко с загадочной тоской, с ужасом встретить земной ад на месте ссылки. Она для них так тяжела, она возбуж­дает в них такое чувство отчаяния и безнадежности, что очень многие из них согласились бы вытерпеть 5-6-летнее и даже большее тюремное заключение, лишь бы не идти на вечное поселение в другую страну. Об этом откровенно го­ворят почти все ссыльные. Не один изгнанник Берне желал лучше умереть в тюрьме на родине, чем переносить изгна­ние даже в Париже. Многие из русских арестантов берут часто тяжкую и позорную роль палачей в родных острогах, чтобы не идти в сибирскую каторгу, а остаться на родине. В этом случае мнение, что ссылка гуманнее тюрьмы, невер­но. Из тюрьмы есть еще возврат, есть еще надежда увидеть родные места и среду, а в ссылке люди испытывают муче­ния, которые так же тяжелы, как страдания грешников в дантовском аду, «где люди без надежд желанием живут».

Таким образом, ссылка является такой же карательной и жестокой мерой, как и все самые тяжкие наказания: она осуждает человека на сами мучительные страдания.

Служа тяжким средством наказания, ссылка при таких условиях не могла осуществить своего исправительного на­значения. Призвание ссылки не осуществилось в ее идеале ни у нас, ни заграницей, где мнения о ней разделялись всег­да на два лагеря, причем лучшие и благороднейшие мыс­лители и психологи нашего века постоянно высказывались против нее[231]. Представители тюремной реформы в Англии в последнее время не придавали уже более никакого значения ссылке, а обратились к вопросу о средствах перевоспитания преступника в исправительных заведениях и об обеспече­нии выпускаемых на свободу при помощи покровительства их труду. Ссылка потеряла поэтому свой кредит, а лучшие юристы - одни, как Гольцендорф, склоняются в пользу ир­ландской системы, а другие находят лучшую замену нака­заний в земледельческих колониях наподобие французских колоний для молодых преступников. Подобные земледель­ческие фермы и ремесленные артели должны быть устрое­ны исключительно с целью исправления преступников, в местах ненаселенных и безопасных для общества. Сама система должна состоять в постепенном приучении к тру­ду и рациональной жизни в среде общины. Артельный труд, добрые нравственные влияния и умственное разви­тие должны быть положены в основу такой системы. Ко­нечно, пребывание в исправительной ассоциации должно быть срочным и ограниченным «условными отпусками» не только на свободу, но и на родину, где освобожденная лич­ность получит новую поддержку и покровительство своему труду в патронажных обществах. Такова лучшая форма ис­правления, к которой должно придти современное наказа­ние. Без сомнения, за этой формой будет еще новый фазис, когда, может быть, останется одно нравственное влияние среды и развитие личности.

Рассматривая таким образом все исторические ме­таморфозы наказания в прошедшем и охватывая взором, насколько возможно, горизонт его будущего, мы видим, что системы карания все более уступают место систе­мам исправления, которые должны перейти еще в более гуманные системы нравственного перевоспитания. Та­ким образом, опыт, наука, справедливость и сам ход че­ловеческого прогресса - все убеждает нас, что ссылка в ее старом карательно-колонизационном значении должна иметь всего менее места в среде современных наказаний и, потерпевши немало крушений на практике, должна ру­шиться и в теории.

IV.