§ 7. Правонарушения против жизни, здоровья и свободы

Охрана жизни, здоровья и свободы человека по обычному праву донских казаков не являлась первостепенной задачей, так как условия существования донцов были связаны с постоянными потерями, не представляя особой ценности.

Злодейским убийством, синонимичным смертоубийству, считалось умышленное причинение смерти путем лишения жизни, и это преступление нарушало шестую заповедь «Закона Божьего» (не убий). На Дону убийство не считалось посягающим на устои православной церкви и христианскую мораль, так как «казачий промысел» делал людей терпимыми к смерти, но в их сознании существовало устойчивое отвращение к «междоусобно­му убийству». Хотя в XIX столетии большинство убийств совер­шалось на бытовой почве, например, в результате семейных разно­гласий, ссор или супружеской неверности. «...В казачьем сословии из всех родов преступлений особенно часто повторяются убий­ства, совершаемые в большей части случаев вследствие семейных

несогласий. Убийство. здесь случается сравнительно редко. В большинстве случаев убивает муж жену или жена мужа. Причи­ной убийства в таком случае бывает почти всегда непонятная и ничем не объяснимая ненависть и отвращение супругов одного к другому»^[292]. Кроме семейных неурядиц, к основным факторам, вы­зывавшим совершение убийств, относилось внезапно возникшее чувство мести, которое могло проявиться в отношении любого лица.

Наиболее адекватным ответом за «злодейское убийство» по принципу талиона являлась смертная казнь, осуществляемая у ка­заков в виде утопления.

Покушение на убийство представлялось совершением дей­ствий, направленных на умышленное причинение смерти путем физического лишения жизни, не приведшее к этому. Чаще всего это преступление совершалось с применением огнестрельного или холодного оружия, квалифицировалось по станичному праву, каралось «артельным битьем» и отдачей потерпевшему, который «привязывал виновного ниткой за палец, приводил его к своему дому и привязывал к плетню. Виновный просил прощения вместе с родней, и родня откупала его у потерпевшего. Кровная месть у казаков была запрещена»^[294].

Не каждая насильственная смерть являлась следствием умышленного стремления к ее наступлению, а чаще непреднаме­ренным результатом драки или нанесения побоев, увечий при са­мосуде, что, впрочем, не исключало наказуемость деяния.

Нечаянное причинение смерти, или нечаянное смертоубий­ство, представляло собой неумышленное лишение жизни челове­ка другим человеком, караясь в диапазоне от смертной казни до декриминализации деяния, например, при самосуде в отношении вора, застигнутого на месте совершения преступления, до смерт­ной казни. Нередко данное преступление осуждалось «лишением суда и расправы», выставлением у якоря, битьем дубинами или кошками, заковыванием в кандалы, лишением чина, внеочередной службой или заключением в острог.

Нанесением увечий признавалось умышленное или неу­мышленное причинение невосполнимого вреда здоровью че­ловека, повлекшее его устойчивое расстройство, причем без четкого определения критериев тяжести такого вреда. Увечья в виде переломов, глубоких колющих и режущих ран, отсечений, пулевых отверстий и иных тяжелых последствий возникали в результате нанесения ударов и избиения дубинами и поленьями (ослопьем), кольями, оглоблями и иными тяжелыми предмета­ми, а также колющим, режущим и огнестрельным оружием.

Побои, именовавшиеся у казаков «кладенью», заключались в умышленном причинении восполняемого вреда здоровью, по­влекшем его кратковременное расстройство, выражаясь в избие­нии, ударах кулаками, ногами, плеткой и результатом этого ста­новились синяки, ссадины, кровоподтеки и неглубокие порезы. Побои чаще всего заканчивались для виновного общественным порицанием с последующим взятием на поруки или без поручи­тельства, «штрафом напоем», денежным штрафом, домашним арестом, домашними работами, «посажением на хлеб и воду», но нередко это деяние имело латентный характер по причине своей малозначительности и небольшой общественной опасности.

Безосновательное лишение свободы представляло собой умышленное ограничение свободы передвижения и перемещения

человека. В XVI-XVIII столетиях такие действия в Войске Дон­ском и за его пределами по отношению к донским казакам чаще всего осуществляли турки и татары (крымские и ногайские), от­части калмыки и адыги (темрюкские). В связи с тем, что данное преступление носило особо тяжкий характер, а также со сложно­стью выявления непосредственно виновных лиц, наказание за его совершение применялось по принципу круговой поруки в виде ответного пленения казаками кого-либо из «басурман». Исклю­чение составляли греки, которых обычно отпускали, и калмыки, застигнутые на месте преступления, которых подвергали смерт­ной казни по самосуду или приговору. Так, «.нередко многочис­ленные партии калмыков, подбегая под казачьи городки, хватали и убивали людей, забирали их скот и прочее имущество и отго­няли в свои улусы. В отмщение за эти обиды казаки платили им тем же. Таковые обоюдные ссоры доходили иногда до явной вой­ны, но все сии неприятности были прекращаемы миром, который обыкновенно оканчивался тем, чтоб все то, что только калмыками и пограблено у казаков или казаками у калмыков, друг на друге “не спрашивать”.

Интересно, что калмыки имели собственное отношение к производимым ими преступлениям, и если хищнические разбой­ные нападения в основном прекратились, то воровство табунов процветало даже в конце XIX столетия. «Калмыки на воровской угон лошадей не смотрят как на преступление, а как на подвиг молодечества и до какой степени подобное воззрение развращаю­щим образом действует даже на русское население видно из того

факта, что все прилегающие к кочевьям станицы, слободы и хуто­ра заражены пороком скотокрадства и конокрадства»^[296].

Сокрытие заболевания человека заразной болезнью заклю­чалось в умышленном неразглашении факта заболевания «по­вальной или прилипчивой болезнью», поразившей человека и представляющей угрозу для здоровых людей, причем субъектом правонарушения являлся не только сам заболевший, а ответствен­ность возлагалась также на осведомленных о недуге других лиц: родственников, друзей, соседей, станичников, однополчан и про­чих. Сокрытие данного факта создавало угрозу массовых заболе­ваний и препятствовало принятию противоэпидемиологических мер, первоначальная организация которых в станицах возлагалась на станичные правления, а в полках и батареях - на командиров. Эти меры были просты: немедленное отправление заболевшиего в лазарет и уведомление вышестоящего начальства «о свойстве болезни и числе одержимых ею». С особой предосторожностью полагалось относиться к проказе, именовавшейся «крымской болезнью», для лечения которой в Новочеркасске существовала специальная больница.

Официальное привлечение к ответственности виновных лиц полагалось только в том случае, если от представлявшего обще­ственную опасность бездействия виновных наступили тяжкие последствия в виде заражения проказой или другой прилипчивой болезнью^[297]. О наказании за сокрытие заболевания человека зараз­ной болезнью известно из «Приложения к наказу гражданскому управлению Донского Войска» 26.06.1835, § 53 главы 2 «По вну­тренней полиции» раздела «Об управлении казачьими станицами Войска Донского». Урядники и казаки, не объявившие станичному правлению о своем тяжелом недуге и заразившие других, «подвер­гались неотложному суду станичного сбора и наказанию», объем и содержание которого, вероятно, носили казуальный характер, не определенный в нормативно-правовом порядке, а о чиновниках,

«подобное зло скрывавших в домах своих», требовалось немедлен­но докладывать в окружное сыскное начальство^[298].