ПОВЕСТЬ ОБ ОСВОБОЖДЕНИИ МОСКВЫ ОТ ПОЛЯКОВ В 1612 ГОДУ И ИЗБРАНИЕ ЦАРЯ МИХАИЛА

Русские и поляки — два народа одноплеменные и сосед­ние, сходные притом во многом между собою и по нравам, и по близости языка, не могли ужиться между собою так, чтобы и у тех, и у других сохранилось свое независимое государство.

Наконец, после того как многие кочевые народы нападали на Русь и опустошали ее, набежали самые страшные, самые многочисленные — татары. Несогласная Русь не могла от них оборониться; вся почти пострадала от их нашествия, принуж­дена была покориться им и досталась в неволю татарским ха­нам, которые заложили себе столицу Сарай-город, в низовье Волги на берегу реки Ахтубы. Горькая доля постигла Русь — чужая неволя. Мало того что русские должны были платить дань татарскому хану, татары часто разъезжали по русским городам и своевольствовали, как хотели.

Но, на счастье Руси, татары, во-первых, не истребили христианской веры; во-вторых, их царство не долго было крепким, и лет через сто с небольшим после нашествия татар на русские земли оно совсем расшаталось и начало распадаться на части. Между тем святая вера сберегла силу русского народа, и, когда пора приспела, русский народ по­казал ее. Татарская неволя хоть и была в свое время тяже­ла, и без пользы для Руси не осталась: она была для нее, словно обруч для расшатавшейся бочки; земли и княжения не знали над собой крепкой власти, а теперь поневоле дол­жны были признавать одного господина над всеми — татар­ского хана; все ему должны были платить дань. Но татарские ханы поверяли свою власть и сбор дани со всей Руси русскому старейшему, или великому князю, и оттого власть этого князя стала вырастать и начала зреть на Руси дума, чтоб Русь вся была единою державою, чтоб старей­ший, или великий князь, был государь, хозяин, владелец целой Руси, чтоб все: и князья, и простые люди — ему одному повиновались, его одного знали за владыку, чтоб- его воля, как Божия воля, уважалась всеми и всех под­вигала на дело.

Лет через сто после нашест в ия татар, в XIV веке, яви­лись и вырастали на Руси два государства — Москва и Литва, стало два государя — московский и литовский, а пр е ж ни е земли и кн я ж ения с их князьями ст али повино- в атьс я — иные Москве, другие Л итве. Русь, таким о бра з ом, разделилась на две половины. Но трудно было размеже­ваться этим половинам так, чтоб и той и другой были соб­ственно только ей принадлежащие земли. и одна другой не трогала. И в той, и в другой половине народ был русский. Были, правда, отличия, и немалые, да все не такие, чтоб жившие под Лит)3 ою и под Москвою з а б ыл и, что они один народ. Вера православная и там и здесь одна, язык церков­ный один, разговорна я речь сходственна. Окраины двух го- ■ сударств то и дело что поступали то к одному, то к другому; а кому из князей, бояр или вообще всякого звания людей не пригоже покажется жить в Московском государ­стве, тот уезжает в Литовское, а кому в Литовском нехо­рошо — тот перес еля етс я в Московское. И п о шло на то, что Москва и Литва х отели друг друга з а в о ев а ть.

Но Литв а соединилась с Польшею. Сначала это вы шло так, что поляки выбирали себе литовских государей одного за другим в короли, а потом, в XVI веке, Польша с Литвою соста­вила одно соединенное государство. Через это Польша втяну­лась в спор с Москвою. Польша с Литвою стала для Московского государства тем, чем прежде б ыл а для него од на Литва, а Московское государство сделалось для Польши тем, чем прежде было для одной Литвы. Как прежде Литва добива­лась госп одствов а ть над всею Русью, так теперь уже не одна Л итв а, но с нею и П ол ьша того же добивалась.

Польша, соединившись с Литвою, взяла над нею в о всем верх. Польские обычаи и польский язык п ринимались в Руси, соединенной с Польшею.

Вор, называвший себя Димитрием, увидал, что ему плохо, и с казаками 7 января 1610 г. убежал в Калугу. За ним побежала и жена его. Весь тушинский табор разошелся. Москва освободилась от осады.

Но Василию после этого стало не лучше, а хуже. Сигиз- мунд ухватился за то, что некоторые русские заявили, что хо­тят на престол сына его Владислава, и намеревался идти на Москву. Боярин Михаил Васйльевич Скопин-Шуйский умер скоропостижно в Москве 24 апреля 1610 года. Народ прокри­чал, что его извела невестка царская, жена Васильева брата. Подозревали и самого царя, потому что не любили его и преж­де. Летом польское войско пошло к Москве. Выступил против него царский брат Димитрий; но московское войско неохотно шло биться за Шуйских, а иностранцы, которые помогали Шуйскому, изменили во время Самого сражения под Клуши- ном. Предводитель, или гетман, польского войска, Жолкев- ский, победив Димитрия Шуйского, пошел к столице. Тогда в Москве сделался переполох, ждали поляков, а тут на пущую ей беду явился под нее из Калуги с казаками тот вор, что на­зывал себя Димитрием. Тогда, угрожаемые с двух сторон и от поляков, и от вора, москвичи низложили царя Василия с пре­стола; держали промеж себя совет и порешили пригласить на царство польского королевича Владислава. Жолкевский под­ступил к столице. Здесь бояре на Девичьем поле 17 августа 1610 г. заключили с ним договор на том, чтоб им выбрать на престол королевича Владислава и послать под Смоленск к ко­ролю посольство об этом важном деле. Вор был прогнан и че­рез несколько месяцев (10декабря 1610 г.) был убит в Калуге.

Но оказалось, что Сигизмунд и поляки только обманывали и дурачили русских, показывали вид, что хотят дать на мос­ковский престол своего королевича, а у них была совсем иная тайная дума: они хотели покорить себе все Московское госу­дарство и присоединить его к Польской державе. Польское войСко вошло.в Москву под начальством Гонсевского, которого вместо себя поставил в русской столице гетман Жолкевский. Поляки без всякой церемонии стали распоряжаться царскою казною, а бояре, составлявшие верховный совет, только по имени были правителями; в самом же деле должны были по­ступать так, как поляки прикажут. Под Смоленском послан­ные туда к королю послы — митрополит ростовский Филарет (бывший боярин Феодор Никитич Романов) да боярин Васи­лий Голицын с товарищами — не могли столковаться с поль­скими панами; русские послы домогались, чтоб Владислав крестился в греческую веру; поляки на это не соглашались и обходились с послами высокомернО; Сигизмунд требовал, чтоб ему сдался Смоленск, и, стоя под этим городом, раздавал име­ния в Московском государстве разным московским людям не от имени сына, которого в цари выбрали, а от имени своего, когда он на то не имел никакого права. Тем временем и поляки, и их русские сторонники в Москве стали открыто говорить, что сле­дует целовать крест не одному Владиславу, а вместе и Владис­лаву, и отцу его Сигизмунду. Это уже явно показывала, что идет дело вовсе не о том, чтоб Владислав, польский королевич, былна московском престоле, а о том, чтобвсе Московское госу­дарство признало государем короля польского и таким образом было бы присоединено к Польше. Но все знали, что Сигизмунд был всею душою католик и в своем Польско-Литовском госу­дарстве паче всего о том старается, чтоб весь православный на­род, ему подвластный, подчинить власти римского папы-. Справедливо было опасаться, чтоб и в Московском государст­ве, если он им овладеет, не началось того же. Тогдашний глава духовенства патриарх Гермоген, как ему и подобало яко вер­ховному пастырю, стал возбуждать народ на защиту веры. Старик он был крутой, суровый, неподатлив ни на какие прельщения. Поляки никак не могли его обойти и обмануть. С самого начала, как послы русские с ними вошли в согласие, Гермоген один им не верил, не терпел латинства, был против выбора Владислава; притихнул было на время, а как польские хитрости стали выдаваться на явь, так начал писать грамоты и призывал православный русский народ на оборону своей веры. Его воззвание кстати пришлось рязанскому воеводе Прокопию Ляпунову. Этот человек уже прежде такую силу приобрел в Рязанской земле, что стоило ему слово сказать — и все за ним пойдут. Человек он был горячий, живой, поспешный, побор­ник по правде, сам был бесхитростен, оттого очень доверчив; но зато, как только становилось ему заметно, что делается не так, как прежде казалось, он тотчас изменялся. Бориса он не любил за его неправды; когда шел против него первый назва­ный Димитрий, Ляпунов искренно поверил, что явился насто­ящий царевич русский, и все войско склонил на псрсдачу Димитрию; после смсрти названого Димитрия не хотел поко­риться Шуйскому, сначала пошел на него с его врагами, ду­мал, что царствовавший в Москве под именем Димитрия р впрямь спасся от смерти, но потом, уверясь, что обман, отстал от воров, служил Шуйскому, но только по нужде, затем, что надобно под какое-нибудь начальство стать против смутыние любил царя Василия, не мог простить ему, что он сел на пре­стол не по закону, не по избранию всей Земли Русской, как следовало; затевал было устроить новое избрание волею всей земли, думал посадить на престол боярина Михаила Скопина-

Шуйского, но это не удалось — Михаил Васильевич Скопин- Шуйский скоро умер, и, когда пошла ходить весть, что его из­вели, Ляпунов начал возбуждать народ' против Василия, послал брата своего Захара в Москву, и при его содействии Шуйского заставили сложить царский венец. Прокопий Ляпу­нов искренно присягнул Владиславу, думал, что польский ко­ролевич примет русскую веру, станет русским человеком и Московское государство усилится, а Польша будет жить с Мо­сквою в дружбе, союзе и согласии, через то, что в одном госу­дарстве будет государем отец, а в другом — сын; и оттого Ляпунов скоро привел к присяге всю Рязанскую Землю, велел возить припасы польскому войску, стоящему в Москве; но как только получил Ляпунов от патриарха грамоту да проведал, что делается под Смоленском, тотчас уразумел, что поляки русских дурачат, написал грамоты и разослал в разные города; писал, что вера в опасности, просил, чтобы везде собирались ополчения и выходили по дороге к Москве, а на дороге ополче­ния сходились бы вместе, как кому пригоднее по пути, и все бы дружно и единомышленно шли выручать от иноверцев и ино­земцев царствующий град и его святыню — Божьи церкви, че­стные образа и многоцелебные мощи. По голосу Ляпунова подняласьЗемля Рязанская; за нею поднялись Нижний Новго­род, Кострома, Галич, Вологда, Ярославль, Владимиридругие города. Ляпунов не разбирал людей, лишь бы шли к нему; всех готов был принимать: он одно конечное дело видел впереди и хотел совершить его как можно скорее. Оттого он не пренебрег и козаками. Был козацким атаманом Иван Мартынович За- руцкий: родом он был русин, из Тарнова, в Галиции; служил он прежде второму вору — Димитрию, отстал было от него и пристал к полякам, да увидел, что у поляков не быть ему пер­вым человеком, ушел от гетмана Жолкевского в Калугу опять к вору, а после его смерти, связавшись с его вдовою Мариною, думал волновать Русскую Землю именем ее сына, рожденного недавно от второго вора. Для Заруцкого Московское государст­во было чужое; ему лишь бы в мутной воде рыбу ловить; казац­кая шайка у него была большая, но сбродная; наполовину, если не больше, она состоял а из малороссов; а этот народ в те поры еще принадлежал не к Московскому государству, а к Польше, но поляков не любил; оттого в этом деле он был чужой сердцем: ни тем, ни другим добра не хотел, чинил только сму­ту. Ляпунов вошел в союз с Заруцким, хоть не любил его, как и Заруцкий не любил Ляпунова. •

Русские ополчения собрались очень скоро. В январе 1611 г. Ляпунов разослал свои грамоты, а в марте уже со всех сторон шла народная сила на Москву выгонять поля­ков. Тогда поляки увидали, что им беда, в ополчении мог­ли быть против них десятки тысяч народа, а их в Москве каких-нибудь тысяч шесть, а как придут ополченцы, так московские жители, разумеется, станут помогать своим, — и весь город поднимется. И вот поляки, спасая себя от ги­бели, как услыхали, что Ляпунов и прочие предводители ополчений были близко, во вторник на страстной неделе, марта 19-го, начали бить русских и выгонять из Китай-го- рода; и так погибло народу обоего пола и разного возраста тысяч до восьми; а потом поляки зажгли Москву со всех сторон, только Кремль и Китай-город не жгли. Русские ополчения прибыли к столице, когда в ней торчали только обгорелые каменные церкви, да погреба, да печки (жилые строения в те поры были все почти деревянные). Русские обложили Москву и держали поляков в осаде месяца четы­ре, но взять их не могли, оттого что в таборе у русских пошла безладица. Заруцкий спорил с Ляпуновым. На сто­роне Заруцкого козаки, на стороне Ляпунова земские лю­ди — спорили меж собою. Ляпунов приказывает так, а Заруцкий наперекор ему иначе. Козаки своевольничали, бесчинствовали. Ляпунов их за это наказывал. Козаки вол- навались. Проведали про это поляки и воспользовались не­согласием своих врагов. Они составили фальшивое письмо, как будто бы от Ляпунова, а в том письме говорилось, что лишь бы только Москву взять, а потом казаков всех надоб­но перевесть; поляки так ловко подписались под руку Ля­пунова, что никак распознать нельзя было. Это письмо нарочно было пущено меж казаками. Потребовали Ляпуно­ва в казацкий круг к ответу. Тот, как ничего за собой не знал, то и пришел. «Ты это писал?» — спрашивали его. Ляпунов сказал: спины , содраны, у иных глаза высверлены или выпечены. Дионисий устроил для них больницы, где некоторые выздоравливали, а другие умирали и удостаивались христианского погребения. Кроме того, Дионисий посылал монахов и служек собирать мертвые тела: много было таких, что умирали под муками в лесах и на полях; иные окоченевали от холода, после того как солдаты польские сжигали их деревни. Посланные Диониси­ем привозили их тела в монастырь и там хоронили. Злодейст­вовали тогда не одни поляки: в польском войске было чуть не наполовину немцев; тогда в Польше было войско наемное; кто хотел, тот и вступал на службу ради жалованья. Кроме польских солдат, бесчинствовали и черкасы, и свои русские из Московского государства воры. Власти не было, оттого в рус­ском народе настала большая распущенность. К св. Сергию Чудотворцу всегда стекалось множество народа. Дионисий со­ставил грамоту, посадил у себя в келье переписчиков, приго­товил таким образом много списков и разослал их в разные стороны с людьми, приходившими в обитель. С ним трудился тогда келарь Авраамий Палицын, известный еще и тем, что составил описание печальных событий, происходивших на Русской Земле в его время, и особенно осады Троицко-Серги­ева монастыря. Авраамий происходил из знатного рода; всту­пивши в монашество, получил он должность келаря в Троицко-Сергиевском монастыре и в этой должности отпра­вился с дру^ши духовными лицами Рри митрополите Фила­рете в посольство к польскому королю под Смоленск, но, как увидел, что из этого посольства ничего доброго не выйдет, а рано ли; поздно поляки отошлют его в плен, рассудил, что лучше пораньше убраться и работать для своей земли, а пото­му прикинулся расположенным к королю Сигизмунду, полу­чил от него жалованную грамоту й выбрался из-под

Смоленска и, вместо того, чтобы служить врагам, служил сво­ему народу. В грамоте, разосланной из Троицко-Сергиева мо­настыря, было так, между прочим, написано:

«Сами видите близкую конечную погибель всех христи­ан. Где только завладели литовские люди, в каких городах, какое разорение учинилось Московскому государству. Где святая церковь? Где Божии образа? Где иноки, цветущие многолетними сединами, где и хорошо украшенные добро­детелями? Не все ли до конца разорено и обречено злым поруганиям? Где народ общий христианский? Не все ли скончались лютою и горькою смертью? Где бесчисленное множество христианских чад в городах и селах? Не все ли без милости пострадали и разведены в плен? Не пощадили престзревших возрастом, не устрашились седин многолет­них старцев, не сжалились над сущими млеко незлобивыми младенцами. Не все ли испили чашу ярости и гнева Божия? Помяните и смилуйтесь над видимою нашею смертною по­гибелью, чтоб и вас не постигла такая лютая смерть. Бога ради, положите подвиг своего страдания, чтоб вам и всему общему народу, всем православным христианам, быть в со­единении, и служилые люди, однолично, без всякого меш- канья, поспешили под Москву на сход, ко всем- боярам и воеводам, ко всему смиренству народа всего православного христианства. Сами знаете: ко всему делу едино время над­лежит; безвременное же начинание всякому делу бывает суетно и бездельно. А если есть в ваших пределах какое- нибудь недоволье, Бога ради, отложите на это время, чтоб вам всем с ними заодно получить подвиг свой и страдать за избавление православной христианской веры, покамест они (т. е. враги) в долгом времени, гладным утеснением, боярам и воеводам и всем ратным людям какой-нибудь по­рухи не учинили. И если мы совокупленным единогласным молением прибегнем ко всещедрому Богу и ко Пречистой Богородице, заступнице вечной рода христианского, и ко всем святым, от века Богу угодившим, и обще обещаем сотворить подвиг и пострадать до смерти за православную христианскую веру, неотложно милостивый Владыко чело­веколюбец отвратит праведный гнев свой и избавит нашед­шей лютой смерти и вечного порабощения безбожного латинского. Смилуйтесь и умилитесь незакосненно, сотво­рите дело сие, избавления ради христианского народа, рат­ными людьми помогите, чтоб ныне под Москвою скудости ради, утешением не учинилось какой-нибудь порухи боя­рам, и воеводам, и всяким воинским людям. О том много и слезно всем народом христианским вам челом бьем».

Такая грамота прислана быЛа в Нижний Новгород в' 6:[('. тябре 1611 года. Был там воевода Алябьев, человек дельный и основательный. Он с товарищем своим Репниным созвал к се­бе на воеводский двор старейших людей из города. Пришли туда. Печерского монастыря архимандрит Феодор, протопоп соборный Савва, попы, дьяконы, дворяне, дети боярские и старосты посадские, а в числе Старост был Кузьма Захарьевич Минин-Сухорук. Был он ремеслом говядарь — торговец ско­том. Прежде он служил в ратной службе у воеводы Алябьева и маленько спознался с ратным делом. Этот староста Кузьма Захарьевич сказал тогда миру такое слово:

«Вот прислана грамота из Троицко-Сергнева монасты­ря; прикажите прочитать ее в церкви народу. А там что Бог даст. Мне было видение: явился св. Сергий и сказал мне, разбуди спящих».

На другой день после того зазвонили в большой колокол у св. Спаса. .

Сошлись люди у св. Спаса. Отслужили обедню. После обедни взошел на амвон протопоп Савва и сказал:

«Православные христиане! Господа братия! Горе нам! Пришли дни конечной гибели нашей. Пропадает наше Мо­сковское государство! Гибнет и вера православная. Горе нам! Лютое обстояние. Польские и литовские люди в нече­стивом совете между собою умыслили разорить Московское государство, искоренить истинную -веру Христаву и водво­рить латинскую многопрелестную ересь. Как нам не пла­кать? Горе и нам, и женам, и детям нашим. Еретики разорили достославный богахранимый град' царствующий Москву и предали всеядному огню чад ее. Что нам делать? Не утвердиться ли нам на единении и не постоять ли за чистую и непорочную веру Христаву и за святую соборную церковь Богородицы Ее честного Успения и за многоцелеб­ные мощи. московских чудотворцев. А вот, православные христиане, и грамота из Троицко-Сергнева монастыря от архимандрита Дионисия с братнею>>.

Грамоту прочитали. Тогда в народе послышались жало­стные стоны. Говорили люди со слезами: «Горе нам! Беда нам! Погибла Москва/ царствующий град. Погибнет все на­ше Московское государство!>> "' °

Вышел народ из собора и столпился подле церкви: Тут староста Кузьма Захарьевич Минии-Сухорук стал говорить к миру и сказал громко:

«Православные люди! Коли нам похотеть подать по­мощь Московскому государству — не пожалеем животов наших, да не токма животов, дворы свои продадим, жен, детей в кабалу отдадим; будем бить челом, чтоб шли засту­питься за истинную веру и был бы у нас начальный чело­век. Дело великое мы совершим, если нам Бог благословит, слава будет нам от всей Земли Русской, что от такого ма­лого города произойдет такое великое дело. Я знаю, только мы на это дело подвигнемся, — многие города к нам при­станут .и мы вместе с ними дружно отобьемся от инозем­цев>>.

Нижегородцам люба эта речь показалась. Все как бы в один голос дали свое согласие и, приступивши к Минину, говорили: .

«Ты, Кузьма Захарьевич, будешь старшой человек. От­даемся тебе на всю твою волю».

Стали потом думать, кого бы из бояр выбрать им началь­ным человеком ратной силы. Нужно было такого, чтоб имел смысл в ратном деле, да и в измене Земле Русской и ни в ка­ком дурном деле не объявился. Не найти было такого с перво­го раза. Много бояр осрамили себя в прошлые годы: одни — тем, что приставали к ведомому вору, который назывался в другой раз Димитрием; другие — кланялись полякам и дер­жали их сторону; теперь иные из них хоть и раскаялись, уви­девши въявь, что поляки русских только обманывают, да народ им не верил; притом важнейшие бояре сидели в Крем­ле, а хоть бы который из них хотел пристать к своим, поляки бы его не пустили из Кремля. Вспомнили князя Димитрия Михайловича Пожарского. В прежние времена он не стоял на виду, но и не делал никакой неправды; не бывал он в воров­ских шайках, не просил милостей у польского короля. Как только покойный Прокопий Петрович Ляпунов поднялся про­тив польской власти, князь Димитрий Михайлович Пожар­ский был из первых, которые стали с ним заодно. Он был первый, который с передовым отрядом вошел в Москву в то самое время, как поляки зажгли ее. Он бился с ними на Лу­бянке под Введением; его увезли раненого, и с тех nop он си­дел в своей деревне, за сто двадцать верст от Нижнего Новгорода, и тогда чуть оправился от ран. К нему приехали печерский архимандрит Феодосий и дворянин Ждан Болтин, а с ними несколько посадских. Они просили его от всего Ниж­него Новгорода постоять за Землю Русскую и принять на­чальство над ополчением.

. ' Князь Пожарский сказал:

соединиться с ним в один стан, но земские люди не согласились: они не доверяли козакам, помнили, как они извели Ляпунов а и как потом ругались над земски­ми людьми. Одни с другими никак не могли сойтись и быть в единомыслии, хоть и сражались против общего врага. Ко­заки, признавая начальство князя Димитрия Тимофеевича Трубецкого, стояли на реке Яузе, а земские с князем Ди­митрием Михайловичем Пожарским вправо от них — у Ар­батских ворот.

Через день после прибытия Пожарского появился под Москвою гетман Ходкевич. За ним шли ряды возов, числом четыреста, с запасами, которые надобно было провезти в Кремль или Китай-город.

Ходкевич стал переходить через Москву-реку на Де­вичье поле и хотел, переправившись, поворотить направо, пробиться через Белый город и провезти запасы в Кремль. Русские его отбили.

На другой день после того, утром рано, Ходкевич поставил свои возы с запасами в порядок и велел с ними войску идти напролом. Пошли от Донского монастыря по Замоскворечью и думали пробраться к Москве-реке, перейти ее и ввезти в Ки­тай-го род. Им тут ме ш али козацкие острожки да рвы, да око­пы, да накиданные кучи щебня: нельзя было двигаться с лошадьми, и поляки потащили возы сами. Как дошли они до церкви Климента святого на Пятницкой улице, тут у них за­вязался жестокий бой с козаками. В это время козаки завол­новались, видели, что с другой стороны земские люди им не помогают, и стали кричать: «Что ж это? Дворяне да дети бояр­ские только смотрят на нас, как мы бьемся да кровь за них проливаем! Они и одеты, и обуты, и накормлены, а мы и голы, и босы, и холодны. Не хотим за них биться».

Тут прибежал к ним келарь Авраамий Палицын и стал уговаривать. «Храбрые, славные козаки, — говорил он им, — от вас началось доброе дело; вам вся слава и честь, вы первые перетерпели и голод, и холод, и наготу, и раны. Слава о вашей храбрости гремит в далеких землях, на вас вся надежда. Неужели, милые братцы, вы погубите все де­ло!> Эта речь старца Авраамия Палицына так их прив ел а в чувство, что все закричали: «Хотим помирать за право­славную веру! Иди, отче, к нашим в таборы. Умоли их всех идти с нами на неверных!> Палицын перешел назад через реку, пошел в табор к реке Яузе и там застал атаманов, которые пили вино, играли в карты да песни пели. Пали­цын проговорил им такое горячее слово, что все бросились и кричали: «Пойдем, пойдем, не воротимся назад, пока не истребим вконец поляков».

«Вот вам ясак! — сказал Палицын. — Кри;чите: Серги­ев! Сергиев! Чудотворец поможет. Вы узрите славу Бо- жию».

Весь табор козацкий поднялся, одни в богатых, золотом шитых, зипунах, другие, босые и оборванные, кидались за Москву-реку и кричали: «Сергиев! Сергиев!»

Тогда Минин сказал Пожарскому: .

Но тогда над поляками, вместо Гонсевского, который уже уехал домой, начальствовал пан Николай Струсь, че­ловек храбрый, упрямый и заносчивый. Он обнадеживал своих земляков, что вот скоро прибудет к Москве сам ко­роль. По его наущению, польские полковники отвечали По­жарскому бранными словами. «Вы, — писали, — москвитяне — самый подлейший в свете народ, похожи на сурков: только в ямах умеете прятаться; а мы такие храб­рецы, что вам никогда не одолеть нас. Мы не закрываем перед вами стен, берите их, коли вам надобно. Вот король придет, так он покарает вас, а тебя, архибунтовщик По­жарский, паче всех».

Прошел сентябрь — помощи не было. Поляки все под­жидали то короля, то гетмана. Не приходил к ним ни тот ни другой, и слуха к ним не доходило ни от того ни от другого. Наступил нестерпимый голод. Переевши всех сво­их лошадей, стали есть собак, мышей, крыс; грызли разва­ренную кожу с сапог, принялись за человеческие тела. Кто умирал, на того голодные бросались и пожирали его; кто посильнее, тот повалит слабого и грызет. Русские, узнав­ши, что неприятель их в таком ужасном положении, стали стеснять их покрепче и 22 октября сделали сильный при­ступ на Китай-город. Голодные поляки не могли оборонять­ся, покинули Китай-город и заперлись в Кремле. Пожар­ский и Трубецкой вошли в Китай-город с иконою Казан­ской Богородицы, которая находилась в русском стане, и тогда же дали обещание построить в память сего дня цер­ковь во имя иконы Пресвятой Богородицы Казанской, .ко­торая и была потом построена я стоит до сих пор. Первое, что увидали русские в Китай-городе, были чаны с челове­ческим мясом.

Взявши Китай-город, русскис окружили Кремль, но уже поляки не думали защищаться. Сперва они выпустили рус­ских боярынь и дворянок с детьми. А на другой день прислали просить милости и пощады, сдавались военнопленными, вы­маливали себе только жизнь. Пожарский дал от себя обеща­ние, что ни один пленник не погибнет от меча.

24 октября поляки отворили Троицкие ворота на Не­глинную и стали выпускать сначала бояр и дворян. Князь Мстиславский, старший по роду из бояр, составлявших со­вет, шел впереди, всех. Жаль было смотреть на них. Они стали толпою на мосту: не решались двигаться далее. Ко­заки подняли страшный шум и крик. «Это изменники! Пре­датели! — кричали казаки. — Их надобно всех перебить, а животы их поделить на войско!>> 'Ho дворяне и дети бояр­ские готавились стать грудью за своих земляков, которые не столько по охоте, сколько поневоле должны были слу­жить врагам. Уже между земскими и казаками началась сильная перебранка, почти до драки. Бедные бояре все сто­яли на мосту и ждали своей участи. Но не дошло до драки. Козаки пошумели, пошумели и отошли. Пожарский и про­чие бояре и дворяне с ним приняли честно своих земляков и привели в свой стан. Но им нельзя было оставаться в Москве. Многие забрали свои семьи да уехали и сидели преимущественно по монастырям.

На другой день, 25 октября, русские вступили в Кремль с торжеством. Земское войско собралось возле церкви Иоанна Милостивого, на Арбате, а войско Трубецкого за Покровскими воротами. С двух этих концов пошли архи­мандриты, игумены, священники с крестами, иконами и хоругвями; за ними двигались войска. Оба крестные хода сошлись в Китай-городе на Лобном месте. Впереди духо­венства был архимандрит Дионисий, приехавший из своей обители нарочно для такого великого торжества веры и Земли Русской. Из ворот, которые теперь называются Спасскими, а тогда назывались Фроловскими, вышло духо­венство, сидевшее в Кремле, с галасунским архиепископом Арсением. Духовенство вошло в Кремль, за ним посыпала туда ратная сила, и в Успенском соборе служили благодар­ственный молебен об избавлении царствующего града.

И в Кремле, как и в Китай-городе, русские увидали чаны с человеческим мясом. Они слышали стоны и прокля­тия умиравших от голода поляков и служивших в польском войске немцев. Все побросали оружие и стояли безмолвно, ожидая своей участи. Начальника их, Струся, тотчас за­перли в Чудовам монастыре. Все имущество поляков взято в казну; отбором распоряжался Минин. Все это отдали ко­закам в счет жалованья. Пленников послали в таборы и поделили. Одну половину взял Пожарский в земский стан, другую — погнали в казацкий. Козаки не слишком уважа­ли договор и почти всех перебили. Те, которые достались Пожарскому, остались целы. Их погнали в разные города. В Нижнем Новгороде народ хотел перебить пленников; и, когда воеводы стали не давать их, народ до того разозлил­ся, что чуть было самим воеводам не досталось. Насилу мать Пожарского уговорила нижегородцев.

Освободивши Москву от поляков, русские должны были отделаться от короля, который наконец вступил в Московское государство, когда его подданные погибали в Москве от голо­да. Он оттого медлил, что у него войска не было, да и денег ему не давали много поляки на эту войну. И теперь он шел с небольшим войском, да зато вез с собой сына своего Владисла­ва, избранного московскими боярами в цари. Он надеялся, что московские люди как увидят, что им везут того, кого они со­гласились посадить на престол, то и переменятся, и станут по­слушны королю, и тогда можно будет взять их в неволю. Но не так было. Люди Московского государства не хотели ни Вла­дислава, ни другого какого бы то ни было королевича из чу­жой стороны. Им уже омерзели все иноземцы, а поляки наипаче. Король остановился под городом Волоком-Ламским[34] и оттуда послал к Москве отряд и с ним двух русских для раз­говоров. Но воеводы под Москвою разговаривать об этом не хотели и объявили, что Земля Московская не желает Владис­лава и готова биться с королем. Сигизмунд, постоявши под Волоком-Ламским, расчел, что с малым войском нельзя ему отважиться идти под Москву, а тут зима настала. Он повер­нул домой вместе со своим сыном. И досадно, и срамно ему было.

И шведам был от московских людей такой же неприят­ный ответ, как полякам. Шведы, услыхав, что русские очи­стили столипу от неприятеля и хотят выбирать себе государя, прислали к воеводам напомнить, что они прежде были не прочь от того, чтобы на своем престоле посадить шведского королевича. Русские на это им сказали: . «Се быть по смотрению Всевышнего Бога!» — скаэал тогда Авраамий Палицын. После этого отслужили молебен и на ектеньях помянули новоизбранного царя Михаила Федоровича.

Вскоре потом отрядили послов просить Михаила Федо­ровича на царство. Главными в том посольстве были: Федор Петрович Шереметев, князь Владимир Иванович Бахтея- ров-Ростовский, из окольничих Федор Васильевич Головин, а с ними служилые всяких чинов (по спискам, а именно: стольники, стряпчие, дворяне московские, дьяки, жильцы, дворяне и дети боярские из городов, головы стрелецкие, гости, атаманы, казаки, стрельцы). Отправив посольство к царю, совет выборных людей и вся земская дума послали к Сигизмунду III гонца известить его польское величество, что Московское государство никаими мерами не желает бо­лее видеть сына королевского Владислава на престоле, но согласно заключить с Польшею мир _и жить с поляками по-дружески, по-соседски; пусть поляки отпустят тех по­слов, которые поехали просить на царство Владислава и которых они несправедливо задержали; пусть также отпу­стят всех пленников русских, взятых в прошлое недавнее время, а русские отпустят в Польшу тех поляков, которых взяли в Москве в плен.

Новоизбранный царь жил тогда с матерью в Ипатском монастыре возле самого города Костромы. Туда прибыло московское посольство и явилось в монастырь 13 марта. Инокиня Марфа и сын ее назначили им прийти и говорить о делах на другой день.

14' марта, после обедни, послы пригласили с собой кос­тромское духовенство и подняли чудотворную икону Пре­святой Богородицы, называемую Федоровской, оттого, что эта икона, как гласило предание, была чудотворно прине­сена из Городца в Кострому святым Феодаром Стратила- том. Мать и сын встретили шествие за воротами монастыря и, не желая соглашаться принимать чести, которую пред­лагали им приехавшие послы, отказывались было идти за иконами и хоругвями в церковь — насилу их упросили, и они пошли. В соборной церкви послы объявили, что все Московское государство просит Михаила Федоровича при­нять скипетр царствия, а мать благословить сына на царст­во. Но и Михаил Федорович, и мать его не хотели поступить по желанию посольства. При этом инокиня Мар­фа Ивановна говорила так: м н стоявшемѵ под Москвою в Тѵшинс; а когда им жалованья не у пла тил и, как им хотелось, так они начали б есч ин ств о - вать в своей земле, как будто в неприятельской, и делать ра з ные насиль ств а людя м. Тут королю и его сенату было уже не до Москвы. Король согласился, чтобы с обеих сто­рон — и с польской, и с литовской съехались паны и бояре на переговоры. Тогда пан Ходкевич, гетман литовский, тот самый, что подходил под Москву и ушел, потерявши запа­сы, говорил: . В продолжение двух веков он подвер­гался пожарам, не раз постигавшим Москву, отстраивался вновь с переделками, а в конце XVIII и в начале XIX вв. со­вершенно потерял свое археологическое достоинство и под­вергся тому, можно сказать, варварскому пренебрежению к старине, которое почти везде истребило и до сих пор не пере­стает истреблять наши древние памятники. Достаточно ска­зать, что начальство Знаменского монастыря отдало эту вековую историческую драгоценность в аренду на 26 лет од­ному Нежинскому Греку, который произвел переделки в зда­нии, сообразно своему вкусу и практическим потребностям, а после Французского разорения Знаменский архимандрит представил начальству проект об-уничтожении этого здания и замене его новым. К счастью, митрополит Филарет не допу­стил до этого. По восшествии на престол Императора Алек­сандра ІІ-го решено было не только спасти и поддержать это здание, но и возобновить его по возможности в старом виде, руководствуясь всеми данными, какие для этого представля­ли археология и сохранившиеся памятники старины. Явилась мысль создать наглядный образчик старинной Русской до­машней жизни начала XVII века, доступный всем и каждому. Несмотря на переделки, старое здание все еще представляло в своем расположении черты, объясняющие как древнее жилье, так отчасти и приемы старинной жизни, связанные с устрой­ством жилья. Чего не доставало, то было возобновлено на ос­новании действительно существующих вещественных памятников древности. Так например, часть сводов была рас­писана узорами, которые были взяты целиком из орнаментов на подлинных грамотах царя Михаила Феодоровича. Чтобы

показать подробности древнего жилья, старинную утвацы одежду, обувь и разные принадлежности домашнего быта, со­браны были, снесены и расставлены веши, действительно принадлежавшие тому веку, который хотели воскресить в возобновленном доме Романовых: некоторые из этих вещей на самом деле были достоянием Романовых, другие же взяты _ были из Оружейной Палаты, куда достались от разных бояр, современников Романовых, или же собраны из монастырейи церквей и пожертвованы разными частными лицами и в том числе князем Оболенским. Наконец, за невозможностью до­стать некоторые подлинные образцы, делали их подобие, дер­жась строго старых рисунков и описаний. Теми же правилами руководствовались и относительно наружного вида возобнов­ленных палат. Строгая критика может найти недостатки и произвол в этом восстановлении древнего быта, и такая кри­тика была бы желательна и очень полезна в видах науки; но во всяком случае, мысль представить наглядным образом древнее жилье, со всеми следами угасшей жизни наших пред­ков, в высокой степени заслуживает уважения. Эта мысль главным образом принадлежала князю Михаилу Андреевичу.

Время долгого пребывания князя Михаила Андреевича в Архиве ознаменовалось многими полезными изданиями ма­териалов для Русской истории и археологии. Им были изданы в свет три летописных памятника: Супрасльская летопись, Летописец Переяславля Суздальского и Новый Летописец.

«Супрасльская летопись>>, названная так потому, что она, по предположению, принадлежала Супрасльскому монасты­рю близ Белостока, заключает в себе две сокращенные лето­писи: Новгородскую и Киевскую, из которых последняя представляет важность по отношению к передаваемым собы­тиям XV века. Издатель, желая соблюдать возможнейшую точность, печатал ее славянскими буквами, не выпуская ни одной черты сообразно рукописному тексту — мысль, кото­рой впоследствии держался г. Тихонравов в издании Памят­ников отечественной письменности и которой пользу , сознавала Археографическая Комиссия, издавая фотографи­ческие снимки Лаврентьевского и Ипатьевского списков.

, составленная в царство­вание Михаила Феодоровича, представляет довольно под­робное изложение событий царствования Феодора Иоанновича, Бориса, а более всего Смутного Времени, и' составляет вариант 8 тома Никоновой летописи и так на-' зываемой Летописи о мятежах, но более правильной, пол­ной и вероятно первоначальной редакции.

Из собрания исторических актов, с которыми князь Ми­хаил Андреевич познакомил ученую публику, первое место занимает Книга Посольская Метрики Великого Княжества Литовского, заключающая дипломатические сношения Лит­вы в XV веке и содержащая важные источники для истории царствования Иоанна Грозного.

В 1838 году - князь Михаил Андреевич начал издавать сборник под названием: «Сборник князя Оболенского», ко­торого по 1840 год вышло одиннадцать выпусков. «Часть актов, вошедших в мой сборник (объясняет издатель) хра­нится в Главном Московском Архиве Министерства Ино­странных дел; другая принадлежит собственно мне и предназначена впоследствии также поступить в Главный Московский Архив Министерства Иностранных Дел. Вооб­ще, со всех означенных актов не было до сих пор сделано хороших списков. Я решился принести пользу месту моего служения, снабдив их оными, а потому и печатаю ныне каждый акт отдельно».

В первом выпуске помещены переговоры Литвы с Поль­шею, по поводу избрания в короли Сигизмунда 1, и грамо­ты Менгли-Гирея, Крымского хана.

Во втором — розыск о побеге из Москвы князя Рязан­ского в 1521 году, собственно показания разных лиц, при­косновенных к этому делу, представляющие черты древних приемов судопроизводства.

В третьем напечатано следственное дело Максима Гре­ка, любопытные показания Максима Грека, Версеня-Бекле- мишева и Феодора Жареного и их очные ставки между собою, показывающие настроение умов в Москве в эпоху великого князя Василия Ивановича.

Четвертый выпуск заключает в себе небольшой отрывок о неплодии великой княгини Соломонии, с оригинальными чертами старинных суеверий.

Пятый и шестой п осв яще ны двум Литовским посольствам в Москву, в царств о ва ние Ивана Грозного, 1556 и 1576 гг.

Седьмой и восьмой относятся к царствованию Бориса Федоро вич а.

В седьмом на Польском языке инструкция, данная от Сигизмунда III Льву Сапеге с товарищами, отправленному в 1600 году к царю Б о рису для поздравл е н ия с в ос шествием его на престол; она заключает в себе любопытные предпо­ложения о возможности соединить Московское Государство с Польско-Литовскою Речью Посполитою, а также завести флоты на Черном и Балтийском море и укрепить пределы обоих Государств.

В восьмом — посольство в Польшу Постника Григорьеви­ча Огарева в 1605 году с письмом Бориса к королю, в котором Московский государь подробно излагает историю чернеца Гришки Отрепьева, считает этим лицом явившегося в Поль­ше самозванца, жалуется на Вишневецких и других панов, оказывающих ему покровительство и требует казни Само­званца, угрожая в противном случае кровопролитием, кото­рого вина должна пасть на поляков. Этот выпуск снабжен примечаниями, с выписками из разных актов, касающихся явления Самозванца и с п о ро в, возникавших в то время м е жду Польшею и Московским госуд а рством.

В девятом в ып ус к е помещена грамота Тушинского Вора в Смоленск, с.убеждениями признать его законным государем, где между прочим пересчитываются разные п о явив шиеся в то время самозванцы в различных местах Руси и называющие себя именами разных царевичей. Само з в а н е ц, указывая на этот факт, как на великое несчастье для Московского государ­ства, приписывает его «еретичеству, вражьему совету, зло­козненному умыслу», называет этих мнимых царевичей бездельниками и ворами, приказывает ловить их, бить кну­том и сажать в тюрьму. Так как письмо это писано чело ве ком, принадлежавшим к разряду тех же лиц, которых он обвиняет, то оно невольно представляется крайне комическим и вместе характеристичным для своей э п охи.

В десятом выпуске напечатаны два очень любопытные документа, относящиеся к Смутному Времени. Первый из. них: Ответы С и ги змундовых послов Николая Оле с ницкого, Александра Гонсевского, Станислава Витовского и князя Ивана Друцкого-Соколинского, данные «на ответе>> в Мос­кве, 1608 года, думным боярам. Второй документ — ответ Литовских послов (князя Христофора Казимирского, Яна ■ Карла Ходкевича с товарищами) князю Ивану Михайлови­чу Воротынскому, данный во время переговоров на реке

Вапе в 1615 году. В обоих документах излагаются подроб­но, с польской точки зрения, события предшествовавших годов Смутного Времени, и потому они представляют осо­бенно важный источник для истории этой эпохи.

В одиннадцатом помещены не материалы, но замеча­ния, сделанные на первой странице нашей первоначальной летописи. Автор разбирает некоторые мнения по вопросу о призвании варягов и сообщает несколько собст.венных дога­док относительно имен и речений, встречающихся в дого­ворах Олега и Игоря.

В 1847 и 1848 годах князь Михаил Андреевич издал четыр,_ брошюры под названием: «Иностранные сочинения и акты, относящиеся до России>>, помещенные также в Чте­ниях Имп. Московского Общества Истории и Древностей.

В брошюре под N!! 2 помещено письмо Литовского гет­мана Радзивилла, в 1564 году, о поражении Московских войск на реке Уле, с критическими примечаниями издате­ля, касающимися исследования подробностей этого собы­тия. К этому письму приложены извлечения из рукописей библиотеки Главного Московского Архива Министерства Иностранных Дел, заключающие в себе известия о том же событии других современников. Сверх того, в том же выпу­ске помещена, на Немецком языке, с Русским переводом напечатанная в XVI веке брошюра об осаде города Вендсна в 1579 году. Это образчик одной из множества брошюр в таком роде, которые печатались в Европе о свежих событи­ях и имели значение как бы газетных известий. Брошюра эта, кроме своего исторического интереса по отношению к фактам, заслуживает внимания по трем изображениям Мо­сковских людей, объясняющим для нас наружный вид и одежду наших предков. Первая картинка изображает воина в доспехах с секирою в правой руке, с луком и колчаном; вторая есть портрет взятого в плек Московского дьяка Ан­дрея Клобукова, а третья представляет грудное изображе­ние князя в парадной одежде.

Остальные три брошюры относятся к Смутному Времени. Здесь, в брошюре под N!! 4, напечатан Итальянский подлин­ник с Русским переводом известной реляции об успехах пер­вого Самозванца против Бориса до венчания его на царство, составленной в 1605 году еще до смерти Лжедимитрия. Эта брошюра известна под именем реляции «Бареццо Барецци». Ученый Чиампи приписывает ее знаменитому иезуиту, Анто­нию Поссевину или, по крайней мере, что она написана и на­печатана под его руководством. — В брошюре под N!! 1 напечатана в Русском переводе в первый раз очень редкая книжка шведа Матвея Шаума, составленная в 1614 году, под названием «Tragoedia Demetrio-Moscovitica». Автор, сам слу­живший в войске Делагарди, излагабу историю первого Само­званца, кратко описывает царствование Шуйского и останавливается с особенными подробностями на завоевании Новгорода и других северных городов шведами. — В брошюре под № 3 издатель поместил с рукописи, находящейся в С. Пе­тербургской Публичной Библиотеке, Польский дневник 1609 года, заключающий в себе день за днем поход короля Сигиз- мунда под Смоленск и начало военных действий под этим го­родом. В том же выпуске помещен латинский подлинник с русским переводом инструкции, данной придворному секре­тарю короля Сигизмунда III Самуилу Груздецкому, отправ­ленному в посольстве к Испанскому королю Филиппу III в 1612 году. Этот документ важен для нашей истории потому, что в нем излагается история Смутного Времени от появления Самозванца,. который здесь прямо признается обманщиком, до сведения Шуйского с престола. Польский король обращает внимание Испанского на то, что с одной стороны москвитяне, еще не сокрушенные многими поражениями, при чрезвычай­ном изобилии людей, воспротивляются всеми силами, а сдру- гой стороны турки, зная, что польский король сделается для них страшен, когда приобретает огромное Московское госу­дарство, замышляют неприязненные действия. На этом осно­вании польский король убеждает испанского короля, ради общего Христианского дела, угрожать туркам и отвлекать их силы от нападения на Польшу. Достойно замечания, что польский король считает завоевание Московского государства делом, которого требует «польза Христианского общества», но вместе с тем сознается, что довести до конца это дело очень трудно, так как Польское королевство немало потерпело от внутренних мятежей прошедшего времени, и собственная казна его величества от этого уменьшилась и совершенно ис­тощилась. грамоты, но и изустными объяснениями ханских послов. Во всяком слу­чае, документ этот, сообщенный ученому свету князем Оболенским, по приговору ориенталистов, был немаловаж­ным явлением в науке.

В 1861 —1862 гг. князь Оболенский, в качестве управ­ляющего Комиссией Печатания Государственных Грамот и Договоров, издал «Письма Русских государей и других особ царского семейства», заключающие переписку Петра I с Екатериною, любопытные материалы для биографии Петра Великого, переписку царицы Прасковьи Феодоровны и до­черей ее Екатерины и Прасковьи, царевича Алексея и ца- . рицы Евдокии Феодоровны и герцогини Курляндской Анны Ивановны.

Кроме отдельных изданий, князь Михаил Андреевич по­мещал несколько археологических и исторических матери­алов и статей в повременных изданиях: так в Архиве Калачева, с которым покойный князь был постоянно в уче­ных сношениях, был помещен проект «устава о служебном старшинстве бояр, окольничих и думных людей по тридца­ти четырем степеням, составленный при царе Фсодоре Алексеевиче>>. Этот проект, не вошедший в закон, состоит в связи с уничтожением местничества и любопытен в том отношении, что может отчасти назваться предварением то­го, что было сделано Петром Великим в его табели о ран­гах, с той разницей, что в проекте Феодора Алексеевича, при сохранении местных Русских чинов, заимствовались новые, но не от Запада, как это было при Петре Великом, а из угасшей Византийской Империи.

В «Архиве исторических и юридических сведений» того же г. Калачев а (книга 5, 1859 года) князь Оболенский на­печатал три акта, относящиеся к следственному делу пат­риарха Никона, а в 1-й книге того же года представил свое мнение по вопросу, сильно занимавшему тогда наше обра­зованное общество, именно: о распространении грамотности в народе. По мнению князя, с большею пользою могли слу­жить для народного чтения наши летописи. «Если», говорил он, «в летописях встречаются некоторые места и слова не совсем ясные для простолюдина, нет однако сомнения, что большая часть сказанного здесь для него удобопонятно и должно сразу расширить его мысли, заинтересовать его лю­бопытство проведать о том, что когда - то в старину деялось на родине и, удовлетворяя этому стремлению, усилить в нем жажду узнать еще больше». Мысль эта была принята Археографической Комиссией; но способ, с каким было приступлено к ее осуществлению, о казался неприменимым, и предприятие расстроилось. В «Русском Архиве» 1868 г., № 1, князь Михаил Андреевич сообщил найденный им в бумагах Москов. Гл. Архива М-ва Иностран. Дел любопыт-. ный приказ Наполеона I, бывшего еще генералом, от 13 июня 1798 г. о том, чтобы на островах Средиземного моря, населенных Греками, Римско-Католические священники отнюдь не совершали богослужения в Гр с чес к и х церквах. В «Известиях восточного отделения И. Археологического Об­щества>>, кн. 1-я вып. 4 и т. II вып. 1, князь Оболе нский со об щил сведения о надписях на старинных Русских грамотах XV века на Татарском языке Монгольскими буквами, доказы­вающих, по мнению князя, тот любопытн ый и доселе неиз­вестный факт в древней нашей истории, что в период Мон­гольского владычества князья наши должны были представ­лять свои грамоты на утверждение хана и его чиновников.

В Известиях Им. Ак. Наук 1855 г. т. IV (вып. 3.) князь Оболенский поместил: «Новое свидетельство о родопочита- нии>> — выписку из Славянского перевода хроники Иоанна Маламы, показывающую, что слово «рождение>> или рожение имело смысл судьбы. В «Библиографических Записках» за 1859 год мы встречаем короткие статьи князя Оболенского: «Протоколы Тайного Совета>> (Библ. Зап., 1858 г., т. 1, № 23) — реферат о статье под этим названием, напечатанной в Чт. Им. Общества Истории и Древностей 1858 года. Князь Оболенский между прочим указывает неправильности и на­рушения смысла в изданных материалах и прилагает образ­чик трех подлинных протоколов Верховного Тайного совета 1726 г., извлеченных из Архива Иностранных Дел. В статье: «Сведения об авторе Ядра Российской Истории, А. И. Манке- еве+1723 г.» (Библ. Зап. 1858 г., т. 1, N!? 2) автор доказывает, что сочинитель известной книги: «Ядро Российской Исто­рии», которую некогда приписывали князю Хилкову, был служивший при князе Хилкове секретарем Алексей Ильич Манкеев, подписывавшийся званием переводчика.

(Библ. Зап. 1858 г., т. I, N!? 12). Здесь описывается рукопись XVI века, принадлежащая Московскому торговцу Пискареву и содержащая перевод на Славянский язык со­чинений Иоанна Дамаскина, и доказывается, что перевод­чиком их был не кто иной, как знаменитый изгнанник князь Андрей Михайлович Курбский, причем целиком на­печатано «Предословие Андрея грехьми исполненного».' Видно, что Курбскому помогал в этом деле князь Михаил Андреевич Оболенский, одноименец и предок нашего кня­зя: «И набых книгу грецки по единой стране писанную, а на другую поримски, и к тому делу призвах и умолих в помощь собе Михаила Андреева сына Оболенского (яже есть з’роду княжат Черниговских) сам бо сему недоволен бых; поиеже во старости уже философских искусств при- учахся, а он во младых летех прошел и их научился»,

«Русская типография в Париже в 1790 г.» (Биб. Зап. 1858 г., т. 1, N!? 5). Из этой статьи мы узнаем, что Дубров­ский, известный собиратель редких книг, рукописей и ми­ниатюр, которого собрания находятся в Публичной Библиотеке, будучи секретарем посольства в Париже, заво­дил в 1790 г. типографию в этом городе с целью печатать собственные сочинения, которых судьба однако неизвестна.

«Сведения об иноземце Мартине Нейгсбауере, бывшем наставнике царевича Алексея Петровича>> (Биб. Зап. 1859 г., т. II, № 20). Здесь излагается содержание хранящегося в Гл. Московском Архиве Иностранных Дел следственного дела о Нейгебауере, высланном за границу за самовольное принятие на себя звания гофмейстера и неуважительное обращение с ближними царскими людьми. Оно заключает очень любопыт­ные черты нравов того времени. Подробности всего этого дела вошли в Историю г. Соловьева.

«Сведения о (гр. Локателли) авторе книги «Lettres Moscovites>> (Библ. Зап. 1859 г., т. II, NQ 18, отд. оттиски, М., 1859 г.). Некто итальянец Локателли, явившись в Рос­сию с фальшивым паспортом, был задержан по подозрению в шпионстве, в продолжение целого года находился под арестом и по недостатку улик выслан за границу. В 1735 году он напечатал книгу «Lettres Moscovites», в которой изображал в черных красках Россию и в особенности про­живающих там Немцев. Так как книгу эту собирались пе­ревести на Английский язык, то посланник наш Антиох Кантемир жаловался канцлеру Остерману, что эта книга крайне вредна, так как она будет отбивать мастеровых от поездки в Россию. Русское правительство пыталось потре­бовать от Английского, но безуспешно запрещения этой книги и по настоянию Кантемира препоручило издать эту книгу с возражениями и с карикатурой на автора. В этой статье помещены письма Кантемира и ответ Остермана.

В Журнале Землевладельцев напечатаны князем Обо­ленским:

«Образцы старинных записей вольных людей в крестьяне, в бобыли и во двор в холопи» (1858 г., т. 1, NQ 3). Сельские инструкции 1765—1766 гг. 1) Инструкция сотскому. 2) Док­торское наставление. 3) Инструкция голове. Из Сборника князя М. А. Оболенского. (Жури. Землевлад. 1859 г. т. VI, NQ 24). В первой заключаются полицейские правила благочи­ния и благоустройства в селе. Во второй заключаются правила о содержании и лечении скота. Третья касается сельского уп- равления..временное и определенное владение вольным содержателям» (Жури. Землевлад. 1859 г., т. VI; №№ 21 и 22).

В «Чтениях Московского Общества Истории и Древно­стей Российских>> 1859, NQ 2, кн. Михаил Андреевич поме­стил очень любопытную статью: «Рассказ Москвича о Москве, во время пребывания в ней Французов, в первые три недели сентября 1812 года»[35].

В последнее время своей жизни, князь Михаил Андреевич занимался вопросами, касающимися начала нашей истории, печатал в небольшом числе экземпляров свои «Замечания», имевшие целью объяснение первых страниц наших летописей и рассылал их ученым и своим знакомым. Несколько коррек­турных листов в продолжение этих ученых работ остались па­мятником его неутомимой и неоконченной деятельности. Пишущий эти строки имел честь также получить от князя Михаила Андреевича эти Замечания и сообразно его жела­нию вел с ним ожесточенную письменную войну, так как мы, признавая известия о событиях Х и IX века у нашего летопис­Ца не более, как плодом преданий и изустных рассказов, хо­дивших в народе и без сомнения носящих на себе следы вымысла и изменений, никак не могли стать на точку зрения почтенного кн. Михаила Андреевича, который видел в них несомненную фактическую правду. Основываясь на догад­ках, он признавал древним летописцем нашим того священ­ника Григория, о котором упоминает император Константин Порфирородный в своем сочинении о церемониях Византий­ского Двора, указывая его имя в числе лиц, составлявших свиту княгини Ольги во время ее приезда в Константинополь. Наша горячая полемика не нарушила, однако, того доброго внимания со стороны князя, которым мы пользовались много лет, находясь с ним в частых сношениях по поводу наших за­нятий в Московском Главном Архиве Иностранных Дел, тре­бовавших неоднократных поездок в Москву и свиданий с князем Оболенским.

Мы слышали в последнее время от самого Михаила Ан­дреевича об его желании издать собрание старинных печа­тей государей и частных лиц, а также собрание портретов государственных канцлеров и управлявших Посольским Приказом (стены здания Главного Архива Иностранных

Дел увешаны этими портретами); но смерть не допустила его исполнить эти намерения, как равно осуществить его мысль о перенесении Архива на новое место. До сих пор Главный Московский Архив Иностранных Дел помещался в старом казенном доме близ Ивановского монастыря. Поме­щение это не совсем удобно в особенности потому, что дела хранились в сыром подвале. Князь Михаил Андреевич не­сколько лет хлопотал, преодолевая всякого рода препятст­вия, о перенесении Архива в казенный дом на Вздвиженке, занимаемый некогда упраздненным Горным Правлением, дом, принадлежавший в былые времена Нарышкиным и бывший местом рождения царицы Натальи Кирилловны. Цель его была достигнута: здание это было отдано под Ар­хив, но он не дожил до возможности трудиться в новом помещении.

Князь Михаил Андреевич постоянно жил в Москве в собственном доме на Арбате у Николы Явленного, отлуча­ясь часто летом в родовое свое имение, в село Глухово, Дмитровского уезда, в 60 верстах от Москвы, уже около 300 л. состоящее в роде кн. Оболенских. Там он и погребен.

Он оставил по себе дочь княгиню Анну Михайловну, в замужестве за князем Григорием Дмитриевичем Хилковым. Образ жизни его был уединенный; но, удаляясь от светско­го общества, он любил беседу с учеными людьми, и очень много читал, проводя иногда целые ночи за старыми бума­гами, что вредно подействовало на его здоровье. Кончина единственного сына сильно потрясла его, и с тех пор он стал жить еще уединеннее. Страдая тяжелою болезнью, в начале 1873 г. князь Оболенский решился отправиться для излечения за границу и, проездом через Петербург, остано­вился в помещении Археографической Комиссии, где и скончался 12 января в 2 часа пополудни. Быв всегда до- . брым христианином, он перед кончиной своею исповедовал­ся, приобщился святых таин и соборовался. Смерть постигла его среди старых бумаг и исторических материа­лов, с которыми прожил он большую часть жизни и кото­рые так горячо любил во всю свою жизнь. .