С. Понятіе преступленія.

Начало самосуда, проявляющееся въ кровной мести и въ системѣ выкуповъ,—таково первое послѣдствіе, вытекающее въ сФерѣ уголовнаго права изъ того суверенитета родовъ, какой извѣстенъ былъ Осетинамъ до присоединенія ихъ къ Россіи.

Другимъ такимъ же послѣдствіемъ является совершенно иной взглядъ на преступленіе, нежели тотъ, какого придерживается въ наши дни призванная карать его власть. Послѣдняя, какъ извѣстно, видитъ въ немъ оскорбленіе охраняемаго ею нравственно-правоваго порядка. Ей нѣтъ дѣла до того, въ какой мѣрѣ задѣты имъ интересы частнаго лица. Какъ-бы тяжекъ ни былъ нанесенный ему ущербъ, причинившее ихъ дѣйствіе можетъ быть для него безразлично. Такимъ оно является каждый разъ, когда въ немъ нельзя усмотрѣтьпосягатель- ства на тѣ нравственно-правовыя основы, защита которыхъ ввѣрена власти. Частное лицо въ такомъ случаѣ удерживаетъ за собою право требовать возвращенія ему убытковъ, но объ уголовной отвѣтственности не можетъ быть и рѣчи. Наоборотъ, если матеріальнаго вреда и не воспослѣдовало, если не за что требовать убытковъ, то и въ такомъ случаѣ дѣйствіе и самое подготовленіе къ нему можетъ быть признано не безразличнымъ. Для этого достаточно того, чтобы въ его виновникѣ явственно выступило намѣреніе совершить поступокъ, направленный противъ охраняемыхъ властью нравственныхъ устоевъ. Отсюда наказуемость покушеній или не доведенныхъ до конца преступленій какъ дѣйствій, въ которыхъ есть animus delicti т. е. свободное отъ внѣшняго принужде нія желаніе совершить наказуемое закономъ. Карая это сознательное желаніе посягнуть на охраняемый имъ нравственно-правовой порядокъ, современное право привлекаетъ къ отвѣтственности не одного Физическаго виновника, но и нравственнаго (подстрекателя).

Совершенно инаго воззрѣнія держатся на преступленіе родовые союзы. Охраняя одни интересы своихъ членовъ, равнодушные къ нравственному характеру возмѣщаемаго ими дѣянія, они видятъ въ преступленіи только вредъ, причиненный одному изъихъ среды, а чрезъ его посредство ивсемусообществу. Этотъ вредъ, смотря по характеру, можетъ или не можетъ подлежать имущественной квалиФИкацш; въ первомъ случаѣ нѣтъ другаго исхода, кромѣ мести, во второмъ возможно денежноевознаграж- деніе. Далѣе этого не идетъ психологическій анализъ преступленія. Сознательность или безсознательность дѣйствія, присутствіе или отсутствіе опредѣлившихъ волю преступникааФФектовъ—все это совершенно безразлично для родственниковъ, ищущихъ не болѣе,какъ возмездія за понесенный ими уронъ.

Вотъ почему родовымъ сообществамъ одинаково чуждо, какъ понятіе о наказуемости покушеній, такъ и различеніе несчастнаго случая отъ пред-

6

намѣреннаго злодѣянія, а также всѣхъ увеличивающихъ и уменьшающихъ вину обстоятельствъ.

Такъ какъ знакомство наше съуголовньшъ правомъ историческихъ народовъ начинается не ранѣе эпохи появленія первыхъ памятниковъ законодательства и письменности, такъ какъ послѣдніе отражаютъ въ себѣ, какъ общее правило, вліяніе ихъ ближайшихъ составителей—князей идуховен- ства, то неудивительно, если ни въ лѣтописяхъ, ни въ народныхъ правдахъ, мы не находимъ всѣхъ указанныхъ нами чертъ. Рѣзко выступающее въ нихъ начало государственности такъ же мало мирится съ наказуемостью всѣхъ вообще дѣяній, направленныхъ противъ чужаго интереса, все равно будутъ ли они умышленными, неосторожными или случайными, какъ и съ началомъ неограниченнаго господства кровной мести.

Придавая уже большое значеніе тому, что въ римскомъ правѣ извѣстно подъ наименованіемъ „dolus malus* и что въ ихъ терминологіи передается словами „invidiatt, ^superbiatt, ^praesumptiott и т. и. [80]), древнѣйшіе правовые источники Германцевъ признаютъ наказуемость йокушенія, или такъ называемаго ими „rathtt. „Если кто вздумаетъ рубить другаго, наносить ему удары, толкать, стрѣлять или бросать въ него чѣмъ либо, читаемъ мы въ Грагасѣ, то за все это полагается ему трехгодичное изгнаніе, но только въ томъ случаѣ, если онъ промахнется; если же дѣйствіе его будетъ удачнымъ, то да будетъ онъ навсегда безъ отечества и крова (vargus) [81]).

Въ свою очередь законодательство АнглоСак- совъ, салическихъ и рипуарскихъ Франковъ, а тѣмъ болѣе вестготское и бургундское, какъ испытавшія на себѣ въ несравненно сильнѣйшей степени римское вліяніе, на ряду съ преступленіемъ караютъ и покушеніе [82]). „Буде кто пожелаетъ убить другаго (мечемъ), постанавляетъ напримѣръ Салическая Правда, и (нанося ударъ) упадетъ или пуститъ въ кого стрѣлу и послѣдняя не долетитъ, то платитъ штраоу 62 солида [83]). Точно также, если кто дастъ другому яда, буквально настоя изъ травъ, и выпившій не умретъ, то виновный платитъ 62 солида (въ противномъ же случаѣ 200) ***).

Отправляясь отъ того же признанія злой воли однимъ изъ элементовъ вмѣняемости, народныя правды Германцевъ привлекаютъ къ отвѣтствен- ности наряду съ Физическимъ виновникомъ (daed- bana, англо - саксонскихъ законовъ , banamaen скандинавскихъ) и подстрекателя (raed или rath- bana) [84]).

Древнему германскому праву не чуждо такжепри- знаніе такъ называемыхъ увеличивающихъ, уменьшающихъ и вовсе устраняющихъ вину обстоятельствъ. Убійство, совершенное „ausu temerario sine causa aut ex Ievi Causaa наказуется ими строже того, которое совершено „necessitate cogente или se defendendott; что, какъ доказалъ Вильда, слѣдуетъ понимать въ томъ смыслѣ, что всякое лишеніе кого либо жизни наказуется строже или слабѣе, смотря по тому, данъ ли былъ убитымъ поводъ къ нему или нѣтъ, въ первомъ случаѣ слабѣе, во второмъ строже—а чтб это какъ не принятіе въ расчетъ при опредѣленіи степени вмѣненія, того, что мы называемъ аФектомъ [85]). He вдаваясь въ дальнѣйшія подробности, мы въ правѣ сказать, что теорія преступленія, какъ мы ее понимаемъ теперь, въ зародышномъ видѣ выступаетъ уже у Германцевъ въ древнѣйшихъ памятникахъ ихъ права.

To же, но въ слабѣйшей степени, можетъ быть сказано и о Славянахъ, въ частности русскихъ. Въ самомъ раннемъ памятникѣ ихъ права, въ Русской Правдѣ, по замѣчанію Буданова, при оцѣнкѣ преступленія принимается уже въ расчетъ злая воля совершившаго его лица.

Состояніе сильнаго возбужденія (аФектъ) на

столько принимается въ разсчетъ нашимъ древнимъ законодательствомъ, что, какъ видно изъ 21 статьи Карамзинскаго списка, оно дѣлаетъ преступленіе въ нѣкоторыхъ случаяхъ не вмѣняемымъ [88])

Чего Русская Правда еще не знаетъ, такъ это наказуемости покушенія, а потому самому и подстрекательства. O послѣднемъ не упоминаетсяни въ одной изъ ея статей; что же касаетсядо перваго, то относимая кънемунерѣдко 20 статьяКа- рамзинскаго списка говоритъ о чемъ то совершенно другомъ. Обнаженіе меча, не сопровождаемое нанесеніемъ удара, карается [89]) не потому, что въ немъ слѣдуетъ видѣть покушеніе на убійство, а потому, что въ заключающейся въ немъ уірозѣ законодательство наше наравнѣ съ германскимъ усматриваетъ оскорбленіе чужой чести [90]).

Еще съ большей наглядностью выступаетъ признаніе не одной объективной, но и субъективной стороны преступленія въ древне—кельтическомъ правѣ и не въ однихъ законахъ Валлійскаго герцогства[91]), болѣе или менѣе испытавшихъ на себѣ вліяніе чужеземнаго права, но и въ правѣ ирландскомъ, по своей древности даже превосходящемъ, германское.

Изъ приведенныхъ примѣровъ германскаго, славянскаго и кельтическаго правъ легко усмотрѣть,

QO какъ недостаточно изученія ихъ для знакомства съ характеромъ древнѣйшаго уголовнаго права, права зарождающагося въ эпоху родоваго быта. Одно изъ двухъ, или преступленіе съ древнѣйшихъ временъ было отличаемо отъ гражданскаго правонарушенія. какъ дѣйствіе не только вредное частнымъ интересамъ, но и безнравственное по существу, въ виду присущей ему злой воли, или же всѣ тѣпослѣдствія родоваго самосуда, какія указаны были нами выше, не болѣе какъ продуктъ нашего вымысла, логическія умозаключенія, которымъ Факты дѣйствительности ни мало не отвѣчаютъ? Въ виду такой диллемы понятна та важность, какую имѣетъ право народа, доселѣ живущаго родовымъ бытомъ и представляющаго всѣ тѣ характерныя особенности древняго взгляда на преступленіе, происхожденіе которыхъ мы объясняемъ отсутствіемъ на первыхъ порахъ другой санкціи дѣяній, кромѣ родоваго возмездія. Если прибавить, что право это принадлежитъ народу одинаковой крови съ тѣми, въ древнѣйшемъ законодательствѣ которыхъ съ большимъ или меньшимъ основаніемъ видятъ источникъ для уразумѣнія первоначальныхъ правовыхъ идей, и въ томъ числѣ идей преступленія, если прибавить, что народъ этотъ принадлежитъ къ той же арійской рассѣ, что и Германцы, Славяне или Кельты, то понятно будетъ то значеніе, какое для общей исторіи уголовнаго права представляютъ осетинскіе обычаи.

Съ этимъ небольшимъпредисловіемъ, прямо перехожу къ дѣлу.

Приступая въ 59 году, по иниціативѣ русскаго

начальства къ отмѣнѣ нѣкоторыхъ вредныхъ обычаевъ, Осетины предпослали ей подробное описаніе послѣднихъ. Въ этомъ описаніи не маловажное мѣстозанимаютъ уголовные обычаи. „Если, читаемъ мы въ немъ между прочимъ, во время скачекъ, до которыхъ Осетины, подобно Кабардинцамъ, большіе охотники, кто по неосторожности или нечаянно, при полномъ разгонѣ лошади, задавитъ или сшибетъ кого либо, и потерпѣвшій умретъ, то родственники его считаютъ преступникомъ ѣздока, котораго при удоб номъ случаѣ они стараюїся поэтому убить, какъ умышленнаго убійцу, по народному же разбирательству (т, e. судя по адату) налагаютъ на него полную кровную платуа. [99]) Развѣ это не Формальное признаніе тому, что у Осетинъ несчастный случай ничѣмъ не отличаемъ былъ отъ преступленія? Столь же опредѣленно выступаетъ этотъ Фактъ и изъ слѣдующаго обычая, также отмѣняемаго общественнымъ приговоромъ. „Во время перестрѣлки съ непріятелемъ или во время охоты, если дѣлающій выстрѣлъ нечаянно убьетъ или ранитъ, идущаго или ѣдущаго передъ собою, родственники убитаго преслѣдуютъ выстрѣлившаго, какъ умышленнаго убійцу [100]). Если по разбира тельствѣ дѣла окажется, что ружье, которымъ сдѣланъ былъ выстрѣлъ, принадлежитъ стрѣлявшему, послѣдній обязанъ заплатить полную плату за кровьа. He менѣе характерны слѣдующіе обычаи. „Если во время ссоры, или игры дѣтей между собою послѣдуетъ нечаянно убійство, родители убитаго мстятъ родственникамъ убившаго и требуютъ съ нихъ полной платы за кровь [101]). Если при кражѣ ружья, изъ него нечаянно послѣдуетъ выстрѣлъ, которымъ воръ будетъ убитъ или раненъ, родственники убитаго преслѣдуютъ хозяина ружья, какъ настоящаго убійцу, за раненіе же его требуютъ платы, какъ за обыкновенную pa- нуа. Если дитя нечаянно будетъ обварено горячею водою, или обожжено, отъ чего послѣдуетъ смерть, то тотъ, кѣмъ причиненъ об- жогъ,платитъ родителямъребенка плату закровь. Въ противномъ же случаѣ противъ него открывается кровная месть [102]). Что указанныя обыкновенія не являются какимъ то недавно возни кшимъ злоупотребленіемъ, что они извѣстны были Осетинамъ искони, въ этомъ убѣждаютъ насъ не только единогласныя показанія путешествен никовъ, но и тѣ свѣдѣнія, какія на этотъ счетъ содержитъ въ себѣ первый по времени сборникъ осетинскихъ адатовъ, сборникъ 36-го года. Нечаянное убійство отмщается одинаково съ преднамѣреннымъ, значится въ немъ, съ нѣкоторою лишь разницею въ количествѣ назначаемой медіаторами платы [103]).

Очевидно, что такое полное смѣшеніе случая, неосторожности и преднамѣреннаго дѣянія, объясняется ничѣмъ инымъ, какъ принятіемъ въ расчетъ при оцѣнкѣ преступленія одного причиненнаго имъ вреда и совершеннымъ упущеніемъ изъ виду присутствія или отсутствія въвиновникѣ его злагона- мѣренія или умысла. Обращая вниманіе на одну объективную сторону преступленія, на тотъ част, ный ущербъ, какой причиняемъ былъ имъ потер пѣвшему, Осетины до послѣдняго времени привлекали къ отвѣтственности однихъ Физическихъ виновниковъ преступленія, отнюдь не подстрекателей. Объ отвѣтственности послѣднихъ въ Сборникахъ Адатовъ нѣтъ и помину: она явленіе недавняго времени, продуктъ косвеннаго вліянія русской судебной практики. Столь же ненаказуемымъ было по кореннымъ обычаямъ Осетинъ и покушеніе. Этотъ Фактъ замѣченъ былъ уже ГІФаФОмъ и наглядно выступаетъ изъ нѣкоторыхъ данныхъ, помѣщенныхъ въ сборникахъ осетинскихъ Адатовъ. Тогда какъ у Чеченцевъ подъ вліяніемъ шаріата, напримѣръ, покушеніе на изнасилованіе наказуется наравнѣ съ самимъ преступленіемъ[104]), у Осетинъ рѣчь идетъ объ отвѣтственности только въ томъ случаѣ, если цѣль, съ которой причинено было насиліе, достигалась виновникомъ его. Точно также выстрѣлъ сопровождавшійся осѣчкой, или промахомъ, по крайней мѣрѣ въ прежніе годы, не считался основаніемъ къ мести или къ требованію съ виновнаго какого либо выкупа; самое большее, если послѣдній присуждаемъ былъ медіаторами къ тому, чтоОсетинамъ извѣстно подъ наименованіемъ „мирнаго угощеніяа. Преслѣдуя одинъ матеріальный вредъ преступленія, Осетины не проводятъ тѣхъ различій между „необходимыми* и „ненужными" преступленіями, какое дѣлаетъ ирландское или нѣмецкое право, другими словами, имъ недоступно понятіе о томъ, что насильственное дѣйствіе, совершенное кѣмълибо въсамооборонѣ, ненаказуемо или наказуется слабѣе; вотъ почему, какъ видно изъ ихъ адатовъ, убійство любовника, застигнутаго мужемъ и отцемъ на мѣстѣ преступленія, а также и вора собственникомъ въ моментъ производства самаго похищенія ведетъ за собою тѣ же послѣдствія, что и всякій другой видъ убійства, т. e. месть родственниковъ или платежъ ,,крови“ (тугъ) полностью.

Если мужъ засганетъ у своей жены прелюбодѣя и въ азартѣ лишитъ его жизни, читаемъ мы въ сборникѣ Адатовъ 49 года, то за убитагообязанъ сдѣлать родственникамъ его платежъ въ 324 коровы, другими словами тотъ-же, что и за всякое другое убійство; исключеніе въ этомъ отношеніи представляетъ лишь высшее сословіе — Алдары, обычай которыхъ не наказывалъ сдѣланнаго въ такомъ случаѣ убійства[105]).

Если женщина, защищаясь отъ соблазнителя, ранитъ или убьетъ его, читаемъ мы въ описаніи вредныхъ обычаевъ Осетинъ, то родственники убитаго или раненнаго получаютъ за него полную кровную плату. Тоже имѣетъ мѣсто въ томъ случаѣ, если хозяинъ вещи убьетъ застигнутаго имъ вора, родственники послѣдняго имѣютъ право мести u взамѣнъ ея право на полный выкупъ[106]). Этихъ примѣровъ кажется вполнѣ достаточно для установленія того взгляда, что Осетины не принимаютъ въ расчетъ, совершено-ли было преступленіе ІІОДЪ вліяніемъ аФекта или нѣтъ. Поэтому имъ совершенно чуждо пониманіе увеличивающихъ или уменьшающихъ вину обстоятельствъ, чѣмъ еще болѣе укрѣпляется нашъ взглядъ на ненаказуемость ими умысла, а одного лишь матеріальнаго вреда. Единственное возраженіе, какое можетъ быть сдѣлано противъ такого положенія, состоитъ въ томъ, что въ нѣкоторыхъ преступленіяхъ вовсе можетъ не быть матеріальнаго вреда по самой ихъ при-

ф

родѣ; мы увидимъ впослѣдствіи, что такія преступленія и не считаются у Осетинъ наказуемыми; тѣ же немногія, которыя, какъ прелюбодѣяніе или кража Фамильной цѣпи, обыкновенно относятся къ числу оскорбленій чести, являются у Осетинъ, какъ мы показали,нарушеніями существеннѣйшихъ ихъ интересовъ и потому подлежатъ наказанію на общемъ основаніи.

Общій выводъ, который самъ собою вытекаетъ изъ ряда представленныхъ нами Фактовъ, тотъ, что обычаи Осетинъ вполнѣ подтверждаютъ мысль о преслѣдованіи въ преступникахъ родовыми сообществами нарушителей не охраняемаго ими нравственно правоваго строя, а интересовъ всего рода или отдѣльныхъ его членовъ.

Ho, спрашивается: доказываетъ ли это, что и другимъ арійскимъ народностямъ въ эпоху господства родоваго устройства было извѣстно такое-же именно отношеніе къ преступленію? Что ручается намъ за то, что Осетины не стоятъ въ этомъ отношеніи особнякомъ, что говоритъ намъ въ пользу той мысли, что отмѣченныя особенности ихъ уголовнаго права составляютъ общее достояніе народовъ, стоящихъ на одинаковой съ ними ступени развитія, однимъ словомъ, какое право имѣемъ мы утверждать, что знакомство съ осетинскимъ бытомъ является лучшей иллюстраціей древнѣйшаго состоянія уголовнаго права одинаково у Кельтовъ, Славянъ и Германцевъ?

Чтобы отвѣтить на этотъвопросъ, намъ необходимо снова вернуться къ послѣднему, намъ не обходимо показать, что въ немъ сохранились за-

мѣтные слѣды той самой стадіи развитія, какую представляютъ обычаи Осетинъ и что возстановляемый на основаніи этихъ пережитковъ древнѣйшій періодъ ихъ уголовнаго права въ основныхъ чертахъ, ни мало не расходится съ этими обычаями.

Напомню прежде всего уже сказанное объ отсутствіи въ Русской Правдѣ самыхъ понятій подстрекательства и покушенія—Фактъ въ высшей степени важный, такъ какъ имъ доказывается,что оцѣнка преступленій не однимъ причиняемымъ ими вредомъ, HO и злой волей ихъ виновниковъ, явленіе сравнительно недавнее. ГІереходя къ германскимъ Правдамъ и къ древнѣйшимъ сборникамъ кельти- ческаго права, я считаю возможнымъ утверждать, что ни тѣ, ни другія, не отрѣшились еще отъ воззрѣнія на преступленіе, какънаматеріальныйвредъ, который долженъ быть возмѣщенъ, независимо отъ того, вызванъ-ли онъ злою волею преступника или нѣтъ. Наказаніе, опредѣляемое какъ германскими Правдами, такъ и кельтическими законами за всѣ виды насильственныхъ дѣйствій—наказаніе двоякаго рода: оно состоитъ изъ вознагражденія потерпѣвшему или его роду и изъ пени въ пользу князя. Первая и составляетъ то, что у Германцевъ извѣстно подъ именемъ foedus, а у Кельтовъ Валлиса подъ наименованіемъ §а1апа5*,;втораяпередается въ источникахъ нѣмецкимъ терминомъ fredus а въ вaллiйcкиxъcлoвoмъsaraad. Foedus и fredus, galanas и saraad, это то же, что въ Русской Правдѣ голов- •) Walter. Das Alte Wales, стр. 444.

7

вничество и вира съ продажами, т. e. съ одной стороны частный выкупъ, съ другой уголовная пеня [107]). Очевидно, что изъ этихъ двухъ видовъ платежей древнѣйшимъ долженъ быть признанъ первый. Взимаемыя властью пени очевидно немыслимы ранѣе возникновенія самой власти и охраняемаго ею мира; но ни того, ни другаго,не было и не могло быть въ эпоху первоначальной независимости родовъ и для убѣжденія въ этомъ не нужно даже такихъ прямыхъ свидѣтельствъ, каково свидѣтельство Тацита о выборѣ большинствомъ германскихъ племенъ однихъ лишь временныхъ вождей (duces) [108]) и однохарактерныхъ показаній Цезаря по отношенію къ Кельтамъ Галліи. Между тѣмъ, изучая внимательно постановленія германскихъ Правдъ и валлійскихъ законовъ о наказаніяхъ за умьппленныя и неумышленныя дѣянія, мы приходимъ къ заключенію, что существующее между ними различіе исключительно сводится къ тому, что за первыя нѣтъ публичной пени, а за вторыя такая пеня взимается[109]).

Ho мы только что сказали, что пеня въ пользу князя не болѣе, какъ гюзднѣЙшее нововведеніе, a если такъ, то очевидно, что на первыхъ порахъ одному и тому-же наказанію подвергаемы были безразлично, какъ умышленныя преступленія, такъ и случайныя, другими словами, злая воля преступника не принимаема была въ разсчетъ и въ преступленіи преслѣдовался одинъ лишь вредъ, причи * ненный имъ частному лицу и чрезъ его посредство роду.

Переживаніемъ такого архаическаго воззрѣнія въ варварскихъ Правдахъ, по вѣрному замѣчанію Рогге, слѣдуетъ признать между прочимъ то законодательное предписаніе лонгобардскаго короля Ротари которое, гласитъ, что если кто найметъ работниковъ и изъ нихъ одинъ во время работы или утонетъ, или будетъ убитъ молніей или паденіемъ дерева, то за убитаго не полагается платы. Законъ этотъ не имѣлъ бы никакого смысла, если бы въ случаяхъ подобнаго лишенія жизни прежде не взыскивалось выкупа.

Непонятнымъ было бы также происхожденіе и слѣдующаго предписанія,попадающагося въ законахъ Сканіи: собственникъ долженъ платить выкупъ, если кто упадетъ въ его колодезь и лишится жизни *); оно пріобрѣтаетъ смыслъ и значеніе лишь епископъ и король ничего. Въ континентальныхъ Правдахъ то же положеніе высказывается казуально, такъ напр. въ Ри- пуарской Правдѣ, tit. LXX, или въ Салической, tit XXVI. Послѣдняя гласитъ Si quis puer infra duodecim annos aliquam eulpam commiserit, fredus ei non requiratur. Cu. также Lex Saxonum. tit XII, § 5 и tit XIII. Ha основаніи всѣхъ этихъ и цѣлаго ряда другихъ текстовъ Вильда приходитъ къ слѣдующему заключенію: Eine That ohne b6sen Willen begangen erzeugte niemals die Verpflichtung zur Erlegung eines Friedens *) Rogge. Das Gerichtwesen der Germanen. стр. 33 и 37.

7*

тогда, если мы откажемся отъ мысли, что древнѣйшее право германцевъ допускаетъ субъективную сторону преступленія и караетъ злую волю преступника, а не одинъ причиненный имъ вредъ.

Въ Скандинавскихъ Правдахъ такое безразличіе законодателя къ умыслу и вытекающая изъ него возможность наказывать непредумышленныя и случайныя злодѣянія продолжали держаться весьма долго. He далѣе, какъ въ XVI в. непроизвольныя преступленія, за исключеніемъ пожаровъ, иродолжали еще преслѣдоваться въ Даніи [110]).

Принимая одновременно во вниманіе ненаказуемость подстрекательства и покушенія въ Русской Правдѣ отсутствіе на первыхъ порахъ различій въ наказаніи случая неосторожности и собственно преступнаго дѣянія, въ германскихъ и кельтическихъ источникахъ, мы послѣдовательно приходимъ къ заключенію, что древнѣйшій періодъ въ исторіи уголовнаго права упомянутыхъ народностей не зналъ оцѣнки преступленій съ субъективной ихъ стороны, иначе говоря, придавалъ значеніе не злой волѣ преступника, а причиненному имъ вреду, а это именно и есть тотъ выводъ, который самъ собою вытекаетъ изъ изученія осетинскихъ обычаевъ.

Чтобы не оставить ни малѣйшаго сомнѣнія въ томъ, что въ тотъ періодъ исторіи, который открывается господствомъ родоваго самосуда преступленіемъ считалось всякое дѣйствіе, нарушающее собою чужіе интересы, кто бы ни былъ совершившій его, я остановлюсь еще на той любопытной сторонѣ древняго права, что къ отвѣтственности за содѣянное призываются имъ не только люди, но и животныя, мало того—неодушевленные предметы. Очевидно, что какъ скоро будетъ доказано, что вмѣненіе возможно было не для однихъ свободно опредѣляемыхъ личностей, HO и для вещей, что мести наравнѣ съ людьми подлежали животныя и растенія, а также такіе предметы; какъ напр. ружье, то о зломъ умыслѣ, какъ необходимомъ элементѣ преступленія не можетъ быть болѣе и рѣчи, а слѣдовательно оправдывается нашъ взглядъ на преступленіе въ эпоху родоваго быта, какъ на дѣйствіе, ничѣмъ не отличавшееся отъ гражданскаго проступка.

Еврейское, греческое, римское и германское ираво одинаково содержатъ въ себѣ указанія на существованіе въ древности суда надъ животными. ГІроводя уже различіе между убійствомъ намѣреннымъ и случайнымъ *), „Исходъа все еще удерживаетъ на правахъ переживанія слѣдующее непонятное для современнагокриминалистаправило: geldes, eines Gewettes. (стр. 547)* Въ законахъ Уэльскаго герцогства Вальтеръ точно также нашелъ рядъ Фактовъ, утверждающихъ его въ той мысли, что при отсутствіи злаго умысла, пеня въ пользу князя или saraad никогда не была взимаема (Das alte Wales, стр. 448).

*) ЯА если кто съ намѣреніемъ умертвитъ ближняго, то и отъ жертвенника моего бери его, на смерть". Исходъ XXI гл. i4 ст. Библія въ русск. переводѣ. Петерб. 1882 г.

если волъ забодаетъ мужчину или женщину до смерти, то вола побить камнями, а мяса его нс ѣсть, хозяинъ же вола невиновенъ Въ полномъ соотвѣтствіи съ только что приведеннымъ постановленіемъ скандинавскія Правды и англосаксонскіе законы предписываютъ выдачу пострадавшему того животнаго, которымъ случайно причиненъ былъ вредъ. Въ древнемъ Норвежскомъ правѣ мы находимъ слѣдующее постановленіе: „если кого ударитъ лошадь, укуситъ собака или забодаетъ быкъ, хозяинъ животнаго обязанъ представить его потерпѣвшему; въ противномъ случаѣ онъ самъпризнаетсявиновнымъа[111]).—„Если волъ, гласятъ законы Альореда, ранитъ человѣка, онъ долженъ быть выданъ пострадавшему: въ против- номъслучаѣотвѣтственность падаетъ на хозяинаа.— To же правило примѣняется и тогда, когда виновникомъ матеріальнаго вреда является предметъ неодушевленный,напримѣръдерево. „Каждый разъ, когда при совмѣстной работѣ, постановляютъ законы того же короля, одинъ человѣкъ нечаянно убьетъ другаго, дерево должно быть предоставлено роду убитаго[112]'. Я представляю себѣ этотъ случай слѣдующимъ образомъ. Два человѣказани- маются вмѣстѣ рубкою лѣса. Подрубленное въ корнѣ дерево падаетъ на одного изъ работниковъ и причиняетъ ему смерть. Виновникомъ убійства признается въ этомъ случаѣ само дерево, которое

ІОЗ

поэтому и поступаетъ въ достояніе рода убитаго [113]).

Однохарактерныя предписанія содержатъ въ себѣ и законы XII таблицъ. -При нанесеніивреда четвероногимъ, значится въ нихъ, хозяину предоставляется на выборъ, или отдать его обиженному или заплатитъ вознагражденіе за вредъ* [114]).

Въ греческомъ правѣ, насколько можно судить изъ нѣкоторыхъ мѣстъ Эсхина, сочиненій Платона, и написанной Плутархомъ біограФІи Солона, поводомъ къ постановкѣ судебнаго приговора считалось нанесеніе матеріальнаго вреда не только человѣкомъ, но и животнымъ, мало того, даже предметами неорганической природы: камнемъ, древеснымъ сукомъ и тому нод.—ГІавзаній, посѣтившій Аѳины во II в. до P. Xp. съ изумленіемъ упоминаетъ о томъ, что въ ІІританеѣ все еще постановляютъ приговоры противъ неодушевленныхъ предметовъ [115]).

Такое отношеніе суда къ матеріальнымъ ущербамъ, причиняемымъ не „личностями*, а „вещами*, возможно только въ эпоху младенчества мысли, при полномъ господствѣ такъ наз. анимизма, т. е. одухотворенія человѣкомъ всей видимой природы [116]). По мѣрѣ развитія въ человѣчествѣ сио-

собности къ различенію свойствъ предметовъ одушевленныхъ и неодушевленныхъ ,людей и животныхъ, изглаживается память о причинахъ, поведшихъ къ тому, что историкамъ культуры извѣстно подъ наименованіемъ суда надъ животными, и растеніями. Въ немъ перестаютъ видѣть возмездіе ближайшему виновнику матеріальнаго вреда, месть животнымъ, растеніямъ и неорганическимъ предметамъ, наглядною иллюстраціей которой являются такъ часто наносимые дѣтьми удары всему, что только причинить имъ Физическую боль. Предписанія, какія на счетъ такой подсудности попадаютъ въ древнѣйшіе правовые своды, находятъ въ нихъ же самихъ новыя объясненія себѣ. Ha отдачу потерпѣвшему или его родственнику животнаго, причинившаго вредъ, эти памятники смотрятъ уже какъ на способъ вознагражденія пострадавшей стороны хозяиномъ животнаго. Отвѣтственность переходитъ такимъ образомъ на собственника. Такой порядокъ вещей рисуетъ намъ Салическая Правда, говоря объ уплатѣ хозяиномъ четвероногаго, причинившаго смерть, половиной виры; взамѣнъ же другой половины, значится въ ней, передаетсясамое животное[117]). Ho, что объясненіе Салическою Правдою даннаго случая есть не болѣе, какъ позднѣйшее толкованіе законодателемъ непонятнаго для него обычая, указаніе на это мы находимъ въ уже ци- тированномъ нами Исходѣ, въ которомъ отвѣтственность животнаго удерживается наравнѣ съ отвѣтственностью хозяина. „Если волъ бодливъ былъ и вчера итретьяго дня,—читаемъ мы въ кн. XXI, ст. 29 Исхода,—и хозяинъ, бывъ объ этомъ извѣщенъ, не стерегъ его, то въ случаѣ убійства быкомъ мужчины или женщины, вола побить камнями, а хозяина его предать смерти^.

Какъ бы то ни было, несомнѣнно одно, что рано или поздно, уголовная отвѣтственность всецѣло переходитъ на владѣльца одушевленнаго или неодушевленнаго предмета, коимъ совершено было убійство. Ha этой ступени развитія стоятъ не одни салическіе Франки, но и современные Осетины, обычай которыхъ до послѣдняго времени не устанавливалъ существенныхъ различій между смертью, послѣдовавшею огъ удара кинжаломъ, и смертью, происшедшею вслѣдствіе того, что свалился съ горы камень, задѣтый ногою чужаго быка или коровы.

Если изъ стада овецъ и рогатаго скота или изъ табуна лошадей, во время нахожденія тѣхъ или другихъ на пастьбѣ по горнымъпокатостямъ,-го- воритъ описаніе вредныхъ обычаевъ Осетинъ,—одно изъ животныхъ спуститъ съ горы камень, и этотъ камень причинитъ проходящему ушибъ или убьетъ его, то родственники ушибленнаго или умершаго отъ ушиба преслѣдуютъ хозяина скотины, столкнувшей камень, кровнымъ мщеніемъ, какъ за умышленное убійство, или требуютъ съ нихъ кровную плату*). Если продолжаетъ тоже описаніе, чьи либо лошадь ударитъ прохожаго или ушибетъ его рогатая скотина или собака укуситъ, и отъ эгого удара или укушенія послѣдуетъ смерть, то род ственники принимаютъ хозяина лошади, скотины или собаки за умышленнаго убійцу и стараются по этому его убить; если-же дѣло поступитъ на разбирательство народа, то хозяинъ лошади, скотины или собаки принужденъ будетъ уплатить родственникамъ кровную плату, какъ за умышленное убійство; за рану же и увѣчья, причиненныя подобнымъ ушибомъили укушеніемъ полагается плата, какъ за рану, нанесенную оружіемъ[118] [119])^. Еще оригинальнѣе тотъ обычай, по которому отвѣтственность за убійство наравнѣ съ убійцею несетъ хозяинъ ружья, изъ котораго сдѣланъ выстрѣлъ. Что корень этого обычая лежитъ въ отвѣтственности неодушевленныхъ предметовъ за содѣянное ими зло и что эта отвѣтственность только со временемъ была перенесена на ихъ хозяина, можно судить изъ того, что доселѣ при уплатѣ „кровиа или ,,тугъ44 считается правиломъ, что родъ убійцы долженъ уступить роду убитаго и то оружіе, которымъ причинена была смерть. Въ томъ видѣ, въ какомъ отвѣтственность хозяина оружія была извѣстна въ эпоху ея отмѣны она является не вполнѣ аналогичной съ тою, которую несетъ хозяинъ скотины, причинившей тотъ или другой матеріальный вредъ.

Тогда какъ послѣдній отвѣчаетъ передъ родомъ потерпѣвшаго въ размѣрѣ полной платы за кровь, первый несетъ всего половинную плату; другая-же половина уплачивается самимъ убійцей [120]). Причина, по которой этотъ причудливый обычай могъ удержаться чуть не до послѣдняго времени, мнѣ кажется лежитъ въ томъ, что при безнаказанности укрывателей, привлеченіе къ отвѣтственности хозяина ссудившаго оружіе являлось единственной Формой, въ которой наказаніе могло постигать и нравственнаго виновника. Труднодуматьвъ самомъ дѣлѣ, чтобы ссуда оружія не была связана въ большинствѣ случаевъ съ прямымъ пострекатель- ствомъ къ совершенію злодѣянія. Въ числѣ другихъ предметовъ, отвѣтственность за которые въ случаѣ причиненія ими преступленій падаетъ на хозяина, мы встрѣчаемъ въ Осетіи до 69 года и рабовъ (гурзіаковъ). Если старшина (алдаръ), читаемъ мы въ сборникѣ Догорскихъ обычаевъ, при кажетъ дворовымъ людямъ убить кого, они не въ правѣ отказаться; за убійство огвѣчаюгь не они, а старшина*0). Такой порядокъ не отличается впрочемъ большою архаичностью и мы сейчасъ увидимъ, что ему предшествовалъ по времени другой, но которому рабъ, наравнѣ со скотомъ или оружіемъ, причинившимъ убійство выдавался родў потерпѣвшаго. ІІричина тому лежитъ ни въ чемъ иномъ, какъ въ стремленіи древняго чело- вѣка преслѣдовать своею местью всегда ближай шее орудіе нанесеннаго ему вреда.

Въ скандинавскихъ Правдахъ, въ варварскихъ законахъ, въ нѣкоторыхъ постановленіяхъ греческаго, римскаго и славянскаго права можно встрѣтить еще слѣды подобнаго воззрѣнія. „Буде рабъ убьетъ свободнаго, господинъ обязанъ выдать его роду убитагоа, постановляютъ законы англо саксонскаго короля Ины [121]). Въ древнихъ норвежскихъ законахъ господинъ еще избѣгаетъ отвѣтственности за раба, полнѣйшимъ отъ него отказомъ, оставленіемъ егобеззащитнымъпоотношенію къ кровнику[122]). Въ греческомъ правѣ, на сколько объ этомъ можно судить ио соч. Платона „О законахъ*, убійство сво боднаго человѣка или нанесеніе ему раны рабомъ имѣлопослѣдствіемъ уступкураба въ первомъ случаѣ родственникамъ убитаго, а во второмъ самому потерпѣвшему для личной расправы. Въ Римскихъ диге- стахъслѣдытого же порядка еще сохраняются въ предписаніи на счетъ выдачи рабовъ головою въ случаяхъ нападенія ими нажилище или похищенія чужой собственности[123]). РусскаяПравдатакже признаетъ обыкновеннымъ послѣдствіемъ совершеннаго рабомъ злодѣянія (личной обиды—удара) выдачу его обиженной сторонѣ; только въ томъ случаѣ, если господинъ раба заявитъ о своемъ участіи въ содѣянномъ отказомъ въ его выдачѣ; самъ онъ под- лежитъ отвѣтственности [124]). Салическая Правда, наравнѣ съ отвѣтственностью одного раба знаетъ и случаи отвѣтственности за него господина. Первое имѣетъ мѣсто тогда, когда обиженный приступитъ къ немедленному возмездію. Въ этомъ случаѣ выдачею раба хозяинъ освобождаетъ себя отъ дальнѣйшихъ послѣдствій за его дѣянія. Иное дѣло, если обиженный воздержался отъ возмездія. Хозяинъ въ такомъ случаѣ, не ограничиваясь выдачею раба, платитъ еще половину виры, налагаемой за убійство, точь въ точь какъ при убійствѣ, произведенномъ состоящимъ въ его владѣніи домашнимъ животнымъ [125]).

Изъ приведенныхъ нами Фактовъ видно до какой

по глубокой древности приходится восходить при объясненіи осетинскихъ обычаевъ; но изъ нихъ же слѣдуетъ и то, что первообразъ того или другаго обычая не всегда удержанъ Осетинами, а это все вмѣстѣ взятое указываетъ на невозможность изученія ихъ быта безъ широкаго обращенія къ сравнительному методу, а слѣдовательно оправдываетъ и тѣ многочисленные экскурсы въ область чуждыхъ Осетинамъ законодательствъ, которые мы позволили себѣ сдѣлать въ этой главѣ. Въ результатѣ всего нашего изслѣдованія оказалось, что въ эпоху господства родовыхъ отношеній, т. e. въ ту, въ которой застало Осетинъ русское владычество, въ преступленіи преслѣдуется одинъ матеріальный вредъ. Причиненіе его вызываетъ месть. Цѣлью мести является нанесеніе вреда по возможности однохарактернаго съ полученнымъ. Желая избѣжать ея, родъ виновнаго не предлагаетъ вознагражденія вреда и убытковъ, а просто на просто откупается отъ мести уплатой опредѣленныхъ обычаемъкомпозищй. Еслибыдѣло шло не о выкупѣ, а о вознагражденіи убытковъ, трудно было бы объяснить, почему плата за кровь малолѣтняго, взрослаго и старика одна и таже: вѣдь каждый изъ нихъ представляетъ далеко не одинакую экономическую величину. Bce объясняется, разъ мы станемъ на ту точку зрѣнія, что въ производимомъ платежѣ слѣдуетъ видѣть выкупъ отъ мести, которая, какъ вызываемая однохарактернымъ чувствомъ, во всѣхъ указанныхъ случаяхъ остается неизмѣнной. Ho если такъ, то не

вправѣ ли мы утверждать, что при господствѣ родовыхъ отношеній нѣтъ различія между преступленіемъ и гражданскимъ проступкомъ. Чтобы отвѣтить на этотъ вопросъ, нужно сказать предварительно, какой характеръ носитъ въ это время гражданскій проступокъ. Въ отдѣлѣ- о договорахъ мы подробно остановились на тѣхъ средствахъ, какими Осетины распологаютъ для того, чтобы понудить къ ихъ выполненію. Мы видѣли, что этимъ средствомъ является барантованіе, вполнѣ однохарактерное съ малорусскимъ грабежемъ, ирландскимъ захватомъ и римской pignoris capio. Въ осетинскомъ барантованіи очевидно трудно видѣть какое то возмѣщеніе вреда и убытко.въ.Гораздо важнѣе сопоставленіе его съ местью, однохарактерной съ той, въ силу которой родственники убитаго набрасываются сперва на самого убійцу, а, буде онъ бѣ жалъ, на егодомъ,и раззоряютъ въ немъ все, уводя съ собою скотину. Здѣсь сходство доходитъ до тождества и не позволяетъ сомнѣваться въ томъ, что источникъ того и другаго обычая одинъ и тотъ же, что имъ является вызываемая правонарушеніемъ месть. Изъ сказаннаго видно, что отношеніе древняго права къ гражданскому правонарушенію нѣсколько отлично отъ того, какого придерживается современное намъ. Въ современномъ правѣ послѣдствіемъ его является, какъ извѣстно, возмѣщеніе убытковъ. Месть за вредъ причиненный неисполненіемъ договора или несоблюденіемъ чужаго права—вотъ что лежитъ въ основѣ всѣхъ постановленій древнихъ кодексовъ о гражданской неисправности. Аеслитакъ,то между нимъиуго- ловнымъ престушюніемъ со стороны вызываемыхъ ими послѣдствій, не существуетъ никакого раз- л:иія.

Заключеніе, какое мы вправѣвывести на основаніи всего сказаннаго выше, состоитъ въ признаніи во l-хъ того, что право въ эпоху господства родоваго быта не видитъ въ преступленіи ничего, кромѣ причиняемаго имъ вреда, за которое оно разрѣшаетъ мстить виновнику до тѣхъ поръ пока послѣдній не откупится платежомъ положенной обычаемъ частной пени.

Bo 2-хъ, что гражданское правонарушеніе также ведетъ къ мести, какъ и уголовное. Месть эта принимаетъ Форму дозволяемаго обычаемъ захвата имущества и нерѣдко личности виновнаго въ немъ

лица.

3) Изъ всего этого само собою слѣдуетъ, что пока самоуправство родовъ не будетъ подавлено въ большей или меньшей степени развивающейся политической властью, между преступленіемъ и гражданскимъ правонарушеніемъ не имѣется никакихъ различій, а это въ свою очередь ведетъ къ тому

4) , что процессуальные порядки народа,живущаго родовымъ устройствомъ не различаются между собой по характеру тяжбы. Отдѣльный уставъ гражданскаго и отдѣльный уголовнаго судопроизводства въ эго время были бы немыслимы.

5) Этими общими положеніями объясняется въ частности причина, по которой Осетинамъ, какъ живущимъ доселѣ родовыми сообществами, недоступно различіе умысла и неосторожности, слу- чайнаго и преднамѣреннаго убійства, почему подстрекательство и покушеніе остаются у нихъ безъ возмездія и уголовная отвѣтственность ничѣмъ существенно не отличается отъ гражданской. Важность этого послѣдняго вывода вполнѣ можетъ быть оцѣнена при изученіи ихъ процессуальныхъ обычаевъ, которымъ по сказанной причинѣ неизвѣстно противуположеніе гражданскаго и уголовнаго суда.

Пока указаны были нами только двѣ особенности осетинскаго уголовнаго права: l) присущее ему начало родоваго возмездія, прекращаемаго плате- жемъ выкупа и 2) признаніе имъ одной матеріальной стороны преступленія или такъ называемаго corpus delicti.

Въ настоящее время намъ предстоитъ остановить наше вниманіе еще на одной характерной чертѣ осетинскаго права, которая, какъ и предыдущія двѣ, окажется общей ему со всѣмъ вообще древнимъ правомъ. Изъ того положенія, что въ эпоху господства родоваго быта преступленіе разсматривается какъ вредъ, причиненный однимъ родомъ другому, само собою вытекаетъ то послѣдствіе, что обиды, нанесенныяродственникомърод ственнику не подлежатъ родовому возмездію. Ho значитъ ли это, что онѣ совершенно не наказуемы. Ни мало. Родовой строй держится господствующимъ въ его средѣ миромъ; все, что нарушаетъ такой миръ, грозитъсамому сообществу и поэтому должно быть искоренено. Ho какой путь представляется къ этому? Очевидно, не личное возмездіе, примѣ-

ь

неніе котораго явилось-бы только поводомъ къ дальнѣйшему нарушенію родоваго мира, а одно удаленіе изъ рода виновнаго члена, изгнаніе. Такое удаленіе падаетъ на обязанность родовой и семейной старшины, которая нерѣдко побуждаетъ къ нему виновнаго разрушеніемъ его жилища и истребленіемъ его собственности. Удаленіе изъ своей среды виновнаго сочлена встрѣчается на первыхъ порахъ, какъ неизбѣжное послѣдствіе всякаго вида нарушенія мира въ родственной средѣ. Мы увидимъ впослѣдствіи, что нѣкоторыя изъ арійскихъ законодательствъ еще удержали слѣды этого древнѣйшаго порядка даже въ случаяхъ воровства, произведеннаго родственникомъ по отношенію къ родственнику, тѣмъ болѣе въ случаяхъ несоблюденія супружеской вѣрности, раненій или убійствъ, совершенныхъвъродственнойсредѣ. Только имѣя въ виду возможность быть удаленнымъ изъ нея за всякое наималѣшее нарушеніе семейнаго и родоваго мира, понимаешь причину, по которой въ родовыхъ сообществахъ, какъ показываетъ примѣръ нашихъ кавказскихъ горцевъ,такъмногочислененъ классъ абрековъ; понимаешь, почему послѣдніе нерѣдко составляли изъ себя, какъ напр. у Осетинъ, цѣлыя поселенія. Если изгнанію подвергаемы были только убійцы намъ едва ли пришлось встрѣтиться съ такимъ широкимъ развитіемъ абречества.

Очевидно, съ другой стороны, что неудобство такого изгнанія съ его необходимымъ результатомъ уменьшеніемъ численнаго состава рода и обезсиле- ніемъ его, какъ оборонительнаго союза, рано или иоздно должны были повлечь за собою ограниченіе случаевъ изгнанія важнѣйшими видами обидъ: убійствами ближайшихъ родственниковъ или порчею крови, производимой насиліемъ и прелюбодѣяніемъ. Ho слѣды примѣненія ко всякаго рода обидчикамъ этого тяжкаго послѣдствія продолжаютъ держаться долгое время спустя въ Фактѣпрекра- щенія съ ними общенія, своего рода toris et mensae interdictio. Чтобы наложитъ на нихъ печать отверженія, нарушителей мира въ родственной средѣ принуждали къ ношенію извѣстныхъ внѣшнихъ знаковъ; такъ, у одного изъ племенъ, заселяющихъ южные склоны кавказскаго хребта, у Сванетовъ доселѣ удержалось правило, въ силу котораго убійца близкаго родственника принуждается повѣситъ черезъ плечо повязку изъ круглыхъ камней. Замѣтивъ издали такого человѣка, Сванетъ старается избѣжать его присутствія; по близкомъ общеніи съ нимъ, о принятіи, напр. пищи сообща съ отцеубійцею въ Сванетіи не можетъ бытьи рѣчи *).

Подобно тому, какъ прекращеніе гражданскаго обмѣна нерѣдко является на смѣну первоначальнаго изгнанія, такъ точно конФИскація заступаетъ мѣсто невыгоднаго для рода разрушенія жилища и уничтоженія имущества виновнаго! Эта конФис- кація нерѣдко принимаетъ наглядную Форму содра- нія одеждъ, обнаженія; такъ, напр., въ примѣненіи къ нарушившей вѣрность супругѣ или ио- зволившейсебѣвнѣбрачноесожитіе дѣвушки. Еще

") Повязка эта ьъ Сванетіи называется

Ііб позднѣе КОНФИСКацІЯ но отношенію къ извѣстнымъ видамъ обидъ замѣняется выкупомъ, или, точнѣе говоря, виновнику дозволяется откупиться отъ нея производствомъ единовременнаго взноса. Самая значительность послѣдняго и несоотвѣтствіе его съ размѣромъ причиненнаго обидою ущерба, какъ нельзя лучше, указываетъ на то, что источникъ, изъ котораго развилась система этихъ штраФОва- ній, лежитъ въ конфискаціи. Очевидно, что, взыскивая нерѣдко въ 27 разъ цѣнность похищеннаго, обычай не имѣетъ въ виду возмѣщенія вреда, а замѣну неопредѣленной въ своихъ матеріальныхъ размѣрахъ конФискаціи приближающимся къ ней по величинѣ выкупомъ. Очевидно также, что изъ всѣхъ видовъ обидъ, совершаемыхъ въродственной средѣ, похищеніе имущества, какъ вызывающее меньшее противъ другихъ нарушеніе мира, ранѣе прочихъ должно быть отнесено къ числу дѣйствій, влекущихъ за собою не конфискацію, а производство штраФОвъ. Величина послѣднихъ не зависитъ отъ величины украденнаго и, какъ показываетъ примѣръ Осетинъ, стоитъ къ ней нерѣдко даже въ обратномъ отношеніи. При кражѣ вола Осетины взыскиваютъ въ три раза стоимость украденнаго, при кражѣ барана въ семь разъ. Ясно, что такое увеличеніе размѣра объясняется желаніемъ уподобить повоз- можности штрафованіе его прообразу-конФиска- ціи. Примѣненная впервые къ имущественнымъ обидамъ, совершеннымъ родственникомъ противъ родственника, система пеней или штраФовъ рас пространена была со временемъ и на другіе виды ихъ: даже вѣроломной женѣ, какъ показываютъ

обычаи многихъ горскихъ племенъ нашего Кавказа, дозволено было, взамѣнъ обязательнаго по обычаю изгнанія, соединеннаго съ конФИскаціей, произвести въ пользу мужа единовременный взносъ, обыкновенно совершаемый съ согласія и участія ея родственниковъ. Платежъ этотъ производится доселѣ въ Формѣ подарка той или другой штуки скота или лошади.

СФера преступныхъ дѣяній, совершаемыхъ въ родственной средѣ, есть СФера компетенціи семейныхъ и родовыхъ судовъ. Историческія свидѣтельства насчетъ характера принимаемыхъ ими мѣропріятій крайне скудны. Какими правилами руководствовались они при постановкѣ своихъ рѣшеній, намъ неизвѣстно, такъ какъ правила эти по самой своей природѣ не могли попасть ни въ сборники посредническихъ рѣшеній, подобныя трактатамъ брегоновъ, ни въ народныя правды, эти своды обычаевъ и измѣняющихъ ихъ законодательныхъ постановленій; а разъ эти правила не дошли до насъ [126]), намъ не откуда почерпнуть свѣдѣній по занимающему насъ вопросу. Въ совершенно другихъ условіяхъ стоитъ тотъ, кто пожелаетъ познакомиться съ нимъ на основаніи изученія обычаевъ, дѣйствующихъ въ средѣ современныхъ намъ родовыхъ сообществъ. Ему придется лишьнаблю- дать и получаемая такимъ наблюденіемъ жатва на столько будетъ обильна, что дастъ возможность не только констатировать Факты, но и объяснить самый порядокъ ихъ возникновенія. Непримѣнимость мести и выкуповъ къ преступленіямъ, совершаемымъ надъ близкими родственниками, составляетъ общую черту въ бытѣ кавказскихъгорцевъ. Въ подтвержденіе сказаннаго мы можемъ привести Факты одинаково изъ жизни Чеченцевъ, Кумыковъ и Кабардинцевъ, не говоря уже объ Осетинахъ, у которыхъ этотъ вопросъ размотрѣнъ будетъ нами въ подробности. Такъ о Чеченцахъ мы читаемъ въ одномъ изъ сборниковъ ихъ адатовъ: У туземцевъ нѣтъ обычаевъ для разбора дѣлъ объ убійствѣ сына или дочери отцомъ иматерью иоб- ратно, т. е. жены мужемъ, если толькоунеяесть сынъ. Если же у убитой жены нѣтъ сына, родственники ея могутъ наказать убійцу по кровному обычаю. Въ вышеизложенныхъ дѣлахъ не существуетъ обычая натомъоснованіи,что отвѣтственность за преступленіе остается въ кругу семейства: „никто же самому себѣ не врагъа [127]). Въ этомъ сообщеніи заслуживаетъ особаго вниманія тотъ Фактъ, что родственники жены вправѣ мстить мужу заеяубійство, но только до тѣхъпоръпока она не сдѣлается матерью. Что родственникиже- ны имѣютъ право мести, это само собою понятно: они неодного рода съ мужемъ, а слѣдовательно у нихъ нѣтъ тѣхъ препятствій къ осуществленію кровомщерія, какія кладетъпринадлежность обидчика и обиженнаго къ одному и тому же кровному сообществу. Ho почему спрашивается теряютъ они это право съ момента рожденія ребенка? He по иной причинѣ, какъ потому, что сдѣлавшись матерью, взятая изъ чужаго рода жена впервые вступаетъ въ кровную связь съ мужниной родней, очевидно, чрезъ посредство рожденнаго ею ребенка, а при существованіи такой кровной связи, преступленіе, совершенное надъ нею ея мужемъ, является преступленіемъ въ предѣлахъ рода и потому не вызывающимъ мщенія [128]). У Кумыковъ, по показанію составленнаго г. Вояковскимъ Сборника ихъ адатовъ, кровомщенія въ предѣлахъ рода неизвѣстно. Отецъ, убившій сына или дочь, не подлежитъ мщенію. Избавляется отъ него также мужъ, убившій невѣрную жену на мѣстѣ npe- ступленія. Ha такую безотвѣтственность мужа надо смотрѣть однако какъ на исключеніе; общее же правило требуетъ мести зр. жену со стороны ея братьевъ и рода или полученія взамѣнъ выкупа. Въ случаѣ убійства брата братомъ, продолжаетъ тотъ же сборникъ, дѣло остается въ семействѣ и убійца считается „канлыа (т. e. кровникомъ) только передъ отцомъ, матерью и другими родными братьями. Вообще, читаемъ мы нѣсколько ниже, въ подобномъ случаѣ все кончается мировою, безъ всякаго сторонняго вмѣшательства.

Нельзя послѣдовательнѣе провести взгляда на невозможность возмездія за преступленія, совершенныя родственникомъ противъ лицъ, живущихъ съ нимъ въ одномъ дворѣ, отцу и сыну, братьямъ и болѣе отдаленнымъ родственникамъ ♦). [129]

Въ связи съ вышеприведенными данными легко объяснить происхожденіе слѣдующихъ нормъ осетинскаго права: „Если отецъ или мать убьютъ сына или дочь, то нѣтъ ни мщенія, ни взысканія; равномѣрно, если убійство произойдетъ между родственниками въ первомъ колѣнѣ, исключая того, что за замужнюю сестру имѣетъ право вступаться ея мужъ, что совершенно понятно, такъ какъсво- имъ вступленіемъ въ бракъ и послѣдовавшимъ за нимъ рожденіемъ ребенка жена сдѣлалась членомъ одного съ мужемъ рода. Въ этомъотношеніи oce- тинскіеичеченскіе обычаи, какъ бывзаимно восполняютъ другъдруга.Въ однимъ мужъявляется кровникомъ въ случаѣубійства жены ея родственниками, въ другихъ послѣдніе не вправѣ мстить мужу эа убійство жены, разъ она не умерла бездѣтной *).

*) Адаты Осетинъ 1836 r., ст. іо. ПоаФъ приводитъ въ приложеніи къ своему Народному праву слѣдующій любопытный случай, какъ нельзя лучше иллюстрирующій воззрѣнія осетинъ на братоубійство и вызываемыя имъ послѣдствія. Въ Августѣ 64 года, два брата, Мухаммедъ и Гобе Дзугаевы изъ Ардона были въ гостяхъ у Уматъ Кубалова, въ Эльхотовѣ. Они изъ за бездѣлицы поссорились за ужиномъ, и Мухаммедъ, обнаживъ кинжалъ, вонзилъ его брату своему въ бокъ, такъ что тотъ умеръ на мѣстѣ. Убійца Мухаммедъ убѣжалъ и только з Мая 66 года найденъ у родственниковъ въ Батако-Юртѣ. Отсцъ убійцы явился въ народный судъ съ просьбой помиловать его сына, такъ какъ послѣдній единственная опора его въ старости и такъ какъ убитый братъ дурнымъ поведеніемъ гвоимъ самъ подалъ поводъ къ убійству. Народный судъ, принимая во вниманіе, какъ значится въ его рѣшеніи, что „по обычаю право наказывать или миловать сыновей принадлежитъ отцу“, рѣшилъ удовлетворить этому ходатайству, прося при-

Изъ общаго правила о невозмѣщаемости преступленій, совершенныхъ противъ родственниковъ, Осетины дѣлаютъ исключеніе для случаевъ отцеубійство за убійство отпа и матери, читаемъ мы въ сборникѣ адатовъ 1836 г. сыномъ родственники собравшисьсо- жигаютъ домъ и разграбляютъ все имѣніе. Уста- новляя такое правило, осетинскій обычай тѣмъ самымъ вполнѣ доказываетъ свою архаичность. Если другіе виды преступныхъ дѣйствій, совершенныхъ въ предѣлахъ рода, не ведутъ болѣе къ изгнанію, къ устраненію виновнаго изъ родственной среды, то это послѣдствіе, первоначально постигавшее всякаго обидчика, неизбѣжно наступаешъ каждый разъ, когда обиженнымъявляется ближайшій родственникъ, а такими считаются одинаково и мать и отецъ. Разрушая жилище виновнаго, Осетинытѣмъ самымъ побуждаютъ его къ оставленію прежняго мѣстожительства; потокъ и разграбленіе, эта древнѣйшая Форма конФИскаціи, является такимъ образомъ не болѣе, какъ средствомъ къ насильственному удаленію преступника изъ сообщества его единокровныхъ:

Разсмотрѣнные нами обычаи родовыхъ сообществъ нашего Кавказа даютъ намъ ключъ къ пониманію многихъ странныхъ на первый взглядъ явленій древняго уголовнаго права. Съ установленной на основаніи ихъ точки зрѣнія, совер- держащія власть о смягченіи наказанія. Братоубійца Мухаммедъ былъ приговоренъ въ концѣ концовъ къ каторжной работѣ на одинъ годъ въ Георгіевской крѣпости. (Юридич. Случаи изъ практики Осет. Народныхъ судовъ № 2).

шенно понятнымъ является отсутствіе какого либо упоминанія о наказаніи отцеубійцъ какъ въ древнѣйшемъ греческомъ правѣ [130]), такъ и въ правѣ русскомъ (въ Ярославой Правдѣ и Церковномъ Уставѣ Владиміра Святаго [131]). Что касается древ- не-кельтическаго права, то изъ одного мѣста Senctus mor можно заключить, что всякій убившій родственника (а слѣдовательно и отцеубійца) оставляемъ былъ въ живыхъ и на свободѣ, такъ какъ ему дается совѣтъ предпринять паломничество въ Римъ [132]). Когда въ древнихъ сводахъ впервые заходитъ рѣчь о томъ, какія послѣдствія влечетъза собою отцеубійство, власть народныхъ старѣйшинъ (королей или герцоговъ) и вѣчей, была уже прочно установлена. Неудивительно поэтому, если древнѣйшими видами наказаній, примѣняемыхъ къ отцеубійцамъ, являются наказанія публичныя. Кон- Фискація имущества и смертная казнь—вотъ тѣ два вида каръ, которыми грозитъ имъ одинаково какъ римское право временъ царей [133]), такъ и грече- ское [134]). Это тѣ самыя кары, которыя извѣстны въ примѣненіи къ нимъ и церковному уставу Ярослава, впервые упоминающему о наказаніи отцеубійцъ[135]). Переходя къ германскимъ правдамъ, мы находимъ въ нихъ тотъ любопытный Фактъ, чтоза отцеубійство не полагается ими частнаго возмездія или выкупа, *a одна лишь публичная кара. Аллеманская Правда говоритъ о конФрискаціи имущества отцеубійцы, рипуарская соединяетъ съ кон- Фискаціей еще изгнаніе, лонгобардская же и вестготская требуютъ смерти[136]). Если вспомнить то, что было сказано нами о публичныхъ наказаніяхъ, какъ о явленіи сравнительно позднемъ въ исторіи права, то немудрено будетъ заключить, что отцеубійство на первыхъ порахъ не было возмѣщаемо у Германцевъ, какъ не было оно возмѣщаемо вообще всюду, гдѣ основой общественнаго устройства были кровные союзы; немудрено также понять, почему наказуемость его съ самаго начала приняла характеръ не частнаго взысканія, невозможнаго между родственниками, а публичной кары, осуществляемой отъ имени всего сообщества. Послѣдняя черта съ особенной наглядностью высту

паетъ также въ правѣ аѳинъ, которое, дозволяя однимъ родственникамъ, преслѣдованіе передъ судомъ частныхъ убійцъ въ тоже время въ случаяхъ отцеубійства даетъ каждому гражданину право иска ♦).

He имѣя своимъ послѣдствіемъ мести, невозможной по отношенію къ родственнику, отцеубійство, какъ и вообще убійство родственника, не является въ глазахъ древняго обычая дѣйствіемъ вполнѣ безразличнымъ. Въ гѣхъ случаяхъ когда не слѣдовало изгнанія, мы неизбѣжно встрѣчаемся съ замѣняющимъ его отстраненіемъ виновнаго отъ дальнѣйшаго общенія съ родственниками, прекращеніемъ съ нимъ гражданскаго общенія, и эта черта одинаково выступаетъ какъ въ обычаяхъ Осетинъ, такъ и въ древнихъ памятникахъ арійскаго права. Въ одно слово тѣ и другіе указываютъ на то, что убійца родственника становился существомъ отверженнымъ , и обыкновенно принуждаемъ бывалъ покинуть прежнюю родину. Изъ распроса стариковъ во время моего пребыванія въ Осетіи я узналъ, что братъ убившій брата, или другой какой близкій родственникъ, совершившій однохарактерный поступокъ, внушаетъ Осетинамъ такую ненависть и презрѣніе, что они прекращаютъ съ нимъ всякія сношенія. Сидѣть съ нимъ за однимъ столомъ или пить изъ одной чаши никто не согласится. При такихъ условіяхъ убійцѣ не остается инаго исхода, какъ покинуть родину. Такъ обыкновенно и бываетъ. Если только его поступокъ не вызванъ

#) Thonissen, стр. 240.

случаемъ или неосторожностью, онъ бѣжитъ изъ аула и не показывается въ немъ болѣе много лѣтъ подрядъ.Тѣмъ временемъ успѣютъ стихнутьстрасти и убійца снова возвращается въ свою семью, вымоливши предварительно прощеніе себѣ у родственниковъ. Сравнивая въ этомъ отношеніи Осетинскіе обычаи съ тѣми, какіе извѣстны были древнимъ Германцамъ и Славянамъ, мы приходимъ къ заключенію о большей мягкосги первыхъ. „На- рушитель мира въ родственной средѣ, говоритъ Филиппсъ, изгонялся у Германцевъ, какъ волкъ изъ святилища. Поэтому, замѣчаетъ онъ, и образовалась у нихъ со временемъ поговорка: „окровавленная рука не получаетъ наслѣдства[137]—это значитъ, что, преступленіемъ, совершеннымъ надъ родственникомъ, нарушалась прежняя связь съ единокровными и терялись всѣ тѣ права, какія даетъ родство, въ частности и право на наслѣдство*). Въ Салической и Рипуарской Правдѣ лицо, изгнанное за преступленіе изъ предѣловъ прежняго мѣ- стожительства (de pago) называется ,,Wargusu— терминомъ употребляемымъ, какъ доказалъ Гриммъ, для обозначенія волка. Причинатомуне иная какъ та, что не имѣя пристанища, изгнанный, подобно этому звѣрю, принужденъ былъ скитаться въ лѣсахъ[138]). Однохарактерными съ германскими wargi являются русскіе изгои. По Филологическому словопроизводству, говоритъ Калачевъ, изгой значитъ существо отреченное, отпадшее или отдѣленное отъ жизни. По первоначальнымъ понятіямъ Славянъ жизнь-гоить, значило находиться постоянно въ родѣ, оставаться навсегда въ общеніи со своими родичами[139]. Ho такое общеніе прекращалось для преступника. Огсюда тотъ, кто отрѣшался отъ своей родовой общины, въ смыслѣ общественномъ переставалъ гоить и дѣлался слѣдовательно ,,изгоемъ44 *).