Петръ Великій.

До сихъ поръ еще приходится встрѣчать историковъ, у которыхъ взглядъ на эпоху Петра I нѳ далеко ушелъ отъ взглядовъ его совре­менниковъ. Послѣдніе резюмировали свои впечатлѣнія фравой о томъ, А

что Петръ произвелъ Россію изъ небытія въ бытіе.

Съ Энгѳльмана, впрочемъ, нечего много и спрашивать. Несравненно болѣе страннымъ образчикомъ научнаго атавизма могутъ служить суж- дѳнія М. Богословскаго, выпустившаго объемистый трудъ относительно областной реформы Петра. Этотъ ученый также ставитъ въ центръ реформаторской дѣятельности единую личность Петра: отъ него все исходитъ и имъ завершается, потому что Петръ проникся извѣст­ной абстрактной идеей, сталъ посылать заграницу молодыхъ людей, изъ которыхъ нафабриковалъ себѣ потомъ искусныхъ и преданныхъ испол­нителей,—и все перевернулъ. Чѣмъ вызваны были реформы? М. Бо­гословскій подмѣняетъ этотъ вопросъ другимъ: чѣмъ направлялась верховная власть въ вадачѣ руководить подданными? И отвѣчаетъ: „Это былъ разумъ. Абсолютную верховную власть, ведущую народъ и перестраивающую его жизнь по требованіямъ разума, мы и видимъ въ реформѣ Петра. Разумъ не мирится съ обычаемъ, онъ стремится пе­рестроить жизнь по своему,—вотъ почему эта реформа получила такой радикальный характеръ всеобъемлющей ломки* *).

Читая побасенки современнаго намъ ученаго, невольно вспо­минаешь приглашеніе историка С. М. Соловьева бросить наконецъ разсказывать о Петрѣ сказки и начать подмѣчать общіе законы исто­рическихъ явленій 2).

Но и Соловьевъ, лѣтъ 30 назадъ, не былъ уже новаторомъ въ своемъ требованіи. Не въ бровь, а въ глазъ историкамъ, подобнымъ

]) Областная реформа Петра В. М. 1902 г. стр. 13.

²) Ист. Россіи съ древнѣйшихъ временъ т. XIV гл. II.

М. Богословскому, писалъ еще въ срединѣ 60-хъ годовъ А. Градовскій. „Подъ именемъ реформы Петра I,—говорилъ онъ,—въ нашей юриди­ческой и исторической литературѣ разумѣется та эпоха, когда само­державный преобразователь принялъ рѣшительное намѣреніе ввести Россію въ сферу европейскихъ государствъ и для того рѣшился дать ей европейское образованіе и организацію. Съ этой точки зрѣнія нѣтъ ничего легче, какъ написать изслѣдованіе объ учрежденіяхъ ХУШ вѣка: стоитъ только сказать, что старая Россія отжила свое, что она пред­ставляла реформатору инертную и безобразную массу, что духъ, формы, жизнь нашихъ учрежденій даны ей Западомъ при помощи еильной руки Петра Великаго, и что должно, слѣдовательно, ограничиться изученіемъ одной мысли законодателя, какъ она выражалась въ его уставахъ “ ^г).

Онъ богъ твой, богъ твой былъ, Россія!

Въ этомъ взглядѣ,—возражаетъ Соловьевъ,—дѣятельность одного лица отрывается отъ исторической дѣятельности цѣлаго народе; въ жизнь вводится сила сверхъестественная, дѣйствующая по своему произволу, причемъ народъ осуждается на совершенно пассивное положеніе.

С. М. Соловьевъ совершенно правильно ставилъ славянофиловъ, видѣвшихъ въ Петрѣ источникъ всякой скверны, на одну доску съ за­падниками, обоготворявшими Петра: „Опять божество, опять сверхъ­естественная сила! — восклицаетъ онъ: опять изчезаетъ исторія на­рода, развивающаяся сама ивъ себя по извѣстнымъ законамъ, подъ вліяніемъ особенныхъ условій, которыя и отличаютъ жизнь одного на­рода отъ жизни другого!"²).

Увы! божества, сверхъестественныя силы, противъ которыхъ такъ давно протестовалъ почтенный историкъ, и понынѣ почти безраздѣльно владѣютъ идеологіей прогрессивнѣйшихъ россійскихъ политиковъ и публицистовъ!

И А. Градовскій, и С. М. Соловьевъ энергично возставали про тивъ придаванія отдѣльной личности сверхъестественной силы, сверхъ­естественнаго вліянія на ходъ исторической жизни страны. Въ этомъ ихъ несомнѣнная заслуга. Но изъ этого еще далеко не слѣдуетъ, что они съумѣли правильно понять сущность историческаго процесса. Къ этому вопросу мы еще вернемся. Предварительно же нужно всѳтаки

і) А. Градовскій.Высш ая администрація въ Росвіи и сен .-прокуроры.Спб. 1866 г. стр. V.

ъ) С. М. Соловьевъ. Публичныя чтенія о Петрѣ В. М. 1872 г.

6*

нѣсколько освѣтить роль Петра I въ реформаторской дѣятельности его времени.

Петръ и въ эпоху потѣхъ, и въ эпоху разцвѣта своей дѣятель­ности былъ въ столицѣ „рѣдкимъ гостемъ", а правленіе „по необхо­димости, продолжало находиться въ рукахъ извѣстныхъ сановниковъ первостепенныхъ, въ рукахъ бояръ" ]).

Наблюденія С. М. Соловьева подтверждаются и позднѣйшимъ из­слѣдователемъ. „Нѣсколько недѣль, которыя онъ (Петръ I)—притомъ не каждый годъ—могъ удѣлить между декабремъ и январемъ на за­нятія гражданскими дѣлами, конечно, не могли пріучить его цѣнить правильную дѣятельность центральныхъ учрежденій". Крушеніе ста­рой, приказной системы управленія совершилось въ годы наиболѣе по­стоянныхъ и продолжительныхъ отлучекъ Петра^[42][43]). Реформы начала ХУШ вѣка, по П. Милюкову, вызывались текущими потребностями ми­нуты. У Петра не было опредѣленнаго плана реформъ. Самыя реформы являлись „непрерывной цѣпью ошибокъ и недоразумѣній". Личная ини­ціатива Петра сводилась „къ гораздо болѣе узкимъ рамкамъ, чѣмъ это обыкновенно полагаютъ": личный починъ Петра продолжаетъ „сильно преувеличиваться". Изучивши подробно ходъ реформъ петровской эпохи, П. Милюковъ вынужденъ резюмировать свои впечатлѣнія въ слѣдую­щихъ выраженіяхъ: „Уже при жизни Петра мы привыкли, слѣдя за перемѣнами въ избранной нами области явленій, наблюдать реформу безъ реформатора. Собственно, тоже впечатлѣніе, относительно госу­дарственной реформы, получили въ свое время и болѣе посвя­щенные участники и наблюдатели реформы. Только люди, стоявшіе дальше отъ дѣла, наивно отождествили потомъ Петра съ его реформой и подготовили тотъ взглядъ, по которому Петръ былъ единственнымъ творцомъ новой Россіи" 4).

Взглядомъ на роль Петра, высказаннымъ П. Милюковымъ, ко­нечно, не отрицается ни крупная индивидуальность Петра, ни его власть и вліяніе.

своемъ направленіи требованіямъ стихійнаго соціальнаго развитія. На эту сторону явленія, въ связи съ изученіемъ дѣятельности Петра, обра­щалъ вниманіе уже и С. М. Соловьевъ. Развитое, цивилизованное общество,—писалъ онъ,—сжимаетъ личную силу, вгоняетъ ее въ извѣстные предѣлы, ограничиваетъ спеціализированіемъ занятій [44]). Признавая Петра не болѣе какъ вождемъ своего народа, С. М. Со­ловьевъ предъявляетъ историку требованіе не отрывать главнаго дѣя­теля—вождя—отъ народа. Къ этимъ утвержденіямъ историка намъ остается только добавить, что всякое цивилизованное общество является раздѣленнымъ на классы, что личная сила „сжимается" прежде всего силою своего класса, въ составъ котораго она входитъ, что вождь „народа" прежде всего вождь своего класса, и что, наконецъ, мы имѣемъ поэтому полное право предъявлять историку требованіе не отрывать вождя отъ своего класса.

Какъ вождь своего класса, Петръ, конечно, оставилъ въ исторіи слѣдъ своей могучей индивидуальности, преимущественно въ отдѣль­ныхъ сферахъ государственной жизни. П. Мюлюковъ, со словъ Фокѳр- дота, приводитъ слѣдующую градацію интересовъ Петра: „Онъ особенно и со всею ревностью старался улучшить свои военныя силы. Вмѣстѣ съ тѣмъ также войны, занимавшія всю его жизнь, и по поводу этихъ войнъ заключаемые имъ договоры съ иноземными державами заста­вляли его обращать вниманіе также и на иностранныя дѣла. Самымъ его любимымъ и пріятнымъ занятіемъ было кораблестроеніе и другія дѣла, относящіяся къ мореходству". На второмъ планѣ стояли фи­нансы, и далеко на заднемъ—другія внутреннія дѣла. Такимъ образомъ, ничуть не споря съ поэтомъ, прославлявшимъ Петра, какъ академика, героя, мореплавателя и плотника,—и вообще на тронѣ вѣчнаго работ­ника,—мы въ то же время имѣемъ всѣ основанія признать, что земле­владѣльческій классъ начала ХУШ вѣка нашелъ въ лицѣ императора выдающагося борца прежде всего за интересы именно этого класса: въ лицѣ „вождя" приходится видѣть только исполнителя стихійно разви­вающейся воли класса.

Петръ былъ превосходнымъ военнымъ организаторомъ и воен­нымъ главнокомандующимъ. Во внутреннія дѣла онъ мало вмѣшивался. Въ столицѣ бывалъ рѣдко и не надолго. Во время его поѣздки ва границу управляла боярская дума. Такой порядокъ не былъ новостью: царь и раньше проводилъ время то въ Архангельскѣ, то подъ Азо­вомъ. „Оффиціально считалось, что государь не уѣзжалъ: дѣла рѣша­лись его именемъ, бояре не получали никакихъ особыхъ полно­мочій"²). Другими словами: былъ ли Петръ на лицо при рѣшеніи

внутреннихъ дѣдъ или не былъ, участвовалъ онъ въ рѣшеніи или нѳ участвовалъ, приказывалъ что-либо или не приказывалъ — работа государственнаго механизма шла своимъ чередомъ и не подвергалась никакимъ существеннымъ измѣненіямъ. Иначе въ „цивилизованномъ" обществѣ и быть нѳ можетъ; только надѣляя личность сверхчеловѣ­ческими, сверхъестественными свойствами, мы могли бы допустить иное положеніе вещей.

Въ отсутствіе Петра правили бояре,—сначала боярская дума, потомъ болѣе или менѣе неоформленныя совѣщанія бояръ, съ посте­пенно увеличивающейся примѣсью новыхъ людей и, наконецъ, съ 1711 года, вновь созданное учрежденіе—Сенатъ. Въ первомъ указѣ о Сенатѣ сказано, что онъ учреждается на время отлучки царя; но и по возвращеніи Петра Сенатъ остался, какъ учрежденіе; онъ былъ „высшимъ установленіемъ, сосредоточивающимъ въ себѣ аттрибуты верховной власти“—О[45] „понеже собраніе сіе установлено вмѣсто при­сутствія Его Царскаго Величества собственной персоны". Въ составъ Сената первоначально входили девять членовъ: гр. Мусинъ-Пушкинъ, кн. П. Голицынъ, кн. М. Долгорукій, кн. Гр. Волконскій, Стрѣшнѳвъ, Самаринъ, Племянниковъ, Опухтинъ и Мельницкій. Но было бы грубой ошибкой предполагать, будто съ учрежденіемъ Сената въ Россіи по­явилось 9 внѣклассовыхъ бюрократовъ съ властью абсолютнаго монарха. Сенаторами были—и нѳ могли нѳ быть—все тѣ же дворяне-земле владѣльцы. Это были или представители крупныхъ старыхъ дцорянско- -землевладѣльческихъ фамилій, или лица, успѣвшія сами стать дворянами- зѳмлѳвладѣльцами и уже связанныя всѣми своими интересами съ инте­ресами землевладѣльческаго класса. Если и считать, что съ начала XVIII вѣка въ Россіи появляется абсолютизмъ, то во всякомъ случаѣ это не былъ и нѳ могъ быть ни самовластный и произвольный абсо­лютизмъ одного лица, ни абсолютизмъ девяти лицъ; слѣдовательно, это былъ абсолютизмъ класса иля, точнѣе сказать, организація земле­владѣльческаго класса по типу абсолютной монархіи. И былъ ли Петръ въ Москвѣ или находился въ отлучкѣ, — типъ организаціи оставался тотъ же.

Обычай отдавать управленіе всецѣло въ руки бояръ, „приказы­вать государство боярамъ" во время отлучекъ или болѣзни царя былъ нѳ новъ и,—говоритъ А. Градовскій,—вполнѣ соотвѣтствовалъ духу русскаго управленія, при которомъ вся Россія „постоянно была въ сущности приказана служилому сословію". Слѣдовательно, нельзя себѣ представить Московской Руси иначе, какъ подъ управленіемъ „слу­жилаго сословія" землевладѣльцевъ. Къ сожалѣнію, и А. Градовскій, подобно другимъ историкамъ, считалъ нужнымъ опровергать самого

себя: то онъ увѣряетъ, будто „служилый классъ"не зналъ другихъ интересовъ, кромѣ службы,—то заявляетъ, что задолго до Петра нача­лась „борьба"государей-царей съ дворянами: дворяне тянули къ своимъ помѣстьямъ, а царь требовалъ ихъ въ Москву или въ полки. На самомъ дѣлѣ, конечно, происходила не борьба царя съ дворян­ствомъ, а борьба между центробѣжными и центростремительными тенденціями въ самомъ дворянствѣ, между интересами личными и общеклассовыми.

Изученіе петровской эпохи приводитъ почти всѣхъ истори­ковъ къ выводу, что ни въ результатѣ дѣятельности Петра, ни въ его намѣреніяхъ не было на лицо переворота ни политическаго, ни общественнаго. Государственное положеніе сословій и ихъ взаимныя отношенія не потерпѣли существенныхъ измѣненій; задачи экономи­ческой политики въ общемъ оставались прежнія. При всей новости формъ, при всѣхъ иноземныхъ заимствованіяхъ,—старая Россія вся сказалась въ преобразованныхъ учрежденіяхъ: все управленіе оста­валось въ рукахъ почти исключительно дворянскихъ. „ІІри новыхъ формахъ осталась старая сущность" А. Послѣ Петра „вымирали и исчезали разныя учрежденія, съ ихъ иноземными формами и име­нами, а элементы нашей старой общественности неуклонно идутъ, развиваются, тѣсно примыкаютъ къ важнѣйшимъ изъ переживаемыхъ нами реформъ" *). Петръ былъ превосходнымъ вождемъ своего класса,— отсюда понятно преклоненіе передъ его личностью прежде всего со стороны представителей именно этого класса. „Необычайное распро­страненіе въ обществѣ ХУШ вѣка дифирамбовъ личности и дѣламъ Петра, составленныхъ современниками реформы, свидѣтельствуетъ о томъ,—говоритъ С. Ѳ; Платоновъ,—что сочувствіе Петру было очень сильно среди болѣе или менѣе образованныхъ русскихъ людей". Но такъ какъ самъ же Платоновъ признаетъ, что въ то время образо­ваніе „коснулось только высшихъ слоевъ общества", а народная масса „осталась при своемъ старомъ міровоззрѣніи"³), то и получается пря­мой выводъ, что сочувствіе реформамъ было сильно именно среди „высшихъ слоевъ общества" что реформы были предприняты въ интересахъ именно этого общества, а . вовсе не въ интересахъ лично Петра или какого то фантастическаго „абсолютизма", „государства", деспотизма и т. д., и т. п.

Нужно отдать справедливость новѣйшимъ историкамъ: они многое сдѣлали для выясненія фактовъ и не менѣе того,—для затемненія смысла тѣхъ же фактовъ, для затемненія классоваго характера госу-

дарства. Тотъ же Платоновъ вдругъ превращаетъ „образованное обще­ство" и „высшіе слои" въ „птенцовъ Петра",—какъ бы въ безглас­ныхъ исполнителей его воли. Послѣ смерти Петра эти птенцы по­бѣждаютъ сторонниковъ „реакціи",—они уже не . только птенцы. И С. Ѳ. Платоновъ увѣряетъ, что дать общую характеристику птенцовъ будто бы нѣтъ возможности: они—люди различнаго происхожденія, характеровъ, способностей, дѣятельности; единственная общая черта у нихъ—практическій характеръ воспитанія и дѣятельности. Среди птенцовъ встрѣчались и лица темнаго происхожденія—Меньшиковъ, Шафировъ, Ягужинскій. Почтенный историкъ забываетъ только поста­вить вопросъ: къ какому классу принадлежали всѣ эти птенцы? Не были-ли они представителями крупнаго землевладѣнія? А Меньшиковъ, Шафировъ, Ягужинскій—не стали-ли они сами членами того же класса, не прѳвратились-ли въ крупнѣйшихъ землевладѣльцевъ?

Рядомъ съ затемненіемъ классоваго положенія дѣятелей реформы идетъ и затемненіе мотивовъ реформы. Тутъ историки, видя энергію Петра въ воинскомъ дѣлѣ, стараются изобразить положеніе въ такомъ видѣ: Петръ любилъ воевать; для войны нужны деньги; для добычи денегъ—реформы. Эту точку зрѣнія проводятъ П. Милюковъ, Плато­новъ и другіе. Почти каррикатурное резюме даетъ С. Ѳ. Платоновъ: „Война требовала войскъ, Петръ искалъ средствъ для лучшей орга­низаціи военныхъ силъ, и это повело къ реформѣ военной и къ ре­формѣ дворянской службы. Война требовала средствъ. Петръ искалъ путей, которыми бы можно было поднять платежныя силы (иначе говоря, экономическое состояніе) государства, и это повело къ податной реформѣ, къ поощренію промышленности и торговли, въ которыхъ Петръ всегда видѣлъ могущественный источникъ народнаго благо­состоянія. Такъ подъ вліяніемъ военныхъ нуждъ Петръ совершилъ рядъ нововведеній"(стр. 465). И далѣе: „Петръ ясно опредѣлилъ ту задачу, къ рѣшенію которой невѣрными шагами шли и до него,— задачу поднятія производительныхъ силъ страны"(стр. 508). Въ юно­сти Петръ занимался воинскими потѣхами; выросши, онъ вздумалъ поставить эти потѣхи на болѣе широкую ногу, сталъ воевать съ тур­ками, со шведами,—и ради воинскихъ потѣхъ ему понадобилось раз­витіе производительныхъ силъ страны,—такова курьезная философія исторіи, охотно принимаемая современными русскими историками. Не развитіе производительныхъ силъ страны, не потребности ея экономи­ческой жизни вели къ упорнымъ войнамъ начала XVIII вѣка, а будто бы какъ разъ наоборотъ. А между тѣмъ какъ легко могли бы наши историки избѣжать смѣшного положенія, въ которое они себя ставятъ! Имъ стоило только развить тѣ мысли, которыя уже давно высказаны довольно компетентнымъ ихъ предшественникомъ—истори­комъ С. М. Соловьевымъ.

Почти сорокъ лѣтъ назадъ С. М. Соловьевъ пришелъ къ выводу, что у насъ въ Россіи въ эпоху преобразованія „экономическое движе­ніе оставалось на первомъ планѣ". „Экономическій переворотъ какъ удовлетворяющій главной народной потребности, становился на первый планъ и, какъ совершившійся вдругъ, тѣмъ сильнѣе давалъ себя чувствовать; въ организмѣ государственномъ нельзя дотронуться до одного органа, не коснувшись въ то же время и другихъ, и вотъ причина, почему вмѣстѣ съ экономическимъ преобразованіемъ шло и множество другихъ; но эти послѣднія находились въ служебномъ отно­шеніи къ первымъ"^[46][47]). С. М. Соловьевъ, какъ видимъ, далекъ отъ всякой предвзятой точки зрѣнія вообще, далекъ и отъ матеріалисти­ческаго пониманія исторіи въ частности: для него экономика—только одинъ изъ „органовъ" „государственнаго организма"; не менѣе далекъ онъ и отъ сознательно-классовой точки зрѣнія: для него нѣтъ интере­совъ класса, а есть только „народная потребность". И тѣмъ не менѣе онъ вынужденъ признать первенствующую роль экономики въ движе­ніи петровской эпохи. Война, реформы войска, реформы администра­тивныя—все это находилось въ служебномъ отношеніи къ экономикѣ. Перспектива, въ которой расположены явленія, въ общемъ—обратная перспективѣ позднѣйшихъ историковъ и несомнѣнно болѣе правильная.

С. М. Соловьевъ много разъ возвращается къ тезису о роли эко­номики въ реформахъ петровской эпохи: „Мы не разъ упоминали о томъ,—говоритъ онъ въ другомъ мѣстѣ ^[48]),—что преобразованіе имѣло экономическій характеръ. Вопросъ о бѣдности и богатствѣ, о бѣдности Россіи сравнительно съ друга ми государствами, о средствахъ сдѣлать ѳѳ богатой, сдѣлать для нея возможнымъ удовлетвореніе громаднымъ издержкамъ преобразованія, предпринимаемаго для усиленія и обога­щенія Россіи,—этотъ вопросъ былъ на первомъ планѣ для всякаго возбужденнаго движеніемъ человѣка". Опять на первомъ планѣ по­требности экономическаго развитія; при этомъ движущая сила—не единоличная воля чья бы то ни было и не угодливая исполнитель­ность „птенцовъ": историкъ наблюдаетъ цѣлое движеніе, возбуждающее людей къ дѣятельности. Политически во главѣ движенія становится центральная землевладѣльческая организація,—и къ ней, понятно, тянутся поборники движенія изъ другихъ классовъ. „Снизу является рядъ людей способныхъ, бывалыхъ, которые предлагаютъ правитель­ству свои планы относительно увеличеніи доходовъ, свои услуги въ этомъ важномъ дѣлѣ. Мысли выслушаны, услуги приняты, и нѣкото­рые изъ этихъ людей, отмѣченныхъ въ народѣ названіемъ прибыль­

щиковъ, стали видными дѣятелями эпохи преобразованія", стали, добавимъ отъ себя,—въ то же время и членами господствующаго землевладѣльческаго класса, который растворилъ ихъ въ своей средѣ. Вспомнимъ: вѣдь Петръ былъ почти всю жизнь въ отлучкѣ, правили бояре и сенаторы, въ безмолвномъ согласіи съ землевладѣльческимъ классомъ въ цѣломъ. Они умѣли цѣнить нужныхъ людей..

Петръ вѣчно въ отлучкѣ: подготовляетъ войну или ведетъ войну. Что же руководитъ имъ: склонность къ авантюрѣ, къ потѣхѣ? Или неотложныя велѣнія экономическаго развитія и, въ первую очередь, потребности того класса, къ которому онъ самъ принадлежитъ? Отвѣтъ опять находимъ у С. М. Соловьева. Историкъ не нашелъ въ Петрѣ ничего геройскаго въ тѣсномъ, военномъ смыслѣ слова,—никакого пристрастія къ войнѣ или стремленія къ воинской славѣ. Война— только средство; она—„тяжкая необходимость для произведенія эконо­мическаго переворота въ народной жизни, для пріобрѣтенія моря". Полтавская побѣда „кладетъ камень въ основаніе приморскаго городка, даетъ средство закрѣпить для Россіи берегъ западнаго моря. Война, побѣда исчезаютъ въ своемъ самостоятельномъ значеніи, исчезаетъ полководецъ, побѣдитель, но тѣмъ выше поднимается великій чело­вѣкъ, вождь своего народа въ великомъ движеніи, охватившемъ весь организмъ народной жизни[49] *).

Разсказъ С. М. Соловьева цѣненъ для насъ не только какъ сви­дѣтельство историка собственно о личности Петра: онъ цѣненъ и для характеристики самого историка, какъ представителя господствующаго класса. Это—представитель землевладѣнія, втянутаго уже въ товар­ный оборотъ: „великое движеніе"—движеніе для облегченія сбыта продуктовъ землевладѣльческаго хозяйства; „весь организмъ народной жизни"—весь землевладѣльческій классъ и его политическая органи­зація; „вождь своего народа"—вождь класса. Представители господ­ствующаго класса всегда смотрятъ на свои классовые интересы, какъ на интересы общенародные. И для характеристики С. М. Соловьева цѣнно то, что онъ не отдѣляетъ вождя отъ „народа": ему еще чуждо то безсознательное,—а можетъ быть, и сознательное,—классовое лу­кавство, которое заставляетъ позднѣйшихъ историковъ затемнять клас­совую сущность явленій, пряча ее за спину деспотизма, абсолютизма, „государства" и другихъ китайскихъ страшилищъ. Отношеніе между этими историками и Соловьевымъ до нѣкоторой степени напоминаетъ отношеніе между классическими и вульгарными представителями науки политической экономіи.

При поверхностномъ наблюденіи можетъ иногда казаться, будто въ эпоху Петра имѣлись на лицо столкновенія между зѳмлѳвладѣль-

ческамъ классомъ и „государствомъ¹¹, будто „государство" попирало интересы землевладѣльцевъ, „опирая сь",—какъ у насъ любятъ выра­жаться,—на другіе классы. Такъ, напримѣръ, въ эту эпоху крѣпост­ному человѣку во многихъ случаяхъ ставилось въ обязанность доно­сить на помѣщика, причемъ за доносъ обѣщалась награда, включи­тельно до освобожденія доносчика отъ крѣпостной зависимости. По К. Побѣдоносцеву, слѣдующія преступленія признавались законными поводами къ доносу: корчемство, лихоимство, поврежденіе государствен­наго интереса, укрывательство отъ службы, принятіе чужихъ бѣглыхъ крестьянъ. К. Побѣдоносцевъ объясняетъ допущеніе подобныхъ доно­совъ тѣмъ, что, [50] устраивая свою державу могучей рукой и крѣпкой волей, Петръ не стѣснялся правами частной собственности... Тамъ, гдѣ нельзя было согласить неприкосновенность этого права (крѣпост­ного) съ государственнымъ интересомъ, оно нарушалось и ограничи­валось* *). Но принятіе чужихъ бѣглыхъ крестьянъ само уже было на­рушеніемъ права частной собственности,—и требованіе, чтобы крѣ­постные доносили на помѣщиковъ, укрывающихъ бѣглецовъ, молено было бы разсматривать, какъ нарушеніе частнаго права собственности, лишь въ томъ случаѣ, если бы мы признали, что воровство есть за­конный способъ пріобрѣтенія собственности. Что же касается другихъ преступленій, перечисленныхъ Побѣдоносцевымъ, то они частью под­ходятъ именно подъ понятіе обыкновенныхъ разновидностей воров­ства (корчемство, лихоимство, поврежденіе государственнаго интереса), частью же (укрывательство отъ службы) являются неисполненіемъ, со стороны отдѣльныхъ лицъ, признанныхъ обязательствъ по отношенію къ организаціи своего собственнаго класса. Не будь вовсе Петра, будь на лицо какая угодно классовая организація, эта организація точно такъ же выступала ' бы на защиту своихъ признанныхъ инсти­тутовъ .

Приведу еще примѣръ того, какъ „могучая рука и крѣпкая воля" Петра приходили будто бы въ столкновеніе съ общедворянскими инте­ресами. Я имѣю въ виду извѣстный именной указъ 172L года о не­продажѣ порознь членовъ одного семейства. Этотъ указъ изданъ 15 апрѣля; для сравненія взглянемъ на ближайшій предшествующій и ближайшій послѣдующій именные указы.

Ближайшій предшествующій—это указъ 29 марта (П. С. 3. № 3766) относительно обязательной постройки дворянами домовъ въ Петер­бургѣ, на Васильевскомъ Островѣ. Развитіе петербургской торговли, ростъ привоза и вывоза, а слѣдовательно, и ростъ самого города со­ставляли прямой интересъ дворянства. Нужны были только кое-какія

издержки въ первое время,— домовладѣніе въ Петербургѣ обѣщало въ будущемъ значительныя выгоды. Чтобы толкнуть впередъ дворян­скую предпріимчивость въ интересахъ самихъ же дворянъ, въ 1721 году издается указъ относительно обязательной постройки домовъ дворя­нами, подъ угрозой отобранія у ослушниковъ вотчинъ и помѣстій на Его Царское Величество безповоротно. Воеводы доллсны помогать дѣлу „подъ опасеніемъ жестокаго Его Величества гнѣва и разоренія" Указъ, какъ видимъ, довольно энергиченъ, хотя угроза гнѣвомъ и разореніемъ страдаетъ отсутствіемъ опредѣленности. Во всякомъ слу­чаѣ, въ этомъ указѣ мы видамъ Петра, какимъ онъ извѣстенъ, видимъ человѣка съ могучей рукой и твердой волей.

Ближайшій послѣдующій именной указъ касается нарушенія ка­зенной монополіи по продажѣ смольчуга и поташа. Частная продажа этихъ продуктовъ наносила прямой ущербъ общѳдворянской органи­заціи. И такая продажа запрещается подъ опасеніемъ отобранія имѣ­нія въ казну, наказанія и вѣчной ссылки въ каторжную работу (II. С. 3. №2 3772). Опять предъ нами Петръ съ могучей рукой и твердой волей.

Переходимъ къ именному указу, изданному между 29 марта и 18 апрѣля,—къ указу 15 апрѣля 1721 года. Озаглавленъ онъ такъ: „О непродажѣ крѣпостныхъ людей поодиночкѣ и нѳразлучѳніи се­мействъ Если по нравамъ той эпохи несчастному преступнику за продажу поташа или смольчуга грозила вѣчная каторга, то мы въ правѣ ожидать, что за такое преступленіе, какъ отнятіе ребенка у матери или матери у дѣтей, виновному грозитъ и колесованіе, и четвертованіе, и всѣ вообще виды смертной казни сразу. Читаемъ самый указъ:

„Обычай былъ въ Россіи, который и нынѣ есть, что кре­стьянъ и дѣловыхъ и дворовыхъ людей мелкое шляхетство про­даетъ врознь, кто похочетъ купить, какъ скотовъ, чего во всемъ свѣтѣ не водится, а наипаче отъ семей, отъ отца или отъ ма­тери дочь или сына помѣщикъ продаетъ, отчего не малый вопль бываетъ. И Его Императорское Величество указалъ оную про­дажу людямъ пресѣчь, а ежели невозможно того будетъ вовсе пресѣчь, то бы хотя по нуждѣ и продавали цѣлыми фамиліями или семьями, а не порознь, и о томъ бы при сочиненіи ны­нѣшняго Уложенья изъяснить, какъ Высоко правительствующіе Господа Сенаторы за благо разсудятъ"^х). Только всего!

И это говоритъ Петръ I, какимъ мы его знаемъ? Своей мяг­костью, своимъ опасливымъ отношеніемъ къ интересамъ шляхетства

указъ 15 апрѣля скорѣе походитъ на прошеніе на имя Высокоправи- тѳльствующихъ Господъ Сенаторовъ, чѣмъ на актъ законодательной власти. Куда дѣвалась могучая рука и твердая воля? И почему въ этомъ робкомъ прошеніи упомянуто только о продажѣ людей мелкимъ шляхетствомъ? Потому ли, что крупное дѣйствительно не продавало? Или потому, что мелкое не засѣдало въ Сенатѣ? 9-

Если бы какимъ-нибудь чудомъ исчезли всѣ остальные документы петровской эпохи, если бы историкъ не имѣлъ передъ глазами ничего, кромѣ указовъ 29 марта, 15 и 18 апрѣля, то и этихъ трехъ докумен­товъ было бы вполнѣ достаточно, чтобы составить себѣ ясную картину классоваго господства, чтобы счесть за нелѣпость всякое предположе­ніе о наличности какого то надклассоваго государства въ Россіи на­чала XVIII вѣка, чтобы отвергнуть всякую ссылку на деспотизмъ или абсолютизмъ, будто бы угнетавшій всѣ классы населенія.

14.