ОБВИНЯЕМЫЕ И СВИДЕТЕЛИ

Быть может, ни один род деятельности не представляет такого разнообразия живо­го материала, как публичная судебная деятельность. Она ставит лицом к лицу с судьею, прокурором и присяжным за­седателем обвиняемого и подсудимого.

Без сомнения, самым интересным из упомянутого живого материала являются свидетели. Их можно раз­бить на группы и классифицировать, причем к показа­ниям и личности их можно относиться гораздо более непосредственно и доверчиво, чем к обвиняемым и их объяснениям. Новизна положения, обстановка судебно­го заседания и, наконец, отзвуки былого народного страха перед судом оказывают внешнее и часто поверх­ностное влияние на свидетеля, не касаясь его показания. Иначе обстоит дело с обвиняемым или подсудимым. Для свидетеля исход дела по большей части безразличен; для обвиняемого в этом исходе заключается грозная воз­можность потери доброго имени, общественного поло­жения и вероятность принудительного, иногда тяжкого лишения свободы. Поэтому понятно, что он волнуется, что в большинстве случаев нервы его напряжены до крайности, что он нередко впадает в состояние панофа- бии, то есть боязни всего и всех, и что поэтому его объяснения, за очень редкими исключениями, проникну­ты желанием обелить себя с ущербом для правды. Ho в ряде случаев событие преступления и связь с ним обви­няемого до такой степени ясны и очевидны, что отри­цание последним своей виновности являлось бы бесцель­ною и бесплодною ложью.Здесьсама собою возникает необходимость признания своей вины для обвиняемого пе­ред следователем и для подсудимого перед судом.

Наш новый уголовный процесс, кладя в основу реше­ния внутреннее убеждение судьи, выдвинул на первый план совокупность косвенных улик и отвел настоящее место собственному признанию обвиняемого, придавая ему'Значецие доказательства исключительно в том слу­чае, если оно подтверждается обстоятельствами дела. Таким образоїм, создалась широкая возможность крити­ческого отношения к собственному признанию обвиня­емого' и подсудимого. И действительно, каждый опыт­ный судебный деятель знает, как разнородны по побу­ждениям и содержанию собственные признания в со­вершении преступления, начиная от явки с повинной к властям и кончая сознанием, вынужденным неотрази­мостью обвинения. Случаи так называемого чистосер­дечного и искреннего признания в сущности чрезвычай­но редки. Их приходится, по большей части, наблюдать уже после того, как произнесен обвинительный при­говор.

Отрицание своей виновности обыкновенно выража­ется двояко. Если совершительнезастигнутсполичным, не захвачен на месте преступления, не пойман или не найден со свежими неопровержимыми следами по­следнего или не изобличен в непосредственном поль­зовании его плодами, то он упорно отрицает всякое свое отношение к событию преступления. Если же, наоборот, такое отношение слишком явно и осязатель-

HO, то свои объяснения он строит так, чтобы этому отношению придать наиболее благоприятный для себя и мягкий характер. Таким образом, при убийстве с за­ранее обдуманным намерением и умыслом обвиняемый сознается лишь в умышленном убийстве, мысль о кото­ром возникла у него внезапно, не дав ему одуматься и отвергнуть ее соблазн; при обвинении в убийстве умышленном — старается придать своим действиям ха­рактер гнева, вызванного раздражением, виною кото­рого был сам потерпевший; обвинению в запальчивос­ти — противопоставляет простую неосторожность и, в крайнем случае, состояние необходимой обороны и т.

Мне вспоминается в процессе о подделке акций Гамбовско-Козловской дороги подсудимый акушер Колосов, злой гений остальных подсудимых и некоторых свидетелей по этому делу, соблазнитель и глубокий развратитель доверившейся ему девушки, с отталкива­ющим цинизмом объяснявший непонятное слово за занятием, обычным в таких номерах в полночные часы. O своем «открытии» они рассказали некоемуКорзуну,атотсооб- щил чуткому к своей супружеской чести З-ну, и послед­нему ничего не оставалось, как обратиться к «брако­разводному ходатаю» Хороманскому, который и выста­вил указанных Корзуном свидетелей, то есть их, бед­ных подсудимых, попавших, «как кур в ощип», ибо, по предъявлении им г-жи З-ной, они решительно заявили, что она — не та... Оказалось, что, «к несчастью для пра­восудия», Карпович умер и не мог предстать перед cy- дом,ѵчтобы объяснить, на каком основании он ввел под­судимых в столь пагубное для них заблуждение.

lO. А. Ф. Коии ки дрожащими, по-видимому, не от одного волнения, ру­ками невольно вызвали с моей стороны ряд вопросов. «Что давали в театре?»— «Оперу».— «Какую — италь­янскую или русскую?»—«Итальянскую».—«Где проис­ходил слышанный разговор?» — «В проходе у третьего ряда кресел».—«А вы сами часто бываете в опере?»— «Да».—«А в каком ряду сидите — далеко или близ­ко?» — «Как придется, так, во втором или третьем».— «Вы абонированы?» — «Что-с?» — «Ну, сколько плати­те за место?» — (тогда пела Патти, и места достава- лись'по очень дорогой цене). «Когда рубль, а когда полтора». — «А сколько получаете по службе канце­лярским ^иновником?» — «Двадцать три рубля». — «А в каком театре это было (итальянские оперы давались в Петербурге исключительно в Большом театре, где ныне здание консерватории): в Большом или Мариин­ском?» —« B Мариноѳском»... Свидетель сел на место, бросая беспокойные взгляды на скамью подсудимых, а я посоветовал присяжным обойтись без его показания, так как свидетель имеет слишком необыкновенные ка­чества, чтобы пользоваться его рассказом, при обсужде­нии обыкновенного дела: он обладает удивительным свойством дальнозоркости, и для него до такой степени не существует непроницаемости, что из второго или третьего, ряда кресел Мариинского театра он видит, кто сидит в бельэтаже Большого...

Источником собственного признания на суде бывают, наконец, побуждения, вытекающие из особого душев­ного строя. Сюда, во-первых, относится та явка с повин­ной, к которой, в великодушном порыве, прибегает чело­век для того, чтобы спасти близкое или дорогое лицо, дав ему время скрыться или бежать или направив исследо­вание преступления на ложный путь. Такие случаи редки, но все-таки существуют, и мне в моей председательской практике пришлось видеть мать, которая принимала на себя вину своего внебрачного сына, заподозренного в убийстве посредством отравления. Затем собственное при­знание может бытьделаемоизл-ичных видов, не лишен­ных корысти или других расчетов, для того, чтобы по пословице «семь бед — один ответ», собрав над своей головою ряд поглощающих одно другое обвинений^ OC- вободить от преследования действительно виновных. B пятидесятых и шестидесятых годах при производстве следствий о лицах, оказавшихся оскопленными, боль­шинство последних приводило в объяснение своего увечья один и тот же рассказ о том, как каждый из них шел лесом в одной из великорусских губерний, встретил неизвестного, разговорился с ним и расположился вмес­те закусить, причем выпил предложенный тем стакан водки, вина, воды или съел пряник и тотчас же потерял сознание, а когда пришел в себя, то почувствовал страшную боль и с ужасом увидел, что лишен неиз­вестным спутником вполне или отчасти половых орга­нов, то есть неведомо для себя принял скопческую ма­лую или большую печать, а оскопитель скрылся. Вслед за эти-м содержавшийся в курской тюрьме арестант- скопец, обвиняемый в ряде оскоплений и не только соз­навшийся в этом, но даже явившийся с повинною, зая­вил, что он припоминает еще, что там-то и там-то он опоил сонным зельем или предложенным отравленным пряником встречного человека и оскопил его ad majorem gloriam[46] «батюшки-искупителя Селиванова». Время преступления совпадало обыкновенно с временем не- счастия, приключившегося бедному прохожему или проезжему. Между последним и курским тюремным сидельцем делали очную ставку, и они узнавали друг друга.

Мне приходилось раза два наблюдать собственное сознание под влиянием отчаяния. Так, тот Ярошевич, о котором сказано выше, человек способный и в. сущно­сти недурной, вовлеченный в преступление СВОИМ ОТЦО'М и Колосовым, упорно и весьма искусно отрицал свою виновность в провозе поддельных акций и в приготов­лении к отравлению Колосова. Ho когда ему показали переписі.у девушки, в которую он был страстно влюб­лен, с Колосовым и он убедился, что она не только иг­рала его чувством и насмехалась над ним в своих пись­мах, но даже состояла в связи с грязным и подозри­тельным Колосовым, он впал в глубокое отчаяние, и у него вместе со слезами горькой обиды вылилось откро­венное во всем признание, на котором он и стоял до конца процесса.

Отсылая моих читателей к характерному поведению подсудимых по делам Овсянникова, Ландсберга, Гулак- Артемовской и Жюжан, считаю нужным заметить, что поведение подсудимых при следствии и на суде бывает различно не только в зависимости от значения их объ­яснений, но и от свойств их характера. Одни махают на все рукой и, как бы говоря: «Будь, что будет»,— вяло реагируют на то, что перед ними и с ними происходит. Другие держат себя вызывающе, с известного рода бравадой или рисовкой. Третьи — сравнительно ред­кие— принимают живое участие в перекрестном допро­се и вступают в словесную борьбу со свидетелями. Четвертые играют заранее обдуманную роль и дают объяснения, проникнутые таким ловким лицемерием, которому мог бышозавидовать Тартюф.Наконец,яягы0, относясь в общем равнодушно или со спокойной сдер­жанностью к своему положению в деле, вдруг приходят в волнение и теряют саімообладание по поводу какого- либо второстепенного и не имеющего особого значения эпизода. Я говорю, конечно, об общих преступлениях, а не о людях, обвиняемых в политических или религиоз­ных преступлениях. Там их душевный строй и взгляд на значение содеянногосовсѳминой,чемуобвиняемых в обыкновенных преступлениях, нерасходящихсясуголов- ным законом и обществомвовзгляде на преступныйха- рактер тех или других действий. Bce сводитсяу послед­них к отрицанию события преступления, или своей винов­ности, или, наконец, к стремлению картиной собственных страданий и испытаний заслонить картину своего преступ­ного дела. Наоборот, в делах о -преступлениях полити­ческого или религиозного характерз обвиняемые в большинстве случаев отрицают цели, требования и са­мый источник карающего их уголовного закона. Они дают свои объяснения со страстностью убеждения в своей'правоте в делах первого рода или с оттеиком мрачного фанатизма, не допускающего возможности поступить «инако», в делах второго рода.

Говоря о поведении обвиняемого на суде, я, конечно, разумею исключительно людей, находящихся в здравом уме, потому что образ действий людей, оказавшихся затем душевнобольными — так называемыми маниака- ми, то есть страдающими первичным помешательством (паранойя), внушаетсяимболезненными представления­ми. У этих несчастных по большей части является сна­чала навязчивая идея, чуждая здравой оценки обстоя­тельств и дикая по своему существу. Она возникает все чаще и чаще и приобретает, наконец, насильственно­навязчивый характер. Затем человек мало-помалу сжи­вается с нею, теряет способность относиться к ней кри­тически и отдается во власть безумноіму представлению. Это представление составляет ядро бреда, вокруг кото­рого начинают группироваться все мысли больного, и создается, таким образом, безумный круг идей, то есть целое миросозерцание. Здесь исследователь преступле­ния и обвиняемый стоят не только на разных плоско­стях понимания действий и побуждений последнего, HO и на разных плоскостях представления о существую­щем в окружающем их мире.

Из среды обвиняемых в обыкновенных преступлени­ях мне вспоминается Егор Емельянов — номерной бан­щик по ремеслу, утопивший свою наскучившую ему же­ну в Ждановке,— и мещанин Караганов, выдавший се­бя за владетельного кавказского князя, женившийся на прекрасной молодой девушке из лучшего харьков­ского общества и принятый с большим вниманием рус­ским послом в Константинополе, обвинявшийся в целом ряде грубейших мошенничеств. Оба они держали себя со свидетелями, так сказать, зуб за зуб; первый даже покрикивал на них, причем его очень красивое лицо бледнело и искажалось от злобы. Замечательно, что, защищаясь «unguibus et rostro»[47] против моего обвине­ния, построенного на косвенных уликах, он после про­изнесения обвинительного приговора подал заявление, в котором совершенно неожиданно, сознаваясь в своем преступлении, отказался от кассационной жалобы и просил о скорейшем приведении приговора в испол­нение.

Из державших себя с напускною бравадой мне осо­бенно вспоминается мещанка Разомасцева, обвинявша­яся в краже цепи ордена Андрея Первозванного у воен­ного министра Милютина и в краже нескольких кар­манных часов (между которыми находились часы, быв­шие при Александре I в день Аустерлицкого сражения) из стенной витрины в кабинете великого князя Констан­тина Николаевича, в Мраморном дворце. B оба поме­щения она успела проникнуть по внутренним хоаам, никем не замеченная, и благополучно скрыться, будучи обнаружена лишь через несколько дней, когда пришла продавать часы Александра I в часовой магазин Буре. Бойкая девушка двадцати двух лет, с миловидным ли­цом, большими живыми черными глазами и постоянной веселой уомешкой, она, улыбаясь, рассказывала про свои похождения, остроумно описывая свое изумление при виде, как мало охраняются от посторонних входы и выходы в «этакие-то важные дома». «Ну, как тут было не взять? — прибавляла она со смехом,— уж очень оно лестно». Bo время осмотра по ее указаниям пути, кото­рым она проникла в кабинет великого князя в Мрамор­ном дворце и в уборную военного министра, ее объяс­нение пожелал выслушать августейший хозяин дворца, и на вопрос его, как у нее хватило смелости про­никнуть в кабинет, куда он мог войти каждую минуту и застать ее на краже, она ответила, смеясь: «Смелым бог владеет»,— и пояснила: «Кабы изволили войти до этих самых часов, так я бы сказала, что заблудилась по лестницам, и попросила извинения, а если бы после часов, так то же самое сказала бы, да и ушла бы с часами. Может быть, даже лакея меня проводить по­слали бы: ведь не стали бы, смотреть на стену, все ли там часы. Ну, а когда я их брала, так в кабинете никого не было». Эти же объяснения повторила она и в судеб­ном заседании, постоянно посмеиваясь и весело погля­дывая на публику.

Напускное спокойствие и известного рода молоде­чество подсудимого вспоминаются мне и по делу моло­дого человека Александра Штрама, обвиняемого в убийстве своего дяди с целью грабежа. Ha суде он чрезвычайно развязно, посмеиваясь и покручивая уси­ки, рассказывал, не без оттенка комизма, выдуманную им историю ссоры с убитым, которого он в действитель­ности убил сонного, разрезал на куски и спрятал в сун­дук. Показания свидетелей он слушал, иронически по­жимая плечами и стараясь показать, что ему все нипо­чем. Ha нем сказывалось влияние кружка разных тем­ных личностей, между которыми особенно выделялся допрошенный в качестве свидетеля опустившийся «на дно» бывший студент, принимавший, по его словам, под свое покровительство развитых молодых людей и да­вавший им аудиенции в кабаках, «покуда не иссякнут источники». A между тем, находясь в учении у пере­плетного мастера Бремера, подсудимый был старатель­ным, скромным и любимым всеми юношей очень мягко­го характера и отличался большим состраданием даже к животным. B судебном заседании Бремер дрожащим голосом описал все эти его свойства и тоном невольной нежности заявил, что просто не может поверить, чтобы такой добрый молодой человек мог совершить такое злое дело. Подсудимый слушал его отзывы о себе C презрительной усмешкой и на вопрос председателя, же­лает ли он дать какие-либо объяснения по поводу пока­зания свидетеля, ответил, пожимая плечами: «Да что ж тут объяснять? Мало ли чего не наболтает старик», — и снова сел на свою скамью. Ho когда судебный пристав пошел за новым свидетелем и в зале наступило молча­ние, Штраім вдруг склонил голову на руки и горько заплакал. Очевидно, что слова доброго немца пробуди­ли в его ожесточенном сердце лучшие чувства. И затем он не сразу попал в тон прежнего молодечества...

«Принципиально я не желал бы быть наказан, но в данном конкретном случае ничего не имею против»,— сказал в своем последнем слове один из рисовавшихся своим объективным отношением к самому себе подсу­димый, обвинявшийся в присвоении себе чужого титула и фамилии. B деле о расхищении имущества умершего богатого купца Солодовн-икова, оскопленного в детстве своим дядей и страдавшего от этого нравственно и фи­зически всю жизнь, подсудимый Сусленников, лицемер­но удивлявшийся своему привлечению и повествовав­ший с поддельным умилением о нежной любви к себе покойного, с которым он, однако, ничего не мог иметь общего в духовном отношении, на вопрос о причинах такой дружбы отвечал, что таковая заключалась в том, что у него очень мягкие руки, удобные и приятные для растираний. Кончая свою обвинительную речь, я выра­зил уверенность, что присяжные признают Сусленнико- ва имеющим руки не только мягкие, но и длинные,— и эта уверенность меня не обманула.

Я говорил выше, что бывают, наконец, отдельные эпизоды во время слушания дела, когда обвиняемый, державший себя спокойно или безучастно на суде, вдруг начинает волноваться или раздражаться и теряет свое самообладание. Таково было волнение Гулак-Ар- темовской во время ядовитого показания против нее свидетеля Полевого. Нечто подобное произошло на мо­их глазах в процессе Янсен и Акар, обвиняемых в при­возе в Россию из-за границы и сбыте фальшивых деся-

тирублевых ассигнаций, Герминия Акар, бойкая францу­женка, содержала в Михайловской улйце в доме, где ныне Европейская гостиница, обширный магазин и ма­стерскую дамских платьев и имела многочисленных ве­ликосветских заказчиц, сбывая им при расчетах, во вре­мя любезной болтовни, фальшивые бумажки, фабрику-- емые Янсенами за границей и привозимые курьером французского посольства Обри. Она упорно отрицала свою вину и защищалась очень искусно, с большим до­стоинством и спокойствием, так что могла произвести впечатление несчастной жертвы случайных обстоятельств. Ho это продолжалось лишь до того времени, когда в залу заседания была введена бывшая у ней мастерицей Мар­гарита Дозьер. Последняя пробыла у Акар три месяца и вследствие ссоры с нею, была ею рассчитана, причем молоДой красивой иностранке, выброшенной на улицу большого,' чужого и полного соблазнов города, ее быв­шая хозяйка всучила в следуемые по расчету тринадцать рублей фальшивую десятирублевку. Через два года после этого Дозьер явилась в залу суда свидетельство­вать против Акар, блистая красотою, в изящном доро­гом наряде и с большими бриллиантами в ушах и на пальцах. Ee вид почему-то, быть может, по каким-ни­будь воспоминаниям о распрях интимного свойства до того раздражал подсудимую, что она потеряла все свое спокойствие, стала усиленно жестикулировать, постоян­но перебивать Дозьер и, задыхаясь ог гнева, предла­гать той вопросы оскорбительного характера. Дозьер отвечала ей с благодушной улыбкой и очень мягко, оче­видно, давно простив ей эти десять рублей и, быть мо­жет, даже считая их первым толчком к своему настоя­щему эфемерному благополучию. Ho Акар просто выхо­дила из себя и в своих длинных и ненужных объяснени­ях указывала на такие условия и обстановку в хозяйст­ве и «делопроизводстве» своей мастерской, которые сос­тавляли сами по себе улику против нее самой. Таков же был в своих показаниях Амфилогий Караганов, при­влеченный к суду вместе с братьями Мясниковыми за подлог завещания от имени Беляева, в чем он и сознал­ся. Кратко и без всяких подробностей признавал он свою вину в том, что на предъявленном ему Мяснико- вым белом листе подделал, после нескольких проб, под­пись Беляева, и апатично относился ко всему во время длившегося много дней дела, очень волновавшего об­щество. Ho лишь ему или кому-либо другому приходи­лось упомянуть о его семейной жизни с хористкою, бывшею прежде на содержании у одного из его патро- нов, как он приходилвкрайнее волнение,начинаясосле- зами и бессвязно твердить, что он всегда был человеком честным, верным своим хозяевам и никогда не торго­вавшим женщинами, ни своими, ни чужими. Очевидно, что воспоминание о семейной жизни и предшествующем ей браке будило в нем какие-то болезненные и едкие воспоминания, овладевавшие его мыслью и словом.

Был, однако, и случай несколько противоположного характера. Судился в Петербурге крестьянин Федор Дмитриев по обвинению в умышленном поджоге своей мелочной лавки с целью получения страховой премии. Как всегда в делах о поджогах, обвинение строилось на косвенных уликах, которые складывались против подсу­димого в довольно неразрывную цепь. Человек робкий и, по-видимому, большой тяжкодум, он на суде только вздыхал и крестился, а на предложения мои как пред­седателя дать объяснения по поводу тех или других показаний говорил: «He виноват, вот вам крест святой! Объяснить ничего не могу, просто словно наваждение какое». Совершенно неожиданно один из свидетелей упомянул о большом еже, который жил у подсудимого в лавке, и дальнейшими расспросами выяснилось, что еж был довольно ручной, расхаживал ночью по лавке и забирался в разные пустые хранилища. Оказалось так­же, что пожар начался на рассвете в запертой на ночь лавке, с того ее угла, где хранился большой запас па­чек с серными спичками, и что никаких следов матери­ала для поджога найдено не было. Затем, чтением акта осмотра пожарища и допросом страхового агента было установлено, что в том месте, где хранились сгоревшие и обуглившиеся спички, найден был труп обгорелого ежа. Страховой агент на вопросы защитника признал возможным, что пожар мог произойти от воспламене­ния спичек, между которыми пролезал куда-либо еж, задевая их своими иглами. C этого момента подсуди­мый совершенно преобразился. Перед ним мелькнула надежда на спасение, и он стал давать оживленные объяснения о привычках рокового для него, злополуч­ного ежа. Объяснения эти создали у присяжных мнение о том, что еж мог, действительно, быть виновником по­жара, и это послужило основанием к сомнению в винов­ности подсудимого, а последнее привело к оправдатель­ному приговору.

Существует мнение, что поведение обвиняемого на суде может быть тоже относимо к числу доказательств за или против него. C этим никак нельзя согласиться. Никогда не должно забывать, что во время первого до­проса при следствии обвиняемый, а в особенности чело­век, сидящий на скамье подсудимых в зале судебных заседаний, с каким бы видимым спокойствием он себя ни держал, не находится во вполне нормальном состоя­нии. Естественное волнение после ДОЛГИХ месяцев ОЖ'И- дания, иногда в полном одиночестве тюремного заклю­чения, страх перед приговором, стыд за себя или близ­ких и раздражающее чувство выставленности «напо­каз» перед холодно-любопытными взорами публики — на огромное число подсудимых, независимо от содержа­ния их объяснений, действует подавляющим или воз­буждающим образом. Начальственный, отрывистый тои председателя может еще больше запугать или взволно­вать обвиняемого. Спокойное к нему отношение, внима­ние к его объяснениям, полное отсутствие иронии или насмешки, которыми так грешат французские президен­ты суда, а иногда и слово ободрения входят в нравст­венную обязанность судьи, который должен уметь без фарисейской гордыни представить себя в положении подсудимого человека. Говорить о поведении на суде как об одном из доказательств невозможно. Иное дело, житейское поведение обвиняемого, строго проверенное по не возбуждающим сомнения показаниям. Изучение его на суде может быть только полезно для правосудия, если им разъясняются такие свойства обвиняемого, ко­торыми вызваны движущие побуждения его преступно­го деяния или, наоборот, с которыми это деяние нахо­дится в прямом противоречии. Поэтому, например, вспыльчивость человека, не раз проявленная им в жиз­ни, конечно, должна иметь значение при обвинении его в убийстве в запальчивости и раздражении, или его чувственное, наглое и грубое отношение к женщи­нам не может быть упускаемо из виду при оценке обви­нения его в насильственном поругании целомудрия де­вушки. Ho, с другой стороны, расточительность обвиня­емого лишена всякого значения при обвинении его в богохулении, и говорить о его вспыльчивости при обви­нении в государственной измене было бы по меньшей мере излишне.

Переходя преимущественно к свидетелям и потер­певшим от преступления, я затрудняюсь часто приво­дить отдельные их показания, несмотря на всю их не­редкую характерность. Это заняло бы слишком много места и утомило бы внимание читателя. Поэтому при­ходится, на основании многолетних наблюдений и су­дейского опыта, ограничиться лишь повторением указа­ний общих, особенных и исключительных свойств свиде­телей, намеченных мною в неоднократных публичных моих лекциях о так называемой экспериментальной психологии, которой придается преувеличенноеинеосу- ществимое на практике значение. Оставляя в стороне подробный разбор приемов и методов этой новой науки в применении ее к свидетельским показаниям, я нахо­жу, что среди общих свойств свидетелей, которые отра­жаются не только на восприятии ими впечатлений, но и на способе передачи последних, видное место занимает, во-первых, темперамент свидетеля, различаемый как темперамент чувства (сангвинический и меланхоличе­ский) и как темперамент деятельности (холерический и флегматический). Для опытного глаза, для житейской наблюдательности эти различные темпераменты и вы­зываемые ими настроения обнаруживаются очень скоро во всем: в жесте, тоне голоса, манере говорить, способе держать себя на суде. Типическое настроение, свойст­венное тому и другому темпераменту, дает возможность представить себе и отношение свидетеля к обстоятель­ствам, им описываемым, и понять, почему и какие имен­но стороны в этих обстоятельствах должны были при­влечь его внимание и остаться в его памяти, когда мно­гое другое из чее улетучилось.

Во-вторых, в оценке показания играет большую роль пол свидетеля. Опыт показывает, что чувствитель­ность к боли, обоняние, слух и в значительной степени зрение у мужчин выше, чем у женщин, и что, наоборот, любовь к жизни, выносливость, вкус и вазомоторная возбудимость у женщин выше. Вместе с тем, у женщин гораздо сильнее, чем у мужчин, развита потребность видеть конечные результаты своих деяний и гораздо менее развита способность к сомнению, причем доказа­тельства их уверенности в том или другом более оцени­ваются чувством, чем анализом. Отсюда преобладание впечатлительности перед сознательною работою внима­ния, соответственно ускоренному ритму душевной жиз­ни женщины. Наконец, опытом установлено, что муж­чинам время кажется длиннее действительного на 35 процентов, женщинам же на 111 процентов, а время ведь играет такую важную роль в показаниях. B каж­дом из этих свойств содержатся и основания к оценке достоверности показания свидетелей, а также и потер- певших^ от преступления, которые часто подлежат до­просу в качестве свидетелей.

В-третьих, возраст свидетеля влияет на его показа­ние, особенно если оно не касается чего-либо выдающе­гося. Внимание детей распространяется на ограничен­ный круг предметов, но детская память удерживает иногда некоторые подробности с большим упорством. Детские воспоминания обыкновенно обратно пропор­циональны — как' и следует — протекшему времени, то есть ближайшие факты помнятся детьми сильнее от­даленных. Наоборот, память стариков слабеет относи­тельно ближайших обстоятельств и отчетливо сохраняет воспоминания отдаленных лет юности и даже дегства. Многие старики с большим трудом могут припомнить, где они были, кого и где видели накануне или несколь­ко дней назад,— и отчет^во, в подробности, способны рассказать о том, что им пришлось видетьилипережить десятки лет назад.

В-четвертых, большой осторожности при оценке по­казания требует поведение свидетеля на суде, отражаю­щееся на способе передачи им своих воспоминаний. За­мешательство его еще не доказывает желания скрыть истину или боязни быть изобличенным BO лжи, улыбка и даже смех при даче показания о вовсе не вызываю­щих веселости обстоятельствах еще не служат призна­ком легкомысленного отношения его к своей обязанно­сти свидетельствовать правду; наконец, нелепые заклю­чения, выводимые свидетелем из рассказанных им фак­тов, еще не указывают на недостоверность этих фактов. Свидетель может страдать навязчивыми состояниями без навязчивых идей. Он может быть не в состоянии удержаться от непроизвольной и неуместной улыбки, от судорожного смеха (risus sardonicus), от боязни по­краснеть, именно под влиянием которой кровь бросает­ся ему в лицо и уши. Надо в этих случаях слушать, что говорит свидетель, совершенно исключая из оценки сказанного то, чем оно сопровождалось. Свидетель мо­жет быть глуп от природы, а глупость отличается от ума лишь количественно, а не качественно — и глупец прежде всего является свободным от сомнений. Ho глу­пость надо отличить от своеобразности, которая тоже может отразиться на показании.

Обстановка судебного заседания, ее торжествен­ность, присутствие публики, сознание своей ответствен­ности и перед законом и перед собственной совестью — все это может иногда очень сильно отражаться на сму­щении свидетеля и на некоторой его растерянности или взволнованности. Ho по этим его состояниям отнюдь не следует судить о недостоверности его показания. Мне пришлось самому три раза быть свидетелем — два у мирового судьи и один в окружном суде— и, не­смотря на то, что я сам был много лет почетным миро­вым судьей и один из допрашиваемых меня судей был моим товарищем по мировому съезду, и на то, что мне пришлось давать показания в той самой зале окружно­го суда, в которой я сам в течение 10 лет допрашивал в качестве прокурора и председателя суда огромное чис­ло свидетелей, я был смущен и взволнован. B одном случае дело шло о нарушении порядка в суде несколь­кими лицами, желавшими во что бы то ни стало про­никнуть в залу судебного заседания по делу офицера Ландсберга, обвиняемого в убийстве; в другом — я был свидетелем нарушения общественной тишины и благо­пристойности; в третьем — мне пришлось, среди жадно­го любопытства публики, отвечать по делу о плагиате в драматическом произведении на сыпавшиеся, как из рога изобилия, вопросы поверенного одной из сторон, за которыми чувствовалось желание получить от меня сведения о происхождении одного из романов великого русского писателя. C грустным чувством вспоминаю я характер допроса по второму из этих дел, когда мое смущение было вызвано обращением мирового судьи, далеким от того, что мы, старые судебные деятели, при­выкли видеть в лучшие годы нового суда.

Затем свидетель, смущенный непривычною обста­новкой судебного заседания или вопросами сторон, мо­жет в течение одного и того же допроса проявить раз­личные настроения. Мне пришлось обвинять в Харькове крестьян Лобойко и Китаева, обвиняемых в покушении на убийство содержательницы постоялого двора Руле­вой, которая заподозрила их в краже спрятанных у нее во дворе двух волов, в чем она была совершенно права. Один из подсудимых стал на страже у дверей, а другой набросился на нее сзади и нанес ей около двадцати ран, после которых она каким-то чудом осталась жива. Ha суде она сначала испугалась, увидя подсудимых, но, выпив воды, ободрилась и дала толковое и точное пока­зание. Защитник — частный ходатай с профилем Шил­лера с развязными ухватками провинциального «серд­цееда» и большим нахальством в исполнении своих обя­занностей ’— спросил ее, почему она полагает, что обви­няемые хотели ее убить. «Да как же, батюшка,— отве­чала она добродушно,— не без причины они меня реза­ли...».— «Ho почему вы думаете, что они хотели именно убить?» — Рулева развела руками и молчала. «Я вас снова спрашиваю, на чем вы осноівываете ваше умоза­ключение, что они имели намерение вас убить?» Рулева смущенно оглянулась вокруг и молча поникла головой. «Вы не отвечаете? Господа присяжные, обратите вни­мание на то, что свидетельница на мои категорические вопросы не отвечает. Вы молчите, свидетельница, вы упорно молчите... господа присяжные, оцените это мол­чание!» —«Ах, отцы мои, —внезапно оживившись и всплеснув руками, воскликнула Рулева, обращаясь к

СУДУ>—я у этих'под ножом была, а этот,— она ткнула пальцем в сторону шиллеровского профиля,— спраши­вает, хотелл ли они меня убить!...» Наконец, смущение свидетеля может вызваться и его личною деликатно­стью, благовоспитанностью, не позволяющими ему, не­смотря на настояние допрашивающих, выразиться рез­ко или в оскорбительном смысле о ком-либо. Я помню дело об одном ходатае по делам, обвиняемом в разных корыстных преступлениях, который защищался сам и вызывал в качестве свидетеля в свою пользу предводи­теля дворянства графа LLL, человека высокой порядочно­сти. Ha вопрос подсудимого, говорил ли свидетелю о нем один его знатный доверитель и что именно он ска­зал, граф Ш. смутился и после некоторого колебания попросил избавить его от ответа на этот вопрос. Ho подсудимый настаивал и просил председателя указать свидетелю на его обязанность давать показания. «Я очень просил бы вас избавить меня от ответа»,— отве­чал, все более и более смущаясь, граф Ш. «Нет!— вос­кликнул подсудимый,— мне очень важно, чтобы при­сяжные знали мнение обо мне моего многолетнего дове­рителя, князя NN. Я настаиваю, чтобы вы показали, что именно сказал он вам...» — «Он сказал, — и граф Ш. запнулся, взглянув умоляюще на подсудимого,— он сказал... но я очень прошу вас избавить меня от отве­та...» — «Нет-с! я требую, чтобы вы сказали»,— повто­рил свое настояние в непостижимом ослеплении подсу­димый... «Он сказал,— и лицо графа Ш. залила крас­ка,— он сказал, ...что вы мошенник...»

В-пятых, наконец, некоторые физические недостатки, делая показания свидетеля односторонними, и в то же время, так сказать, обостряют его достоверность в из­вестном отношении. Так, например, известно, что у сле­пых чрезвычайно тонко развиваются слух и осязание. Поэтому все, что воспринято ими этим путем, приобре­тает характер особой достоверности. Известный окулист Люфур даже настаивает на необходимости иметь в числе служащих на быстроходных океанских парохода* одного или двух слепорожденных, которые ввиду край­него развития своего слуха могут среди тумана или ночью слышать приближение другого судна на громад-

А. Ф. Кони. Рисунок И. E. Репина. [Институт Русской Литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР]

ном расстоянии. To же можно сказать и о более редких показаниях слепых, основанных на чувстве осязания, если только оно не обращается в болезненное преуве­личение числа ощущаемых предметов или преувеличе ние их объема. Кроме того, опытные исследования ука­зывают на существование у слепых особого чувства, своеобразного и очень тонко развитого,— чувства пре­пятствий, развивающегося независимо от осязания и по­мимо его, вследствие повышенной чувствительности головной кожи. Когда это чувство бывает в каждом от­дельном случае вполне установлено, ему приходится от­водить видное место по отношению к топографической части показания слепых.

Обращаясь от этих общих положений к тем особен­ностям внимания, в которых выражается разность лич­ных свойств и духовного склада людей, можно отме­тить в общих чертах несколько характерных видов вни­мания, знакомых, конечно, всякому наблюдательному судье. Отражаясь в рассказе о виденном и слышанном, внимание прежде всего может быть разделено на сосре­доточенное и рассеянное. Внимание первого рода, в свою очередь, представляется ими сведенным почти ис­ключительно к собственной личности созерцателя или рассказчика или же, наоборот, отрешенным от этой лич­ности, которая в их передаче отходит на задний план. Есть люди, которые, о чем бы они ни думали, ни говорили, делают центром своих мыслей и представлений самих се­бя и проявляют это в своем изложении. Для них — созна­тельно или невольно — все имеет значение лишь по­стольку, поскольку и в чем оно их касается. Ничто из оЦружающего мира явлений не рассматривается ими иначе, как сквозь призму собственного «Я». От этого маловажные сами по себе факты приобретают в глазах таких людей иногда чрезвычайное значение, а события первостепенной важности представляются им лишь от­рывочными строками «из хроники происшествий». При этом житейский размер обстоятельств, на которые уст­ремлено такое внимание, играет совершенно второсте­пенную роль. Важно лишь то, какое отношение имело оно к личности повествователя. Поэтому обладатель та­кого внимания нередко с большею подробностью и вку-

11. A Ф ЯГеи* сом будет говорить о вздоре, действительно только его касающемся и лишь для него интересном, будь то воп­росы сна, удобства костюма, домашних привычек, тес­ноты обуви, сварения желудка и т. п., чем о событиях общественной важности или исторического значения, свидетелем которых ему пришлось быть. Из рассказа его всегда ускользает все общее, родовое и широкое в том, о чем он можетсвидетельствовать,иостается,твер- до запечатленное в памяти,лишьто,что задело егонепо- средственно. B памяти свидетеля, питаемой подобным вниманием, напрасно искать более или менее подробной или хотя бы только ясной картины происшедшего или синтеза слышанного и виденного. Ho зато она может сохранить иногда ценные характеристические для лич­ности самого свидетеля мелочи. Когда таких свидетелей несколько, судье приходится складывать свое представ­ление о том или другом обстоятельстве из их показа­ний, постепенно приходя к уяснению себе всего случив­шегося. При этом необходимо бываетмысленноотделить картину того, что в действительности произошло на житей­ской сцене, от подобной словоохотливости свидетелей. На­до заметить, что рассказчики с такой памятью не любят выводов и обобщений и в крайнем случае, наметив их слегка, спешат перейти к себе, к тому, что они сами пережили или ощутили. «Да! ужасное несчастье,— говорит, например, такой повествователь,— представьте себе, только что хотел я войти, как вижу... ну, натураль­но, я испугался, думаю, как бы со мною... да вспомнил, что ведь я... тогда я стал в сторонке, полагая, что, быть может, здесь мне безопаснее,— и все меня так порази­ло, что, при моей впечатлительности, мне стало...», и т. д., и т. д. Несчастие, поразившее сразу ряд людей, обык­новенно дает много таких свидетелей. Bce сводится у них к описанию борьбы личного чувства самосохранения с внезапно надвинувшеюся опасностью,иэтомуописанию посвящается все показание, с забвенйем о многом, чего несомненно, нельзябылоне видетьилинеслышать.Тако- вы были почти все показания,данныенапроизведенных под моим наблюдением следствиях о крушении, импера­торского поезда в Борках 17 октября 1888 г. и о круше­нии парохода «Владимир» в августе 1894 года на пути из Севастополя в Одессу. У нас, на Руси, под влиянием печальных воспоминаний о старых судах, когда можно было «затаскать человека», показание очень часто носит слишком личный характер вследствие пугливого отношения свидетеля к происходившему перед ним и желания избежать возможности видеть и слышать то, о чем, может быть, придется показывать потом на суде. Изложение обстоятельств, по отношению к которым рассказчик старался избежать положения свидетеля, обращается незаметно для него самого в изло­жение того, что он делал и думал, а не того, что слу­чилось перед ним.

B полной противоположности с таким показанием находится то, в котором свидетель старается понять значение явления и, не останавливаясь долго на его подробностях и мелочах, стремится уяснить себе смысл и важность того или другого события. Человек, дающий такого рода показание, зачастую совершенно не заду­мывается над тем, в каком отношении к нему самому находится то или иное обстоятельство, и с большой лег­костью из наблюдателя становится мыслителем по по­воду созерцаемого или услышанного. Такой свидетель, определив точно, верно и иногда вполне объективно главные черты события, сами собой слагающиеся в известный вывод, не может, однако, указать времени происшествия, места, где он сам находился, своих дви­жений и даже слов. Ho этого нельзя объяснить простой рассеянностью или невнимательностью свидетеля в его обычной, повседневной жизни и считать его человеком «не от мира сего». Ha простую и привычную обстановку внимание его распределяется равномерно, но если со­бытие выходит из ряда обыкновенных явлений жизни и поражает своею неожиданностью и богатством воз­можных последствий, живая работа мысли и чувства свидетеля выступают на первый план. Способность сос­редоточиваться на мелочах на время подавляется, и в памяти свидетеля частное затемняется общим, характер события стирает его подробности. Опытный судья ни­когда не станет сомневаться в правдивости такого по­казания из-за того только, что свидетель, изложив в подробностях бедный впечатлениями день, не в состоя­нии припомнить многое лично о себе по отношению KO дню, полному сильных впечатлений. «Этот человек лжет,— скажет поверхностный и поспешный наблюда­тель, — OH с точностью определяет, в котором часу дня и где именно он нанял извозчика, чтобы ехать с визи­том к знакомым, и не может определительно припом­нить, от кого именно вечером в тот же день, в котором часу и в какой комнате он услышал о самоубийстве сына или о трагической смерти жены...» «Он говорит правду,— скажет опытный судья,— и эта правда тем вероятнее, чем больше различия между обыденным фактом и потрясающим событием, между обычным спо­койствием после первого и ошеломляющим вихрем второго...»

ВнимаЦие (и память,нанемоснованная) рассеянное есть то, которое не может сосредоточиться на одном предмете, а развлекается целым рядом побочных обсто­ятельств. Мысль и наблюдения человека, обладающего таким вниманием, никогда не имеют прямого направле­ния, а заходят в стороны, задевают второстепенные данные, иногда ничем не связанные с предметом, кото­рый первоначально привлекал внимание* Нужно не­мало терпения и снисхождения к свидетелЮ, повество­вание которого идет ломаной линией и постоянно отвле­кается в сторону, чтобы спокойно выслушивать все не­нужное и сохранять нить Ариадны в лабиринте словес­ных отступлений и экскурсий по сторонам. Таковы сви­детели, начинающие свое повествование «аЬ оѵо», не упускающие случая передать подробные биографиче­ские о себе или других сведения и вообще отдающиеся безотчетно и безгранично своим воспоминаниям; при этом из существенного, случайного и второстепенного получается в ходе их мышления одна бесформенная масса без всякой перспективы. Тип подобных рассказ­чиков настолько известен и, к сожалению, так часто встречается, что нет нужды приводить примеры. Ho на­ша русская жизнь представляет одну характерную осо­бенность, на которую нельзя не указать. Это любовь к генеалогии и семейным сведениям, тягостные как со стороны слушателя, предлагающего вопросы из этой области* так и со стороны рассказчика* прибегающего к ненужным подробностям. Случается, что рассказчик, взволнованный каким-нибудь особенным событием,сжа- то и последовательно передавая о нем, бывает вынужден назватьтоили другоеимя.Горе ему,еслисредислушате- лейестьчеловекс рассеянным вниманием...Такой чело- векспособен,среди общего напряженного внимания слу­шателей, прерватьсамоесущественное место повествова­ния и изложение внутреннего смысла события или зна­чения его как общественного? явления и спросить: «Это какой N. N.? Тот, что женат на М. М.?», или «Это ведь тот N. N., который, кажется, служил в кирасирском полку?», или «А знаете, я ведь с этим N. N. ехал од­нажды на пароходе. Это ведь он женился на племян­нице М., который управлял Казенной палатой? Где только,не помню... ах да! в Пензе или... нет, в Тамбо­ве... Нет, нет! вспомнил! — именно в Пензе... а брат его...» и т. д. Когда человек с таким рассеянным внима^ нием, направленным на мелкие, незначащие подробнее сти, становится свидетелем на суде, он нередко плохо отдает себе отчет о сущности и центре тяжести своего рассказа. B большинстве случаев умственно ограни­ченный, педантично исполнительный в служебном или светском обиходе и вместе с тем полный самодоволь­ства, такой рассказчик, помимо экскурсий в область брачных и родственных отношений, отличается еще осо­бенной точностью в названиях и топографических под­робностях. Он не назовет человека просто по фамилии, а непременно прибавит чин, имя и отчество, не ска­жет: Петербург, Нижний, «Исакий», Синод, конка, а всегда — Санкт-Петербург, Нижний-Новгород, храм Исаакия Далматского, Святейший правительствующий Синод, конно-железная дорога и т. д.

Показания подобного рода свидетелей могут сразу показаться полными и точными, но эта полнота лишь кажущаяся. Педантическое усвоение себе подробно­стей, этих «выпушек и петличек» свидетельского пока­зания, нцдает вниманию возможности сосредоточиться на главном и единственно нужном. B некоторых мемуарах рассказывается, что в прежние годы воспитанникам за­крытых казенных учебных заведейий подавали пирож­ки, которые, при больших размерах, оказывались внутри почти пустыми. Воспитанники прозвали их «пирожками с ничем».Сэтими«пирожкамисничем» можно сравнить часто очень подробные и вполне корректные показания свидетелей, достигших успеха в изощрении рассеян­ной памяти. Опытному судье всегда будет предпочти­тельнее неполное в подробностях, -с пробелами и «за- памятованиями» показание свидетеля живо восприни­мающего и различно отзывающегося на впечатления не одинаковой ценности.

Внимание может направляться или на процесс дейст­вий, явлений и собственных мыслей или же на конеч­ный их результат, так сказать, на итог их. Способ изложения обыкновенно чрезвычайно ярко выражает это. Одни свидетели, передавая виденное и слышанное, неизбежно излагают все в порядке последовательности; другим же, наоборот, хочется скорее сказать главное. Первых при допросе приходится нередко просить сокра- гить свой рассказ, вторых же приходится от конечного итога ихрассказавозвращатькподробностямместа, вре­мени, обстановки и т. п. Ho, делая это, не надо забывать осторожности, особенно со свидетелями первого рода, так как наклонность к процессуальному изложению обык­новенно бывает связана еще с другими свойствами или, вернее, привычками, причем свидетель усиленно цепля­ется за последовательность и постепенность впечатлений и путается в воспоминаниях, если только эта последо­вательность' нарушается чем-нибудь извне. Эти же .свойства и особенности рассказчика проявляются обык­новенно и в том, как он слушает. Есть люди, умеющие ценить логическую и психологическую нить повествова­ния, отдельные части которого, строго связанные меж­ду собой, содействуют нарастанию настроения, достига­ющего своего апогея в заключении, в освещающей и осмысливающей все событие картине или лирическом порыве; но есть и другие слушатели — нетерпеливые, жаждущие скорейшей «развязки», высказывающие о ней догадки во всеуслышание или задающие досадные вопросы... Среди читателей, преимущественно между женщинами, есть такие, которые, начиная чтение по­вести или романа, заглядывают прежде всего в послед­нюю главу, желая узнать, чем и как все окончилось. Бывают и свидетели, подобные таким читателям.

Есть, наконец, два рода внимания сообразно со спо­собностью души реагировать на внешние впечатления. Одни с полным самообладанием и вполне объективно как бы регистрируют то, что приходится видеть или слышать, и внутреннюю, душевную переработку всего этого начинают лишь тогда, когда прекратилось внеш­нее воздействие на их слух или зрение. У таких людей все воспринятое ими сохраняет в памяти большую яс­ность и не страдает пробелами, являющимися результа­том перерывов внимания. Это те, которые, «научившись властвовать собою», по образному выражению великого поэта, умеют «держать мысль свою на привязи» и «усыплять или давить в сердце своем мгновенно проши­певшую змею». He то бывает с другими, которые отда­ются во власть своим душевным движениям. Сразу и безусловно завладевая ими, эти движения прежде все­го поражают внимание. Нельзя здесь говорить о забыв­чивости человека или недостатке внимания: последнее просто не существует вовсе—оно парализованно. Тако­вы люди, по выражению того же Пушкина, «оглушен­ные шумом внутренней тревоги», тем шумом, который действует подавляющим образом на способность вду­мываться в окружающее и даже просто замечать его. B таком положении зачастую бывают потерпевшие от преступления, которых допрашивают в качестве свиде­телей, бывает изредка и подсудимый, искренно желаю­щий быть добросовестным свидетелем в деле о своем преступлении, о своем несчастье... Чем' внезапнее впе­чатление, вызывающее сильное душевное движение, тем более оно овладевает вниманием и тем быстрее внут­ренние переживания заслоняют собою внешние обстоя­тельства. Весьма редкие из подсудимых, совершивших преступление под влиянием аффекта, в состоянии изло­жить подробности решительного момента, но это не ме­шает им помнить быструю смену и перекрещивание з их душе мыслей, образов, чувств — до сделанного ими удара, до оскорбления, выстрела, до расправы ножом.

Зачастую человек, отличающийся сильной душевной восприимчивостью, бывающей во власти так называе­мой вспыльчивости (которую не следует смешивать C запальчивостью, являющейся состоянием не внезапным, а нарастающим, питающим само себя, подобно ревно­сти), из потерпевшего в начале столкновения становит­ся преступником в конце его. Если, однако, он владел собой после вспышки и затаенного гнева и подавил в себе мстительное движение, его внимание тем не менее в большинстве случаев действует лишь до определенно­го момента, затем являются отдельные проблески, не имеющие между собой связи. Оскорбительное слово, угрожающий жест, вызывающая поза, питающие дав­нишнее негодование, тайную ненависть, прочно сложив­шееся презрение заставляют взор и слух «вспыливше­го» обращаться внутрь и терять способность восприни­мать внешнее. Этим надо объяснить то, что возмущенный до последней степени обиженный не тотчас же «выхо­дит из себя» после оскорбления, а лишь спустя некото­рое время, в течение которого обидчик успел уже спо­койно обратиться к другому разговору или занятию. Это затишье перед грозой. Внезапно прорывается в са­мой резкой форме протест против слов, движений лич­ности обидчика. He следует думать, что человек, про­молчавший первоначально и только через известный промежуток времени проявивший свое негодование криком, исступлением, ударами, мог в этот перерыв наблюдать и направлять на что-либо свое внимание... B такой момент он ничего не видит и не слышит: он весь во власти охватившего его вихря внутренних воп­росов: «Да как он смеет?! да что же это такое? да не­ужели я это перенесу?» — и т. д. Ho, если даже ему удастся овладеть собой, приняв решение пропустить слышанное «мимо ушей» или представившись непоняв­шим из уважения к той или иной обстановке или в рас­чете на будущую месть, требующую еще обдумывания» потерпевшему все-таки требуется столько сил на внут­реннюю борьбу с закипевшими в нем чувствами, что его внимание на время совсем подавлено. Этим объяс­няются разные неловкости или ответы невпопад внезап­но оскорбленного, что каждому приходилось наблюдать в жизни. Из показаний такого потерпевшего надо брать то, что сохранилось в его памяти до наступления внут­ренней борьбы, и не сомневаться в правдивости его слов лишь оттого, что внимание потом изменило ему. Ho не один потерпевший бывает свидетелем, а и лицо посто­роннее столкновению или печальному стечению обстоя­тельств. Если оно не лишено впечатлительности и нервности и одарено способностью чувствовать и стра­дать, а следовательно, и сострадать, то вид нарушенно­го душевного равновесия в другом, иногда в близком и дорогом человеке, производит на него самое тяжелое впечатление. Будучи заразительно, волнение этого че­ловека отражается на внимании свидетеля, ослабляя его или делая егоодносторонним. Комуне приходилосьв жизни быть в таком положении, когда хочется «прова­литься сквозь землю» за другого и когда неожиданное душевное смущение кого-либо вызывает собственную растерянность? B таких случаях человек, одаренный чутким сердцем, страдая за другого, бессознательно не хочет быть внимательным...

Сильные приливы чувства, являющиеся результатом сложного процесса душевного переживания скорби, ут­раты, разочарования и т. д., также нужно отнести к числу причин, затемняющих в памяти или устраняющих из области внимания отдельные, находящиеся между собой в овязи части того события, о котором приходится свидетельствовать. Обращаясь мысленно к неуловимым для постороннего взора подробностям отношений к до­рогому человеку, вспоминая невозвратно ушедший ми­лый образ во всех его проявлениях или переживая ока­занную кому-либо и когда-либо жестокость или неспра­ведливость, человек вынужден бывает остановиться иногда в самом, казалось бы, безразличном месте свое­го повествования... Волнение охватывает его, к горлу подступают слезы, и тоска, безысходная и жгучая, ус­нувшая лишь на время, вновь начинает терзать сердце, а какой-нибудь звук или слово, вызывающие целую цепь воспоминаний, так овладевают вниманием, что все последующее погружается в тень и обрывается вслед­ствие физической (слезы, дрожь голоса, судороги лич­ных мускулов) и нравственной невозможности продол­жать рассказ. B подобном положении, я помню, нахо­дилась жена весьма достойного человека — Рыжова, убитого на глазах ее и трех маленьких детей за то, что он вступился за честь обольщаемой братом жены девуш­ки. C достоинством и твердостью защищая честь своего мужа от полных клеветы оправданий брата, Рыжова и при следствии и на суде, при повторных показаниях спокойно рассказывала про событие, но едва она дохо­дила до слов покойного мужа: «Стреляй, если смеешь!», сказанных в ответ ее брату, когда он угрожал стрелять, как черты ее искажались, и, несмотря на все усилия ов­ладеть собой и не прерывать нити своих тяжелых вос­поминаний, она не могла продолжать рассказа от вне­запно подступивших горьких слез и рыданий.

K исключительным свойствам свидетелей нужно отнести особую склонность иных людей обращать ис­ключительное и даже болезненное внимание на какую- нибудь отдельную часть тела человека, в особенности же на его уродливость. Некоторые свое внимание на­правляют в глаза человека, другие — на походку, третьи — на цвет волос и т. п. Случается, что люди не в состоянии сохранить в памяти черты чьего-либо лица, но одновременно с этим с большой отчетливостью представляют себе голос того же человека, со всеми его особенностями в оттенках, вибрации и произношении. Свидетель, внимание которого привлекают во всей физи­ономии человека глаза, опишет с точностью их цвет, форму и выражение, но станет в тупик или даст неопре­деленный ответ, если его спросить о цвете волос или о росте обладателя этих самых глаз. Разные уродли­вости, как косоглазие, кривоглазие, горб, болезненные наросты на лице, шестипалость, проваливающийся нос и т. п., производят на многих особенное, гипнотизирую­щее впечатление. Помимо воли и даже против желаний взор направляется постоянно на этот прирожденный или приобретенный недостаток и почти не в силах от него оторваться. Нарушение иногда бессознательного чувст­ва эстетики и стремления к симметрии и гармонии, свойст­венных человеку, усиливает протестующее внимание, и тогда другие черты и свойстванаблюдаемогоотходятна второй план истушевываются.Изучив подробнотелосло- жение горбуна или отлично запомнивдвижениячеловека с искалеченными, скрюченными или вообще уродливыми ногами, свидетель вполне добросовестно может оказать­ся не в состоянии сказать что-нибудь об одежде, цвете глаз или волос тех же самых людей...

Подобная же связанность внимания является и тог­да, когда чувство отвращения или ужаса заставляют, наоборот, отворачиваться от предмета, вызывающего гакое чувство. Есть люди, которые не в силах заставить себя глядеть на труп вообще, а тем более на труп обе­зображенный, покрытый зияющими ранами, с вывалив­шимися внутренностями и т. п. Внимание их привлекает­ся всем, что находится вокруг и около предмета, наво­дящего ужас, но с упорством обходит этот самый пред­мет. Конечно, это не может не отразиться на их показа­ниях. Бывает, наоборот, что такие именно предметы про­изводят на некоторых то гипнотизирующее влияние, о котором упоминалось выше. Чувство ужаса и отвраще­ния действует на них так, что они не в силах отвести взо­ра от зрелища, от которого, по народному выражению, «тошнитнасердце».Глаза неизменноустремляютсяк тя­гостной и отталкивающей картине, и, помимо воли, память впитывает в себя с необыкновенной пытливостью и изощ­ренностью подробности, от которых возмущается душа и которыми вызываются чувство мурашек в спинеинерв- ная дрожь в конечностях. Следует признать, применяя эти замечания к свидетельским показаниям, что обост­ренность внимания, направленногонакартины, вызыва­ющие отвращение и ужас, роковым образом ведет за со­бою притупленность внимания к побочным и особенно к последующим впечатлениям. Это, несомненно, отража­ется на неодинаковой полноте и весе различных частей показания. Однако не следует усматривать в этом неправ- дивость свидетеля или намеренное с его стороны умолча- ние.Частобывает,что о каком-либо выходящем из ряда обыкновенных событии или резком столкновении, 0 пол­ном трагизма положенииили несчастном происшествии имеются несколько показаний разных лиц, находящихся внешним образом в одинаковых условиях относительно их; они показывают каждый неполно, но все вместе да­ют, в своей совокупности, весьма полную, соответствую­щую действительности картину. Один из свидетелей опи­шет все мелочи обстановки, в которой найден труп, но не сумеет сказать, в каком положении лежал убитый, что на нем было и т. д., другой же расскажет подробно про выражение лица убитого, пену на губах, были ли глаза открыты или закрыты, в каком направлении шли раны, как расположены и в каком количестве кровавые пятна на белье и одежде, в каком положении были конечности, но не сможет определить, висели ли на стене часы, на дверях портьеры, сколько окон было в комнате и т. д. Таким образом, один и тот же предмет, отталкивая от себя внимание первого свидетеля, привлекает внимание второго...

K индивидуальным особенностям отдельных свидете­лей, отражающимся на содержании их показаний, нуж­но отнести, помимо разных физических недостатков, как- то: тугого слуха,близорукости,дальтонизма,амблиопии[48] и т. п., также и пробелы памяти, наполнение которых не­возможно даже при самом напряженном внимании. Прекрасная, в общем, память бывает развита односто­ронне и может давать на своей прочной и дельной ткани трудно объяснимые разрывы при показаниях о специ­ального рода предметах. B эти, если можно так выра­зиться, дыры памяти чаще всего проваливаются числа и собственные имена, однако нередко то же самое делает­ся с внешним обликом человека, с его физиономией. Че­ловек с сильной, но дырявой памятью будет совершенно напрасно напрягать все свое внимание с целью удер­жать у себя в уме число или какую-нибудь фамилию или запечатлеть чье-либо лицо, разбирая отдельные его чер­ты и силясь представить себе каждуюизнихотдельнои все в совокупности. Будучи допрошен в качестве свидете­ля, он почти несомненно забудет имена и числа, если перед глазами у него не будет бумажки, на которой они запи­саны; в житейском же обиходе он всегда будет бессиль­но недоумевать, когда явится необходимость связать то или другое лицо с определенным именем. При этом па­мять двояким образом коварно отказывается служить: или, удержав имя теряет образ соединенной с ним лич­ности, или, сохранив ясное представление об облике, утрачивает безнадежно присвоенное ему прозвание. Бы­вают другие случаи, когда из памяти людей одновремен­но исчезают и личность и имя, но в то же самое время чрезвычайно отчетливо рисуются жесты, слова, тои и звук речи, связанные с этим именем и личностью. C пер­вого взгляда показание свидетеля с такой особенностью памяти может вызвать недоумение и даже недоверие, так как, не зная подобных свойств памяти иных людей, нельзя не найти очень странным* каким образом, пере­давая, например, с мельчайшими подробностями чей- либо рассказ со всеми оттенками, манерой и даже инто­нациями речи, человек не в состоянии назвать имени и фамилии говорившего или затрудняется сказать, кто это такой, будучи поставлен с ним «с очей на очи»... И тем не менее свидетель безусловно правдив во всех подроб­ностях своего показания и в ссылках на свою плохую па­мять. Позволю себе привести личный пример. Занимая много лет должность прокурора и председателя окруж­ного суда в Петербурге, я был способен, по отзыву всех знавших меня, к самому тщательному и проницательно­му вниманию и тем не менее всегда был «беспамятный» на имена и лица. Мне необходимо было видеть много раз подряд одно и то же лицо, чтобы при встрече узнать его; при этом самая небольшая перемена — отпущенная борода, надетая шляпа, очки, другой костюм — делали из этого встречного новое и незнакомое лицо в моих гла­зах. To же бывало и с именами и фамилиями. A между тем я произносил без письменных заметок большие длившие­ся несколько часов обвинительные речи и руководящие напутствия присяжным по самым сложным делам и лишь изредка, в крайних случаях, пользовался полоской бумажки с разными условными знаками. Будучи обя­зан в качестве председателя суда рассказывать удален­ному из залы заседания по какой-либо причине подсуди­мому, что происходило в его отсутствие, я, желая, чтобы у подсудимого были, согласно требованию судебных уставов, все средства к оправданию, передавал ему на память все содержание прочитанных в его отсутствие протоколов и документов и излагал, повторяя почти до­словно, показания свидетелей. И тем не менее я не раз бывал в неловком положении из-за своей забывчивости на собственные имена в такие моменты процесса, когда наводить справки в списке свидетелей было не только стеснительно, но даженевозможно.Однажды,начавоб- винительную речь по обширному,длившемусянесколько дней делу о подлоге нотариального завещания Сед- кова, я, несмотря на все старания, никак не мог вспомнить фамилию одного свидетеля, а между тем без ссылки на его показания было невозможно обойтись, так кав свое оправдание на игру в карты, на увлечение такой покровительствуемой у нас, развращающей народ мерзостью, как тотализатор, и т. д.

Мне вспоминается дело о растрате приказчиком де­нег из «выручки» у своего хозяина, разбиравшееся в се­мидесятых годах в петербургском окружном суде. Как «свидетель к оправданию» (temoin а decharge) был выз­ван прежний хозяин подсудимого, который, по словам последнего, должен был дать о нем наилучшую аттеста­цию. Старичок с седою бородой, в длинном кафтане и в сапогах «бутылками», будучи введен в зал заседания, помолился на образ, истово поклонился суду и стал ждать вопросов защитника. — «Подсудимый служил у вас?» — «Этот самый? Как же, служил». — «Что вы можете сказать о нем хорошего?» — «Да ничего хороше­го, окромя дурного!» — «Подсудимый не того ожидал от вас...» — «Напрасно беспокоился!» — «Вы, может быть, находите, что молодой человек был немного легкомыс­лен, увлекался, но служил в общем честно?» — «Это вы насчет распутства: по этой части других таких поискать, но мы в это не входим, а что в выручку лапу запускал, так это точно...» — «Может быть, это были просчеты, ошибки...» — «Просчеты само собой, а воровал без про­счетов».— «Это все, что вы можете о нем сказать?» — «Да что же еще? Разве, что вот таких вешать мало! — отрезал старик с ожесточением и прибавил со вздохом: От такого народу торговать становится невозможно...». K этой же категории показаний относится и рассказ, за достоверность которого я, не бывший лично в суде, одна­ко, не ручаюсь. K разбирательству дела Крон и Вест- фаль, в котором обвинение было в подделке французско­го шампанского известной фирмы, Спасовичем был выз­ван в качестве знатока опытный виноторговец, и ему было предложено испробовать спорное шампанское. — «Ваше заключение?» — спросил его председатель.«То есть о чем же?» — спросил виноторговец.— «О качестве этого шампанского сравнительно с шампанским, несом­ненно принадлежавшим французской фирме»? Свиде­тель отпил еще, посмотрел вино на свет, задумался и потом успокоительным тоном сказал: «Покупатель вы­пьет!».

Манера свидетелей выражаться, их стиль, своеобраз­ные особенности в понимании ими различных слов быва­ют источником многих недоразумений и ведут иногда к неправильной оценке добросовестности их показаний. Судье необходимо знать местные выражения для избе­жания роковых в некоторых случаях заблуждений и ошибок. Это важно также и для судебных следователей ввиду сохранения картинности и жизненного колорита в самом содержании записываемого ими в протокол пока­зания. Сколько сцен, полных комизма, близкого, однако по временам к трагизму, приходилось видеть при вве­дении судебной реформы в областях харьковской и ка-

12. A Ф Кони

занской судебных палат! Приехавшие в качестве судей и сторон уроженцы столиц не понимали местного значения слов «турнуть», «околеть» (озябнуть), «пропасть» (око­леть), «отмениться» (отличиться), «постовать» (говеть), «наджабить» (вдавить) и т. д.; малороссийской девушке торжественно предлагали вопрос о том, был ли у нее «жених», и вызывали тем негодование ее присутствую­щих при этом родителей; или в Пермском крае отказы­вались понимать, зачем свидетельница говорит, что у нее «пропала дочка» в то время, как дело шло об убитой свинье; или недоумевали при заявлении, что свидетель «убежал на пароходе» в Сарапуль или в Казань, когда мог свободно уехать на пароходе; или же угрожали от­ветственностью за лжеприсягу свидетелю, который на вопрос о том, какая была погода в день кражи, упорно отвечал, что «ни якой погоды не було».

Язык свидетеля очень часто служит показателем си­лы его способности мышления. Нередко внешняя слово­охотливость прикрывает скудность соображения и отсут­ствие ясности в представлениях, и, обратно, сдержан­ность, краткость слова бывают следствием честного к нему отношения и сознания его возможных последствий. B людях внешней культуры и пслуобразования замеча­ется особенная склонность к пустому многословию. Про­стой человек, попробовавший городской жизни, любит выражаться вычурно иупотреблятьсловавсамыхстран- ных и неожиданных сочетаниях, но свидетель из просто­народья на месте говорит обыкновенно языком образ­ным, полным силы и оригинальности. Наряду, например, со слышанными мною выражениями полуобразованных свидетелей о «нанесении раны в запальчивости и разго- рячении нервных членов», о «страдании падучей бо­лезнью в совокупности крепких напитков», о «невозмож­ности для меры опьянения никакого Реомюра» и о «дове­дении человека до краеугольных лишений и уже несом­ненных последствий» мне приходилось слышать в показа­ниях простыхрусскихлюдейтакие образные выражения и поговорки, как: «они уже и дальше ехать собирались, ан тут и мы — вот ониІ», «нашего остается всего ничего», «только и осталось, что лечь на брюхо, да спиной при­крыться», «святым-то кулаком, да по окаянной шее», «все пропил! Мать ему купцла теперь сюртук и брюки — ну вотониопятьвпружинах», «да емуведь верить нель­зя — он человек воздушный», «он выпивши был — у нас престольный праздник, ну он и напрестолился». Обвиня­емый в убийстве жены, застигнутой на прелюбодеянии, Ларионов, между прочим, выразился: «Как увидел я это, то и говорю себе: когда так, приходится повесить замок овоей жизни». Наконец, надо отметить свидетелей (да и подсудимых), любящих щегольнуть иностранными или вошедшими в моду выражениями, искажающими наш язык. «Я убил фоментально»,— говорил в Казани Нечаев, обвиняемый в убийстве и, очевидно, где-то на­слышавшийся слова «моментально». B 1888 году в моем присутствии в харьковском окружном суде сознавшийся в убийстве военного врача хулиган (по-местному ракло) рассказывал: «Идем мы с товарищем по Карпову саду, а он на ванечке едет одетый в белом кителе; месяц очень ясно светит и все обозначает. Я и говорю товарищу: «Вот бы вдарить.» — «Сыпь!» — отвечает товарищ. Я и вдарилего в спину...» — «Чем же вы ударили: но­жом?»— спрашивает председатель. «Ножом-с,— отвеча­ет подсудимый,— обязательно ножом!» He могу без не­вольной улыбки не припомнить за-седания мирового съезда, в котором остался недоволен моим прокурор­ским заключением один из обитателей знаменитой Вя­земской лавры близ Сенной. Он был привлечен к след­ствию о покушении на «противоестественное совокупле­ние»^© дело это по недостаточности уликбылопрекра- щено судебной палатой, а затем он обвинялся в двух кра­жах в разных мировых участках и обжаловал оба приго­вора в мировойсъезд.Даваязаключениевсъезде,япола- гал оба приговора утвердить и постановить общий, сог­ласно закону, по совокупности. Когдаподсудимомубыло предоставлено слово, он посмотрел на меня с мрачным ви­дом и сказал мне укоризненно: «Нет, уж вы, ваше благо­родие эту самую совокупность оставьте: она уже в пала­те прекращена».

Судебный навык показывает, что касательно ряда свидетелей нужно быть весьма осторожным в доверчи- • вом отношении к их показаниям вследствие бессозна­тельной лжи, которую они допускают, совершенно ис­кренне веря в действительность того, что говорят. На­пример, потерпевшие от преступления всегда и при этом часто с полной добросовестностью склонны преувеличи­вать обстоятельства или действия, в которых выразилось нарушение их имущественных или личных прав. Осо­бенно часто встречается это в показаниях потерпевших от преступников, то есть у тех, которые были, так ска­зать, очевидцами совершенного над ними преступления. B подобных случаях вполне применима пословица: «У страха глаза велики». Опасность, возникшая неожидан­но, вызывает невольное преувеличение размеров и форм, в которых она явилась; опасность прошедшая представ­ляется взволнованному сознанию большею, чем она бы­ла в самом деле, отчасти под влиянием того, что она уже прошла. Ha людей впечатлительных, находящихся уже в безразличном или безопасном, по их мнению, по­ложении, действует, как известно, самым тяжелым об­разом внезапно прояснившееся понимание опасности и тягостных последствий, которые могли бы произойти, и сердце их сжимается от возможного в прошлом ужаса так же сильно, как в том случае, если бы он предстоял. Вот чем надо объяснить сильные выражения при описа­нии ощущений и впечатлений и преувеличения в опреде­лении размера, быстроты, силы и т. п. Простая палка является впоказаниидубиной,угроза пальцем. — подъе­мом кулака, возвышенный голос — криком, первый шаг вперед — нападением, всхлипывание — рыданием, и слова «ужасно», «яростно», «оглушительно», «невыно­симо» встречаются на каждом шагу в описании того, что произошло или могло произойти с потерпевшим. Сопо­ставление этой в большинстве случаев неумышленной лжи пострадавшего с намеренной ложью подсудимого, желающего оправдать себя на фактической почве или смягчить свою вину, вносит нередко юмористический эле­мент в отправление правосудия. B петербургском ок­ружном суде разбиралось под моим председательством дело о профессиональной воровке кур, судившейся уже B седьмой или восьмой раз. Зайдя на двор большого дома в отдаленной части столицы, она приманила петуха и, накинув, по словам сидевшей у окна в четвертом этаже потерпевшей, на него мешок, быстро удалилась, но была задержана хозяйкой украденной птицы и городовым уже тогда, когда она продавала петуха довольно далеко от места похищения. Ha суде она утверждала, что зашла во двор «за нуждой», и, лишь уходя, заметила, что какой- то «ласковый петушок» настойчиво следует за нею, и тогда она взяла его на руки, опасаясь, чтобы его не раз­давили при переходах через улицы. Потерпевшая с него­дованием стала опровергать это объяснение, заявив, что у нее «петушище ка.рактерный» и ни за кем бы не пошел, как собака. Обе так и стояли на своем. Присяжные решили, что петух был «карактерный».

K той же области бессознательной лжи относится у людей, мыслящих преимущественно образами (а таких большинство), совершенно искреннее представление се­бе душевного состояния тех лиц, о которых они говорят, состояния, сквозящего в кажущемся жесте, тоне голоса, выражении лина. Воображая, что другой думает то-то и так-то, человек склонен отправляться в своей оценке всего, что этот другой делает, от убеждения B том, ЧТО OH руководим именно такой, а не другой мыслью, что им владеет непременно такое, а не другое настроение. По­добное представление вызывает в обыденной жизни из­вестную реакцию на предлагаемые мысли другого,— и вот является сложная и в большинстве случаев совер­шенно произвольная по своему источнику формула дей­ствий: «Я думаю, что он думает, чтоядумаю...апотому надо поступить так, а не иначе». Отсюда разные эпитеты и прилагательные, далеко нё всегда основывающиеся на действительности и вытекающие исключительно из представления, из самовнушения говорящего. Отсюда «презрнтельные»улыбкиили пожатиеплечами, «насмеш­ливый» взгляд, «вызывающий» тон, «ироническое» выра­жение лица и т. п., усматриваемые там, где их, собствен­но, вовсе и не было. Одаренный некоторой живостью темперамента, свидетель зачастую даже наглядно пред­ставляет того, о ком он говорит, и добросовестно выда­ет кажущееся ему за действительность. Особенно часто бывает это при изображении тона выслушанных свиде­телем слов.

Сюда же, наконец, надо отнести рассказы о несом­ненных фактах, передаваемые в безусловно фантасти­ческой форме, не замечаемой, однако, рассказчиком. Та­кова, например, передача простыми людьми слов не зна­ющих совершенно русского языка иностранцев при дей­ствительном совершении последними тех или других дей­ствий. Наши солдаты и матросы, как известно, в чужих краях и в периоды перемирий на полях битв разговари­вают с иностранцами, вполне понимая их по-своему!

Ho есть, несомненно, ложные 'по самому своему су­ществу показания, которые надо отличать от показаний, данных недостаточно точно или отклоняющихся от дей­ствительности под влиянием настроения и увлечения. Такие показания по своему происхождению весьма раз­личны, и общего мерила для них не существует. Необхо­димо выделить из нйх прежде всего те, которые даются под влиянием гипнотических внушений. Рядом с ними можно поставить показания, даваемые под влиянием самовнушения. Таковы очень часто показания детей. От­сутствие необходимой критики по отношению к себе и к окружающей обстановке при крайней впечатлительности и живости воображения делает многих из них под влия­нием наплыва новых ощущений и идей жертвами само­внушения. Приняв свою фантазию за действительность, незаметно переходя от «так может быть» к «так должно было быть» и затем к «так было», они упорно настаи­вают на том, что кажется им совершившимся в присут­ствии их фактом.

Есть, наконед, область безусловно сознательной и, если можно так выразиться, здоровой лжи, которая су­щественно отличается от заблуждения под влиянием притупления внимания и ослабления памяти. To, что мною рассказано выше о показаниях свидетеля Иваниц­кого в бракоразводном деле З-ных, представляет яркий пример такой лжи. B заключение остается указать еще на один вид сознательной'лжи в свидетельских показа­ниях, лжи, беззастенчивой и нередко наглой, нисколько не скрывающейся и не заботящейся о том, чтобы быть принятою за правду. Есть свидетели, для которых явка перед судом по тем или иным причинам представляег своеобразное удовольствие, давая возможность произ­вести эффект «pour epater Ie bourgeois»[49], как говорят французы, или же получить аванс за свое достоверное показание, не приняв на себя никакого обязательства за качество его правдоподобности. Так, например, свиде­тель по громкому делу о подлоге миллионного завеща­ния Беляева — Шевелев мог быть типичнейшим предста­вителем сознательной и бьющей в глаза лжи. Находясь под стражей по другому делу, он сам просил вызвать его в суд, так как мог сообщить нечто чрезвычайной важности. Введенный в зал, он уселся, ссылаясь на боль в ноге, и, с любопытством рассматривая присутствую­щих, начал явно лживый рассказ, почти на каждом слове опровергаемый фактами и цифрами. Стараясь, по-видимому, рассмешить публикуисамомупотешиться, он, отвечал на предлагаемые обычные вопросы тоном иронического почтения, называя председателя «господи­ном президентом». Он с удивлением спрашивал, почему последний заинтересовался вопросом о его вероиспове­дании, любезно прибавляя: «Православный! православ­ный— pour vous etre agreable...»*,— объяснил, что ни­где не проживает, ибо «геометрически закупорен» в месте своего заключения, и заявил, что судился дваж­ды— один раз в ковенской уголовной палате в качестве таможенного чиновника «за содействие к водворению контрабанды», причем оставлен в «сильнейшем подозре­нии», а в другой — в версальском военном суде за участие в восстании коммуны, причем приговорен «к расстрелу». «Ho приговор,— прибавил он,— как, быть может, госпо­да присутствующие изволят заметить, не приведен в ис­полнение». B показании своем он настойчиво утверждал, что был в два часа дня 4 апреля 1866 г. на Дворцовой площади, приветствуя вместе с собравшимся народом невредимого после выстрела Каракозова государя. Ha замечание мое (я был обвинителем по делу), что поку­шение было совершено в четвертом часу и весть о нем ранее четырех часов не могла облететь столицу, этотсви- детель, хитро прищурив глаза и обращаясь к председа­телю, сказал: «Мне кажется, господин президент, что для патриотических чувств не должно существовать ус­ловий места и времени».

* Чтобы быть вам угодным.