СВИДЕТЕЛИ HA СУДЕ (Заметки и воспоминания судьи)

Ваше время называют временем «пере­оценки всех ценностей». Приветствуя ее, как зарю новой жизни, свободной от ве­ковой условности и вызываемой ею лжи, многие думают, что присутствуют при окончательном погребении отживших, по их мнению, идей, начал и учений.

лишь новым путем к улучшению сложившегося и суще­ствующего. Притом эта переоценка не есть какое-либо

небывалое явление, начало которого почему-то припи­сывается концу прошлого столетия. Она так же стара, как само человечество, и история цивилизации в широ­ком ее смысле полна проявлениями такой переоценки

иногда в огромном масштабе. Достаточно указать на

христианство, выдвинувшее идею личности человека и

тем разложившее строй античного мира, на Лютера, провозгласившего начало свободного понимания и тол­кования Священного Писания, на великую француз­скую революцию, сразу переоценившую все наслоение феодальных порядков,.-8

He только в общественной, но и в личной жизни боль­шинства людей, мыслящих и чувствующих, не отда­ваясь исключительно во власть животных потребностей и вожделений, переоценка ценностей — явление естест­венное и почти неизбежное. Когда жизнь склоняется K закату и ее суетные стороны представляются особенно рельефно, приходится многое переоценить — и в себе, и в других. Благо тому, кто выходит из этой внутренней работы, не утратив веры в людей и не краснея за себя! Ho и в разгаре жизни... когда, гіо-видимому, в личном существовании все огфеделилось яснои«образовалось», внезапно наступает необходимость переоценки. Иногда кажется, что время несбывающихся надежд и мечтаний, время роковых страстей и упорной борьбы за существо­вание минуло навсегда и неширокий путь личной удов­летворенности тянется под серым небом, сливаясь вдали с ничего не обещающей, но ничем и не обманывающей серой далью.

Совершается «переоценка» и в различных областях знания. Она составляет естественный результат дви­жения вперед человеческой мысли и ее пытливости. Ee нельзя не приветствовать, с нею необходимо считаться. Ho в понятном и нередко благотворном стремлении K такой переоценке надо отличать торопливую готовность к смелым выводам и неразборчивым обобщениям от действительно назревшей потребности; ■ надо отделять ценные приобретения старого и целесообразного труда от увлечения самим процессом работ при «переоценке», причем случается, что скудные или непригодные плоды этих работ далеко не соответствуют потраченным на них силам. За последнее столетие медицинские науки пред­ставляют несколько примеров поспешной переоценки, где частичное ценное наблюдение или полезное откры­тие восторженно клалось «во главу угла» громко про­возглашаемого «переворота», в котором потом приходи­лось усомниться и постепенно вернуться к тому, что было объявлено навсегда обесцененным*

He миновали переоценки и явления правовой обла­сти. Стоит указать на новейшее движение в науке о го­сударстве, на труды Менгера и Дюги, на отрицательное отношение к основам парламентаризма и т. п. C особой энергией предпринята переоценка карательной деятель­ности государства и ее оснований. Почти вся совокуп­ность трудов старой, так называемой классической шко­лы уголовного права объявлена в ряде ученых исследо­ваний по «пенологии» и «криминологии» и в заседаниях конгрессов по уголовной антропологии бесплодным соб­ранием чуждых жизни теоретических положений и чер­ствых вымыслов односторонне направленного ума. Изощряясь в наименованиях и подразделениях и втис­кивая человеческую природу в их мертвые рамки, классическая школа опутала жизнь своим учением о злой воле и ее проявлениях. Надо бросить все эти уста­релые и вредные схемы, говорят нам, и вместо преступ­ного действия обратить Ьлавное внимание на преступное состояние, изучая преступный тип, признаки которого с любовью разработаны и указаны итальянскими антро- пологами-криминалистами и их французскими последо­вателями.

Шекспир, в глубине своего поэтического прозрения, понял существование такого типа, в образовании кото­рого наследственность и атавизм играют такую огром­ную роль. Он дал в Калибане («Буря») яркий образ «че- ловека-зверя». Ho калибаны существуют не только на безвестном острове под твердой властью Просперо. Ими населено, в значительной степени, все современное обще­ство, неудачно и близоруко заменившее силу мудреца и пение чистого Ариеля — статьями уголовного уложения и приговорами уголовного суда. Для оценки виновности этих существ, ярко отражающих в себе преступный тип, с его мореловскими ушами, гутчинсоновскими зубами, седлообразным нёбом, маленькой головой, особой нерв­ной возбудимостью и нечувствительностью к внешним страданиям, с его привычкой грызть ногти и с наклонно­стью к татуировке, с оригинальным почерком и ослаб­ленными подошвенными рефлексами и т. д., нужна -пере­оценка как понятия о времени преступлений, так и процес­суальных целей и приемов. Очевидно, что суду юристов C его теоретическими хитросплетениями и операциями in anima vili[50] и суду присяжных, совершенно чуждых всяко­му понятию об антропологии, нет уже места в деле обще­ственной самозащиты. Их должен заменить суд врачей- специалистов, для которого, по самому его существу, не нужны гласность, защита, обжалование, возможность помилования. Это все шаткие условия искания истины в деле, а не положительного и твердого знания о ней, да ваемого наукой. Последнее движется, открывая гори­зонты разума, не волнуя совесть и спокойно взвешивая действительность в ее реальном проявлении, а не мни­мом понимании, не ведая ни ненависти, ни жалости, ни любви. Где другие сомневаются — оно уверено. K чему же здесь пафос адвоката, критика общественного мнения, прощение того, что не прощено самой природой? Для такого научного суда преступление есть лишь повод за­няться определением опасности преступника для обще­ства. Выяснив достоверную, антропологически-доказан ную возможность совершения им в будущем деяний из категории тех, за которые он судится, суд назначит ему затем срочное или пожизненное заключение или, в слу­чаях особой вредоносности, воівсе «устранит» его из жиз­ни.

Так, начавшись с заботы о живом человеке, задав­ленном безжизненными уголовными формулами, эта пе­реоценка путем далеко не проверенных положений и крайних обобщений дошла до низведения карательной деятельности государства к охоте на человека с приме­нением научных приемов антропометрии. Логические результаты такой переоценки, ставящей вследствие воз­можности вырождения некоторых виновных и всех ос­тальных в положениестихийной силы, идут вразрез C нравственными задачами государства и с человеческим достоинством.

Пример такой же поспешной переоценки представля­ют вторгшиеся в область учения о вменении смутные и расплывчатые понятия о неврастении и психопатии. Ис­ходя из недостаточности старых и, так сказать, казенных понятий о сумасшествии и безумии, давно опереженных жизнью, мы впали в другую крайность. Практические юристы в России были, в два последних десятилетия прошлого века, свидетелями почти систематического объяснения естественных страстей человека как прояв­лений болезни воли, причем лишь бесплотные небожите­ли или, наоборот, грубо прозябающие и чуждые всяких сильных душевных движений существа могли оказаться свободными от почетного звания «неврастеника» или «психопата». Негодование, гнев и ревность, сострадание к животным и жалость к людям, наклонность к сомне­ниям и стремление к опрятности в своих резких проявле­ниях стали признаваться несомненными признаками бо­лезненного истощения нервов и носить громкие названия разных «фобий». Понятие о психопатии как болезни ха­рактера дадеко вышло за пределы того, что английские врачи называли «moral insanity»[51], и разлилось, в своём практическом применении, таким безбрежным потоком, что самим психиатрам пришлось работать над тем, что­бы направить его в русло ясно очерченных душевных не­дугов и регулировать его разлив.

B последнее время в области уголовной антропологии предприняты настойчивые попытки еще одной переоцен­ки, поспешной, произвольной и вовсе не основанной на требованиях нормальной жизни. Они направлены на про­явление так называемого «уранизма» и выражаются в отрицании необходимостиобщественногоосуждения ура­низма и применения карательной деятельности государ­ства в некоторых особо резких его случаях вообще. He по дням, а по часам растет литература, требующая, с поднятым забралом, оправдания противных природе по­хотей и внушаемых ими безнравственных действий. Дей­ствия эти, согласно новому учению, не могут быть вме­няемы, будучи законными проявлениями естественных свойств человеческой црироды, не знающей того исключи­тельного разделения на два пола, которое доселепризнава- лось законодательством за акоиому. Для тех же, кому не по виусугаяоеоенованиепереоценки, предлагается услужли­вая теория половой психопатии, заменяющей то, что преж- деотсталоетьи невежествопривыкли называтьрасп»ущен- ностью и развратом.Напоследнем уголовно-антропологи­ческом конгрессе в Амстердаме профессор Алле^рино, убе­жденный и горячий защитник предоставления уранизму «непостыдного и мирного жития», поставил вопрос реб­ром. Дозволительно, однако, думать, что завершение та­кой переоценки человеческих отношений наступит еще не хжоро и что еще не близко время, когда скрывавший­ся в тайне порок, перешагнув через народное понятие о грехе и через чувство стыда, с гордо поднятым челом опрокинет последнюю преграду свободе своих вожделе­ний — страх общественного осуждения...

Еще ближе, чем уголовное право и судоустройство, еще, если можно так выразиться, острее, соприкасается с жизнью и ее вечно новыми запросами уголовный про­цесс. Поэтому в нем «переоценка» неминуемо соверша­лась чаще, хотя, быть может, в меньшем объеме и не столь коренным образом. Эта переоценка всегда направ­лялась на критику и изменение необходимых приемов действия судьи и вытекающих из них условий его дея­тельности.

Как всякое доказательство, оно должно быть добыто в таком виде и в такой обстановке, которые устраняли бы мысль о его подделке или о получении его вымога­тельством. 0 насилии личном со стороны органов пра­восудия при гласном разбирательстве в новом суде .почти не может быть и речи, кроме исключительных слу­чаев вопиющего злоупотребления властью, HO возможно насилие или воздействие нравственное, составляющее особый вид психического принуждения. Как всякое та­кое принуждение, оно может состоять в возбуждении страха, надежд или желаний получить выгоду и выра­жаться в угрозах, обольщениях и обещаниях. K ним мо­жет быть присоединено душевное томление или искус­ственно вызываемые усталость и сознание беспомощно­сти. Закон, категорически воспрещающий домогаться со­знания обвиняемого путем психического вымогательства (статья 405 Уст. Уг. Судопр.), должен всецело приме­няться и к свидетелям. Допрос их должен производить­ся умело, с соблюдением строго определенных приемов и без всякой тени стремления добиться того или другого результата показания. Отсюда воспрещение прочтения перед судом показаний, данных при полицейском розыс­ке или негласном расспросе и занесенных в акты дозна­ния.

Закон сознает, однако, что отсутствие злоупотребле­ний со стороны допрашивающих свидетеля недостаточно. B самом свидетеле могут заключаться элементы, откло­няющие его показание от истины, замутняющие и иска­жающие его строго фактический источник. Отсюда стремление очистить показания свидетелей от влияния дружбы, вражды и страха, от обстоятельств посторон­них и слухов, неизвестно откуда исходящих (статьи 717 и 718 Уст. Уг. Судопр.), и устранение от свидетельства душевнобольных и тех, кто при даче показания может стать в тягостное и неразрешимое противоречие со сво­им служебным или общественным долгом (священники поотношениюк открытому на исповеди, защитники по от­ношению к признанию, сделанному им доверителями). От- сюдапредоставление отказаотпоказания близким родст­венникам подсудимого — и,во всяком случае,допрос их без присяги; отсюда, наконец, обставленная карательны­ми гарантиями присяга свидетелей перед дачей показаний (а в Германии, в некоторых случаях, после дачи их) в торжественной обстановке, способствующей сосредото­чению внимания на том, о чем придется говорить, при­чем закон тщательно профильтровывает свидетелей по их личным отношениям и по пониманию ими святости совершаемого обряда, оставляя по сю сторону присяги целый ряд лиц, в достоверности показаний которых мож­но усомниться или высказано сомнение одной из сторон. Только пройдя это, так сказать, предохранительное, ис­пытание для соблюдения внешней достоверности, показа­ние свидетеля предъявляется суду. Ho и здесь, C одной стороны, свидетель вновь ограждается от тревоги и сму­щения разрешением ему не отвечать на вопросы, клоня­щиеся к его собственному обвинению, а с другой — пока­зание его относительно полноты и точности содержания подвергается тщательной проверке, а во многих случа­ях и выработке путем выяснения встреченных в нем противоречий с прежним показанием и в особенности путем перекрестного допроса.

Данное в этих условиях, полученное и обработанное таким образом, свидетельское показание поступает в материал, подлежащий судейскому рассмотрению и оценке. Над ним начинается работа логических сопо­ставлений и выводов, психологического анализа, юриди­ческого навыка и житейского опыта, и оно укладывает­ся, как кусочек мозаики, как составная частица в карти­ну виновности или невиновности подсудимого. Несомнен­но, что критический анализ судьи должен быть направ­лен на все стороны этого показания, определяя в после­довательном порядке его относимость к делу как дока­зательства, его пригодность для того или другого выво­да, егѳ полноту, правдоподобность, искренность и, нако­нец, достоверность.

Ho и после всей этой проверочной работы в показа­нии свидетеля, даваемом при существующих условиях, остается овойство, делающее его подчас, несмотря ни на что и вопреки всему, в значительной степени недостовер­ным. Самое добросовестное показание, данное с горя­чим желанием показать одну правду и притом всю прав­ду, основывается на усилии памяти, рисующей и пере­дающей то, на что было обращено в свое время свиде­телем свое- внимание. Ho внимание есть орудие для вос­приятия весьма не совершенное, -а память с течением времени искажает запечатленные вниманием образы и дает им иногда совершенно выцвесть. Внимание обра­щается не на все то, что следовало бы в будущем пом­нить свидетелю, а память по большей части слабо удер­живает и то, на что было обращено неполное и недоста­точное внимание. Эта своего рода «усушка и утечка» па­мяти вызывает ее на бессознательное восстановление об­разующихся пробелов, и, таким образом, мало-помалу в передачу виденного и слышанного прокладываются вымысел и самообман. Таким образом, внутри почти каждого свидетельского показания есть своего рода яз­ва, отравляющая понемногу весь организм показания, не только против воли, но и без сознания самого свидетеля. Вот с каким материалом приходится судье иметь дело...

• А. Ф. Кони в своем кабинете [Институт Русской Литературы (.Пушкинский дом) Академии наук CCCP]

Большая часть серьезных обвинений построена на косвенных уликах, то есть на доказанных обстоятель­ствах того, что еще надо доказать. Ho можно ли счи­тать доказанным такое обстоятельство, повествование о котором испорчено и в источнике (внимание) и в даль­нейшем своем движении (память)? Согласно ли с пра­восудием принимать такое показание, полагаясь только на внешние процессуальные гарантии и на добрые на­мерения свидетеля послужить выяснению истины? He следует ли подвергнуть тщательной проверке и степень развития внимания свидетеля и выносливость его памя­ти? — и лишь узнав, с какими вниманием и памятью мы имеем дело, вдуматься в сущность и в подробности да­ваемого этим свидетелем показания, от которого иногда всецело зависят справедливость приговора и судьба под­судимого...

Таковы вопросы, лежащие в основании предлагаемой в последнее время представителями экспериментальной психологии переоценки стоимости свидетельских пока­заний.