<<
>>

КАССАЦИОННЫЕ ЗАКЛЮЧЕНИЯ ПО ДЕЛУ БЫВШЕГО НОТАРИУСА НАЗАРОВА, ОБВИНЯЕМОГО ПО 1525 СТАТЬЕ УЛОЖЕНИЯ

Правительствующему Се­нату предстоит произ­нести решение по делу, существо которого возбудило и при его возникновении, и при дальнейшем судебном движении горячий интерес и самые противоречивые толкования.

Ho на спокойной высоте кассационного разбирательства, не простирающегося на чуждую ему область существа дела, задача сводится лишь к разрешению одного вопроса: были ли в деле употреблены все указанные законом способы для выяснения истины? И если при этом выяснении были шаги поспешные, односторонние или излишние, TO не было ли затруднено их разъяснение и направление? Вопрос этот, совершенно независимо от обстоятельств дела, разре­шается на основании законов и общих начал, выводимых из многолетней кассационной практики. Такими началами, по отношению к настоящему делу, могут быть признаны следующие: все, что может быть на судебном следствии проверяемо, а также разъясняемо и опровергаемо объясне­ниями сторон, относится к нарушениям несущественным; всякий вред от преступления, как материальный, так и личный, делает человека, коему он причинен, потерпевшим от преступления; судебное состязание имеет целью выяс­нить истины совокупною работой и состязанием равноправ­ных сторон, а не личное единоборство равных по количе­ству сил, и, наконец, предварительное следствие, в тех его частях, которые могли быть обжалованы и были обжало­ваны установленным порядком, не подлежит оценке касса­ционного суда.

Руководясь этими началами, надлежит рассмотреть и те три отдела кассационных поводов, которые указаны в

жалобе. Первый из них — нарушения при предварительном следствии. Едва ли нужно подробно останавливаться на объяснениях кассатора об обязанности судебного следова­теля Сахарова устранить себя от производства следствия на основании 274 статьи Устава уголовного судопроизвод­ства и на неисполнении судом требования 273 статьи Уста­ва уголовного судопроизводства об отводе его, так как под причины для отвода судей и следователей, указываемые 600 статьей Устава уголовного судопроизводства, настоя­щий случай не подходит ни прямо, ни косЕенно.

Кроме того, Правительствующим Сенатом еще в 1869 году № 808 и 899, по де\ам Вуколова и Ибрагим-Бек-Аллахверды, разъяснено, что в кассационном порядке никакие жалобы на пристрастное производство следствий ке допускаются, а подлежат разрешению суда и палаты no491—509статьям Устава уголовного судопроизводства. При этом Правитель­ствующий Сенат в 1875 году, по общему собранию, при­знал по делу Мясоедова и Сабурова, что 507 статья Устава уголовного судопроизводства, говорящая о передаче след­ствия от одного следователя другому, применяется не толь­ко в случае признания действий его неправильными, но и при простом обнаружении пристрастия с его стороны, т. e. весьма расширил власть суда по осуществлению прав, установленных этою статьей. Поэтому суд, усмотрев при­страстие следователя, всегда мог взять от него производ­ство. Жалобы Назарова на действия следователя и хо­датайства его об изъятии от него следствия были в рас­смотрении суда и судебной палаты и оставлены ими без последствий. Затем ныне вопрос этот обсуждению касса­ционного суда подлежать не может.

Обращаясь к указаниям на другие нарушения, прежде всего надо заметить, что Правительствующим Сенатом из­давна (1868 год, по делу Лаланд, 1870 год, по делу Па- сечникова, 1875 год, по делу игуменьи Митрофании и 1876 год, по делу Овсянникова) твердо установлено, что следственные действия не подлежат обжалованию в касса­ционном порядке, так как следствие доставляет лишь мате­риал для разрешения вопроса о предании суду — материал, подлежащий переработке и проверке на суде. Из этого общего правила должно быть, однако, сделано одно исклю­чение, а именно тот случай, когда жалобщик был лишен возможности обжаловать следственные действия, нарушаю­щие его права, и если, как сказано в решении № 695 за 1868 год, по делу Никитина и Максимова, нарушения эти не могли быть исправлены на суде и притом доказано, что они могли иметь и имели положительное влияние на реше­ние присяжных заседателей. Доказано ли, что Назаров был лишен права и возможности обжалования действий судебного следователя? Нет.

Он воспользовался своим правом вполне. Будучи привлечен 23—24 декабря 1884 г. и допрошен 29, он подал ряд жалоб, последняя из которых рассмотрена судом 12 сентября 1885 г. Постановления суда по большей части из этих жалоб были им обжалованы судебной палате. B докладе, только что выслушанном, они перечислены в подробности. Следовательно, право свое до­казывать неправильность следственных действий Назаров осуществил невозбранно. Он не был стеснен и в пользо­вании материалом для жалоб. Следствие было, как ука­зано в том же докладе, открыто для его обозрения после его привлечения, окончательно предъявлено ему, как за­ключенное, 28 августа 1885 г. и затем еще раз, по получе­нии дополнительных сведений, 2 октября. Ho и после этого он имел право обжаловать неправильности следствия, ибо решениями по делам Лаланда 1868 года, № 34, и Овсян­никова 1876 года, № 97, признано, что и после поступле­ния дела в суд с обвинительным актом все вновь усмо­тренные обвиняемым следственные нарушения могут быть обжалованы во время предварительных к суду распоряже­ний, в порядке, установленном 547—549 статьями Устава уголовного судопроизводства. Эти распоряжения продол­жались в настоящем случае до мая 1886 года. Таким обра­зом, о существенном нарушении прав обвиняемого непредъ­явлением ему следствия не может быть и речи, существо же определений палаты и суда кассационному суду рас­смотрению подлежать не может. Разнообразные указания Назарова на неправильности следствия обсуждались в двух инстанциях и неоднократно, вызывая отмену некоторых неосновательных распоряжений следователя. Так, было отменено его постановление об обязании Назарова пред­ставить требование о дополнении следствия в семидневный срок и признана недействительною по приемам и нецеле­сообразною экспертиза душевного настроения Черемно- вой — чрез артисток драматической труппы. Поэтому на первый вопрос о существовании условий, при которых кас­сационный суд может рассматривать предварительное след­ствие, ответ должен быть отрицательный.

Ho если бы он и не был таков, то второй вопрос все- таки разрешается не в том смысле, как решает его касса­тор. Хотя судебная палата, предавая Назарова суду, удостоверила, согласно требованию 534 статьи Устава уго­ловного судопроизводства, что следствие произведено без нарушения существенных форм и обрядов судопроизвод­ства, но кассатор доказывает, что таким существенным на­рушением следует считать допрос свидетелей об образе жизни, связях и занятиях Назарова, тогда как об этом могло быть исключительно произведено лишь дознание чрез окольных людей, установленное 454 статьей Устава уголовного судопроизводства. По мысли кассатора, обстоя­тельства, удостоверяемые повальным обыском, никоим об­разом не могут быть предметом свидетельских показаний. Иными словами — все, что не относится непосредственно к факту преступления, что не входит в материал для уста­новления состава преступления — все это, если оно ка­сается обвиняемого, может быть добыто лишь путем повального обыска. Такой взгляд представляется крайне односторонним. Дознание чрез окольных людей имеет двоякую цель: собрать необходимые для разъяснения дела или же для проверки ссылки подсудимого сведения о его личности и поведении, т. e. об образе жизни, связях и за­нятиях, и не отвлекать от обычных условий жизни многих лиц, могущих дать такие сведения. При выработке и на­чертании статей 454—466 Устава уголовного судопроиз­водства эта двоякая цель была прямо указываема. Сведе­ния о поведении обвиняемого, состоящие в подробных и ясных данных о занятиях, связях и образе жизни его, не­обходимы, — говорилось в комиссии по составлению Су­дебных уставов, — в делах, где существуют одни лишь улики. «Без них такие дела были бы не ясны и для судей, и для присяжных заседателей, причем предъявление таких сведений не может ввести последних в заблуждение, ибо председатель суда обязан предостеречь их от неосторож­ных заключений по этому предмету. При суждении о сте­пени виновности невозможно обойтись без соображения поступка подсудимого с прошедшею его жизнью!» При этом было высказано, что «судом всегда судится не отдель­ный поступок подсудимого, но его личность, насколько она проявилась в известном противозаконном поступке; пре­ступление, составляющее в жизни подсудимого изолиро­ванный факт, не может иметь пред судом одинакового значения с гем, которое проистекает из глубоко укоренив­шейся наклонности ко злу, а эта большая испорченность может явствовать не только из справки о судимости, но доказывается и другими предосудительными поступками обвиняемого, не подлежавшими судебному разбирательству, по отзывам людей, коротко его знающих и заслуживающих доверия».

Рассуждая таким образом, составители статей e дознании чрез окольных людей признавали, что «сведения о личности подсудимого можно почерпать и из свидетель­ских показаний, для чего не представляется безусловной невозможности», но усматривали вместе с тем в тягостной повсюду, и в особенности в России, обязанности личной явки свидетелей в суд важное, почти равносильное невоз­можности, неудобство, так как вызов значительного числа свидетелей сначала к судебному следователю, а потом в суд, при наших огромных расстояниях, был бы сопряжен с большими затруднениями и увеличил 6ы чрезмерно су­дебные издержки.

Рассматривая подробно статьи Устава, говорящие о до­знании чрез окольных людей, мы найдем, что процедура дознания, установленная ими, возможна лишь в селениях и маленьких местечках и городках. B больших городах, и особливо в столицах, этот способ собирания сведений со­вершенно неприменим. Ни домохозяева одного околотка с обвиняемым, ни старшие в их семействах лица, о кото­рых говорит 457 статья Устава уголовного судопроизвод­ства, не могут в действительности дать никаких указаний не только об образе жизни, но даже и о наружности обви­няемого, живущего обособленною столичною жизнью в на­селенном квартале, среди каменных громад, жители кото­рых обыкновенно вовсе незнакомы между собою. Расспрос отдельных, определенных групп людей, применяясь K 457 статье, был бы нецелесообразен, ибо допрос сослу­живцев, сотрудников и начальства может выяснить лич­ность лишь с одной официальной или профессиональной стороны, да и по условиям служебного быта будет, по большей части, довольно бесплоден по своим результатам; допрос прислуги и домовой администрации давал бы крайне односторонний и во многих случаях даже опасный, ввиду степени развития допрашиваемых, материал. Сле­дует ли из этого, что за отсутствием разумной возможности произвести дознание чрез окольных людей, надо совершен­но отказаться от собрания тех сведений, необходимость которых признается, однако, ст. 457 Устава уголовного судопроизводства? Ho в таком случае не обратится ли спрос окольных людей в привилегию жителей маленьких местечек, а у городского и столичного жителя не будет ли отнята возможность сослаться и, в свою очередь, на лю­дей, рассыпанных спорадически в разных уголках этого го­рода, и требовать, чтобы было выслушано их мнение, осно­ванное на давнем знакомстве, о том, способен ли такой обвиняемый на совершение того, что ему приписывают и в чем он не признает себя виновным? А, между тем, такой допрос в некоторых случаях существенно необходим.

Зна­менитая надпись в судилище Венецианской республики, гласившая судьям «ricordatevi del povero fornajo», — «вспо­минайте о бедном (т. e. невинноказненном)хлебнике»,оди- наково применима и к случаям осуждения только на осно­вании сведений о дурном характере, и к случаям осужде­ния только на основании преступного факта, который мо­жет быть следствием несчастного и рокового стечения внешних обстоятельств и против которого, вместе с запо­дозренным, громко вопиет безупречная и чуждая злу про­шлая жизнь подсудимого. Поэтому в тех случаях, когда сведения о личности обвиняемого необходимы, как осве­щающие темные стороны преступного дела, и если, по усло* виям места, дознание чрез окольных людей было бы не­целесообразно и даже вовсе не осуществимо, возможен допрос свидетелей, указания на которых почерпнуты путем дознания или ссылки самого обвиняемого. Приведенные мотивы к ст. 454 не отрицают такого допроса, если вызо­вом этих свидетелей они не ставятся в необходимость бро­сать надолго свои занятия и место своего жительства и удаляться от них на большие пространства. Есть даже слу­чаи, где и при возможности произвести дознание на месте его приходится заменить допросом свидетелей. Таковы, на­пример, случаи, предусмотренные пятым пунктом 707 статьи Устава уголовного судопроизводства, когда явится необхо­димость допросить окольных людей в местечках, населен­ных евреями или раскольниками, по делу о их бывшем единоверце, обратившемся в христианство или правосла­вие. Здесь поневоле придется допрашивать свидетелей, стоящих вне предполагаемой религиозной нетерпимости, дающей обвиняемому право на отвод, по 462—464 статьям Устава уголовного судопроизводства, всех своих бывших

А. Ф. Кони Петербург, начало 1880-х годов

единоверцев. Затем, практикой Правительствующего Се­ната по делам Рыбаковской 1868 года, № 829, и по делу Умецких, 1869 года, № 160, допрос свидетелей, характери­зующих личность подсудимого, хотя бы произведенный и не в порядке дознания чрез окольных людей, признан не нарушающим его прав и не подлежащим обжалованию, если только показания этих свидетелей были своевременно ему предъявлены и он не был лишен возможности, согласно 449 статье Устава уголовного судопроизводства, предста­вить какие-либо обстоятельства в их опровержение, а реше­ниями по делам Насавина, 1869 года, № 564, и Паскаля, 1876 года, № 185, установлено, что и независимо от дозна­ния чрез окольных людей вопросы о занятиях, образе жиз­ни и связях обвиняемого, как такие, которые не могут быть признаваемы не относящимися к делу, могут быть пред­лагаемы в судебном заседании, а следовательно, и при след­ствии каждому свидетелю. Наконец, на возможность и, в некоторых случаях, даже необходимость допроса таких свидетелей указывают и права, принадлежащие сторонам, ходатайствовать о вызове новых свидетелей. Прокурору, в силу 573 статьи Устава уголовного судопроизводства, не может быть отказано в вызове лиц, указываемых им в осо­бом требовании, предъявленном до открытия судебного за­седания, хотя бы они и не были допрошены на предвари­тельном следствии или, будучи допрошены, были вычерк­нуты обвинительною камерой из списка, как это объяснено в решении по делу Маляревского, № 118, за 1874 год. Оче­видно, что между такими лицами могут быть и свидетели о поведении подсудимого. Ho если они могут появиться прямо на судебном следствии, то в интересах самого обви­няемого желательно, чтобы они были вызываемы на пред­варительное следствие, в течение которого с их показа­ниями можно ознакомиться заранее, до поступления дела в суд, как было, например, в настоящем случае, где озна­комление подсудимого с делом произошло почти за год до заседания, и подготовиться к опровержению и обороне. Судебная практика обыкновенно предоставляет подсуди­мому широкий простор в вызове свидетелей, могущих ска­зать что-либо о его личности и в его пользу. От этого приема правосудие ничего не теряет, но живая правда дела иногда мкого выигрывает. Так было и в настоящем деле, и Назаров широко воспользовался правом вызова благо­мыслящих о нем свидетелей.

Отрицая безусловно допрос свидетелей о поведении при следствии и ограничиваясь одним дознанием чрез околь­ных людей, необходимо отрицать и вызов свидетелей CO стороны подсудимого на суд, когда они могут показать о нем, а не о деле. Ho это значило бы в массе случаев лишать обвиняемого возможности призвать в свидетельство свою прошлую хорошую жизнь и ценою ее испытаний, светлых сторон и добрых поступков приобрести TO право иа снисхождение, о котором говорилось при начертании 454 статьи Устава уголовного судопроизводства. Поэтому вызов и допрос свидетелей об образе жизни и занятиях обвиняемого, и при следствии и на суде, не представляет собою никакого нарушения. Свидетельствуя о ближайшем прошлом подсудимого, такого рода свидетели, по самой своей роли, не будучи по отношению к нему совершенно случайными людьми, подобно большинству свидетелей факта преступления, могут не быть вполне свободны от пристрастия, могут показывать односторонне, но их пока­зания подлежат проверке на перекрестном допросе, оценке в речах сторон, разъяснению в председательском заклю­чительном слове. Эти показания даются, наконец, под при­сягой, в торжественной обстановке суда. Почти все эти гарантии отсутствуют при дознании чрез окольных людей, которые не предстоят на суде лично. C этой точки зрения показания таких свидетелей представляют лучшие руча­тельства правдивости. Необходимо только, чтобы свиде­тельские показания такого рода действительно относились к делу, т. e. чтобы ими разъяснялись такие стороны жизни обвиняемого, в коих выразились именно те его свойства, которыми вызваны движущие побуждения его судимого деяния или, наоборот, с которыми это деяние стоит в пря­мом противоречии. Поэтому нельзя отрицать, что там, где, как в данном деле, речь идет о насильственном поругании целомудрия девушки в обстановке, не допускающей посто­ронних свидетелей, и где оно усложнено еще последующим ее самоубийством, допрос свидетелей о той роли, которую играли в жизни обвиняемою чувственные стремления, и о том, как выражал он в жизни своей взгляд на характер отношений своих к женщинам вообще, не может быть при­знан совершенно не относящимся к делу. Несомненно, что необходима связь между внутренними свойствами престу­пления и сведениями о личности. Там, где ее никогда не может быть, сведения эти совершенно излишни. Расточи­тельность обвиняемого, весьма важная, например, в делах о банковых хищениях, не имеет никакого значения при богохулении, а вспыльчивость, имеющая серьезный смысл при обсуждении убийства в раздражении, совершенно утра­чивает его при обвинении в государственной измене. По­видимому, судебный следователь переступил в вызове свидетелей для характеристики Назарова за пределы необхо­димости и занес в свои протоколы обстоятельства, не имев­шие отношения к движущим мотивам преступления, в ко­тором обвинялся Назаров. Можно сожалеть, если такие свидетели были внесены судебною палатой в свое опреде­ление о предании суду как подлежащие вызову к судеб­ному следствию, но Правительствующий Сенат лишен воз­можности судить о том, насколько показания их относились к делу или наоборот. Это не входит в его задачу. Это лежит на обязанности обвинительной камеры. Состоя, по словам составителей Уставов, из «опытных юристов», обвинитель­ная камера судебной палаты, рассматривая сырой материал предварительного следствия и выводя из него окончатель­ный вывод в виде утверждения обвинительного акта или составления определения о предании суду, должна устра­нять все, не идущее к делу и могущее лишь служить к на­прасному опозорению личности обвиняемого, безо всякой пользы правосудию. Судебная палата должна стоять на страже частной жизни обвиняемого, ограждая ее от бес­цельных вторжений болезненного любопытства, чуждого истинному стремлению разыскать истину. Ho если судебная палата признает, по обстоятельствам дела, необходимым вызвать на суд присяжных лиц, допрошенных уже на предварительном следствии, то это ее признание есть окончательное и никакой проверке в кассационном порядке ие подлежит. Правительствующий Сенат неоднократно признавал полную невозможность входить в оценку пра­вильности определений палаты в этом отношении. Он до­пускал лишь отмену предания суду при нарушении, при рассмотрении дела, в самой палате установленных для того форм и обрядов судопроизводства, при нарушении пре­делов ведомства, при формальной преждевременности этого предания и, наконец, при отсутствии в деянии преданного суду признаков преступления. «Вопросы о том, достаточно ли исследовано дело, — говорится в решении по делу Ры- баковской, 1868 год, № 829, — и если достаточно, то не наполнено ли оно излишними подробностями, могут подлежать суждению только судебной палаты, определяю­щей результаты предварительного следствия (ст. 534), и окружного суда, поверяющего это следствие насуде; нокас- сационный департамент Сената, не рассматривающий дела в существе (Учреждение судебных установлений, ст. 5), не может входить ни в какое суждение по этому предмету».

Таким образом, соблюдая постановленныезакономине- обходимые для устранения смешения судебных функиий пределы кассационного разбирательства, надлежит при­знать, что правильность помещения в определении Москов­ской судебной палаты ссылки на свидетелей, указываемых кассатором, не подлежит проверке Правительствующего Сената. He может, затем, быть признан нарушением и допрос свидетелей этих на суде. Если бы даже он и пред­ставлял собою нарушение, то, дляпризнанияегосуществен- ным, следовало бы признать, согласно тому, что уже ука­зано выше, что оно непоправимо и имело притом положи- іельное влияние на решение присяжных, Ho в чем может состоять непоправимость нарушения? Очевидно, в том, что устранена возможность проверки того, что составляет пред­мет нарушения. Таким образом, все нарушения при осмо­трах, обысках, освидетельствованиях и при составлении актов о них — суть нарушения непоправимые, ибо повто­рение этих следственных действий по большей части уже не представляется возможным. Сюда относятся вообще упущения, коих, по условиям места и времени, нельзя уже исправить, по крайней мере, нельзя исправить в данном заседании. Сюда относится, например, отсутствие веще­ственных доказательств, приобщением коих следователь своевременно не озаботился, и т. д. Наоборот, поправимо все, что производится путем допроса; устранимо все, что может быть противополагаемо фактам и фактически опро- Еергаемо. Если только подсудимый имел возможность взве­шивать, проверять, опровергать и разбирать представляе­мые против кего доказательства и получил возможность выставлять против них свои, его права не нарушены столь существенно, чтобы можно было говорить об отмене при­говора. Суд вообще, а суд присяжных в особенности — не мертвый механизм, а живой организм. Ero самодеятель­ность должна быть направлена на оценку всего, что пред ним происходит — и не излишние показания против под­судимого пред ним опасны, а показания, против которых не предоставлено подсудимому возможности защищаться.

Этот взгляд проведен с полною определенностью в реше­нии 1874 года, № 360, в котором Сенат признал, что допу­щение допроса свидетелей об обстоятельствах, не имеющих никакого отношения к делу и даже явно клонящихся к без­доказательному опорочению подсудимого, не подлежит про­верке в кассационном порядке, если только у подсудимого не была отнята возможность возражать и, следовательно, опровергать все, что он считал для себя невыгодным и без­доказательным. Был ли лишен Назаров возможности бо­роться против показаний свидетелей о личности? Нет. Во- первых, он знал об этих свидетелях и о сущности их пока­заний за полтора года до судебного заседания; во-вторых, он имел двух защитников, из которых один, принесший настоящую жалобу, стоял, как видно из протокола, бодро и зорко на защите прав своего клиента, и, в-третьих, На­заров выставил ряд свидетелей в свою защиту и разъясне­ние дела. Прошением от 4 февраля 1886 г. он просил суд о вызове 44 свидетелей и экспертов, из которых 29 вызы­вались в опровержение неприятных отзывов о его образе жизни; затем, защитник его Швенцеров просил еще о вы­зове двух свидетелей и одного эксперта. Определением OT 20 февраля 1886 г. окружной суд уважил это ходатайство всецело, за исключением вызова двух свидетелей, показа­ния коих заменялись актом осмотра, и поверенного граж­данского истца Плевако, на которого обвиняемый ссылался как на свидетеля о месте и времени предполагаемого пре­ступления, тогда как было несомненно доказано, что Пле­вако в это время был за пределами России. Затем, имело ли то нарушение, на которое указывает кассатор, положи­тельное влияние на приговор присяжных? Протоколом удо­стоверено, что при допросе каждого свидетеля председате­лем были выполняемы статьи 716—718 Устава уголовного судопроизводства, т. e. сделаны также и напоминания об ответственности за ложные показания. Ha заключительное слово не было сделано никаких возражений или замечаний, и, следовательно, утверждение протокола, что оно было изложено с соблюдением требований 801—812 статей Уста­ва уголовного судопроизводства, должно быть понимаемо в том смысле, что значение показаний об образе жизни Назарова и их отношение к предмету обвинения были разъ­яснены председателем. Вопрос присяжного о том, раскаи­вается ли Назаров в карточной игре, ие может служить Доказательством обнаружения мнения о вине подсудимого в преступлении изнасилования. C гораздо большим осно­ванием он может быть рассматриваем как желание знать, иризнает ли обвиняемый приписываемый ему факт.

Обращаясь, наконец, к указанию на неправильное рас­положение материала предварительного следствия, выра­зившееся в том, что обвиняемый был привлечен лишь после допроса ряда свидетелей, я нахожу, что это указание не подлежит рассмотрению в кассационном порядке и что, вообще говоря, закон вовсе не требует немедленного при­влечения лица, на которого пало подозрение, в качестве обвиняемого, к следствию. Привлечение без вполне выяс­ненных оснований крайне нежелательно и должно пагубно отзываться на личности и общественном положении чело­века, который потом может оказаться привлеченным по­спешно и неосмотрительно. Поэтому в делах, где нет пря­мых доказательств, а лишь улики, одна лишь совокупность которых способна вызвать определенное убеждение в сле­дователе, привлечение самою силою вещей отодвигается на конец следствия. Обвиняемый при этом лишается возмож­ности присутствовать при допросе свидетелей, вызванных до его привлечения; но если ему эти показания предъяв­лены, если он имел возможность возражать против них и противополагать им новых свидетелей и если, притом, он не был стеснен в праве жаловаться, то нет оснований воз­буждать вопрос об отмене состоявшегося впоследствии ре­шения присяжных. Поправить результаты отсутствия обви­няемого при допросе свидетелей — отсутствия, предвиден­ного и разрешенного законом, всегда возможно законными способами; но где найти способы загладить бесследно позор привлечения должностного лица по обвинению в изнасило­вании, привлеченного слишком поспешно и непроверенно? Ввиду этих соображений и того обстоятельства, что жа­лобы Назарова на допущение при следствии свидетелей о его образе жизни были в рассмотрении судебной палаты, возбуждались в ней, как видно из производства, подроб­ные прения и разномыслия и, наконец, были разрешены в отрицательном смысле, а также и того, что этот вопрос возникал и при предании Назарова суду и снова был раз­решен в смысле признания этих свидетелей относящимися к делу, надлежит признать жалобу Назарова на следствен­ные действия не подлежащею удовлетворению.

Переходя затем к отделу нарушений во время пригото­вительных к суду распоряжений, я не нахожу возможности согласиться с доводами жалобщика относительно граждан­ского иска и вполне разделяю соображения моего тіред- местника H. А. Неклюдова, высказанные в заключении по делу Мироновича по вопросу о том, составляет ли даже неправильное допущение гражданского иска существенное нарушение. Установляя судебное состязание, закон имеет в виду две стороны — обвиняющую и защищающую, и за­дачей их законной борьбы ставит исследование истины в уголовном деле, насколько она доступна силам человеческого понимания. Представитель гражданского иска в ближай­ших целях, к которым он стремится, в способах их дости­жения и в правах, которыми он пользуется на судебном следствии (исключая права отвода присяжных заседате­лей), примыкает к стороне обвиняющей, и во всем, что ка­сается доказательств виновности подсудимого, сливается с обвинителем. Поэтому он — не третья сторона; он, когда допущен к осуществлению своих прав, есть нераздельная часть одной из двух действующих на суде сторон. Коли­чественное неравенство сил не имеет в этом отношении значения. Оно лишь случайный признак. Против одного подсудимого могут выступать по два прокурора, против одного прокурора — несколько защитников. Гораздо важ­нее количества представителей сторон — их качества. Рас­сматриваемые с точки зрения таланта илизнания,несколько заурядных защитников не могут составить надлежащего противовеса одному талантливому обвинителю и три-четыре рядовых прокурора не идут в сравнение с одним богато одаренным защитником, горячим словом которого движет глубокое внутреннее убеждение. Становиться на почву учета сил в этом отношении было бы и опасно, и произ­вольно. Ho если нельзя говорить о качестве представите­лей сторон, то еще менее можно говорить об их количе­стве. Поэтому даже и неправильное допущение граждан­ского истца в уголовном деле не есть повод для кассации приговора. Недаром при составлении Судебных уставов, когда была сделана, при обсуждении ст. 911 Устава уго­ловного судопроизводства, попытка исчислить коренные поводы кассации, о неправильном допущении гражданского иска не было и помину. Ho и, кроме того, допущение отца Черемновой к предъявлению гражданского иска не пред­ставляется неправильным и по существу своему. По смыслу ст. 6 Устава уголовного судопроизводства, всякий потер- цевший от преступления, в случае заявления иска о воз­награждении, признается участвующим в деле граждан­ским истцом; потерпевшее же лицо есть всякое, понесшее вред или убытки от этого преступления (ст. 302, п. 3). Уже из того, что понятию убытка противополагается понятие вредаj видно, что вред не всегда может быть выражен в виде материального, непосредственного ущерба. Этот вред может иметь и личный характер. B решении Правитель­ствующего Сената по делу Сосунова, 1869 года, № 843, вы­ражено, что так как причиняемый преступлением вред мо­жет состоять в нарушении и личных прав, а к числу нару­шений последнего рода несомненно принадлежит наруше­ние спокойствия домашнего очага, то, например, хозяин дома, в котором произведено буйство, не может не быть признан лицом потерпевшим. Очевидно затем, что такое потерпевшее лицо может предъявить иск и явиться граж­данским истцом в уголовном деле. Едва ли затем нужно доказывать, что отец дочери, над которою совершено изна­силование, является не менее потерпевшим лицом, чем та­кой хозяин, и что вред, ему нанесенный, и глубже, и ост­рее, и непоправимее.

Обращаясь к вопросу о неопределении Черемновым цифры отыскиваемого им вознаграждения, я нахожу, что ввиду зависимости производства о размерах присуждае­мого вознаграждения от обстоятельств, признанных при­сяжными, незаявление такой цифры в первоначальном прошении о предъявлении иска не дает основания к устра­нению гражданского истца. По существу отношения Черем- нова к делу нельзя отрицать его права на иск с Назарова, во-первых, потому, что потерпевшая со времени совершения над нею деяния, указанного 1525 статьей Уложения, до своего самоубийства находилась в болезненном состоянии и могла требовать помощи от отца, у которого по закону (174 статья X тома ч. 1) . она находилась на попечении и который поэтому и в силу примечания к статье 1532 Уло­жения имел равное с нею право на принесение жалобы, и, во-вторых, потому, что изнасилование Черемновой, свя­занное с ее последующим самоубийством, давало отцу, ли­шившемуся будущей опоры, право иска, ввиду 194 статьи I части X тома и 143 статьи Устава о наказаниях. Ho, не­зависимо от этого, нельзя не признать, что отказ отцу в случае, подобном настоящему, вправе доказывать факт преступления, хотя бы и ввиду самого малого вознаграж­дения, едва ли соответствовал бы требованиям справедли­вости. Возможно ли устранить от участия в процессе чело­века, относительно дочери которого ставится альтернатива: или продажная женщина и шантажистка, или несчастная жертва грубого насилия?.. Честь и доброе имя безвременно сошедшей в могилу дочери, которая не может сама встать яа свою защиту, есть достояние ее отца и матери, и они должны быть допущены к охранению этого достояния от ущерба путем живого участия в деле, которое возможно лишь в роли гражданского истца. Я вовсе не желал бы чрезмерного расширения гражданского иска на суде уго­ловном, но полагаю, что есть случаи, редкие и исключи­тельные, в которых узко-формальные требования по отно­шению к гражданскому иску не должны быть применяемы. Если наряду с прокурором по каждому делу о пустой краже пускают гражданского истца, имеющего право до­казывать факт преступления даже и при отказе прокурора от обвинения, то ужели можно безусловно устранить от этого потерпевшего, детище которого, грубо опозоренное, покинуло жизнь в горьком сознании невозможности до­биться правды и защиты? Правительствующий Сенат при­знавал правильным допущение гражданскими истцами жен по делам о лжесвидетелях, выставленных их мужьями по бракоразводному делу. Так было по делу Тупицына, 1876 года, № 14, и по делу Залевского, Хороманского и Гроховского в 1874 году. Очевидно, что не о материаль­ном убытке шло здесь дело. Он слишком отдален, условен и неопределен. Дело касалось чести жены, обвиняемой в прелюбодеянии, для которой признание факта лжесвиде­тельства было равносильно признанию ее чистоты и вер­ности супружескому долгу. Аналогичное положение пред­ставляет собою дело Назарова, и, по мнению моему, суд исполнил свою задачу, признав отца Черемновой потерпев­шим и допустив его в качестве гражданского истца.

Приступая, наконец, к отделу нарушений, допущенных при судебном разбирательстве, я нахожу, что, ввиду со­держания протокола судебного заседания, экспертиза про­фессора Нейдинга могла бы не подлежать вовсе рассмотре­нию, но так как никто не отвергает, что письменное изло­жение, представленное Нейдингом и приложенное судом к протоколу, соответствует тому, что он говорил. TO эту экспертизу я готов подвергнуть разбору. Эксперт — судеб­ный врач может быть призываем для определения: а) вида и свойства повреждений и б) значения и происхождения повреждения. Первый вопрос, сравнительно легкий, может быть разрешен лицом, имеющим лишь профессиональные познания, но второй требует глубоких научных знаний и многолетнего опыта. B вопрос о происхождении поврежде­ний входит исследование, путем проверки и сопоставления, обстоятельств, указывающих на преступный, или случай­ный, или добровольный источник этого происхождения. Одна и та же рана — по виду — продолговатая, по свой­ству— резаная, по значению — безусловно смертельная — может произойти и от собственной неосторожности, И OT самоубийства, и от чужой преступной руки. Экспертиза, которая ответит на вопросы о направлении, глубине и без­условной смертельности раны и оставит без объяснения вопрос об ее происхождении, будет бесплодна. Она не мо­жет происходить в пустом пространстве, констатируя лишь анатомические изменения в трупе и не освещая «здравым суждением, почерпнутым из опыта и наблюдения», как говорит 1753 статья Устава судебной медицины, фактов* с которыми находятся в причинной связи эти изменения. По условиям, в которых эксперт — судебный врач дает свое показание, по принимаемой присяге, по праву сторон на отводы и, наконец, по отсутствию какой-либо обяза­тельности своих выводов для суда — эксперт есть свиде­тель; но внутри своего свидетельства, в рамках своего удостоверения, он есть научный судья, передающий суду непосредственные впечатления внешних чувств и выводы из фактов, им сопоставленных и научно проверенных. Поэтому нельзя требовать от эксперта, чтобы он безусловно не ка­сался обстоятельств дела, имеющих соотношение с судебно- медицинскими вопросами. K таким обстоятельствам, под­лежащим научной проверке на основании «здравых рас- суждений, почерпнутых из наблюдений и опыта», относятся и объяснения участников факта, предполагаемого преступ­ным, о происхождении повреждений, подлежащих судеб­но-медицинскому исследованию. Иначе, если экспертиза должна была бы ограничиваться лишь автоматическими из­менениями, зачем дозволять, как это делает судебная прак­тика, с разрешения Правительствующего Сената, экспертам оставаться в зале заседания во все время судебного след­ствия? Против увлечений и односторонней экспертизы есть гарантия и в показаниях других экспертов, обыкновенно вызываемых в суд, и в обязанностях председателя, кото­рый должен регулировать показание эксперта и разъяснить присяжным его значение и необязательность. Из рассмо­трения экспертизы профессора Нейдинга видно, что по разрешении трех вопросов, касающихся судебно-медицин­ских выводов из сведений о состоянии физического орга­низма потерпевшей Черемновой и определения времени из­менений в этом организме, эксперт Нейдинг переходит к четвертому вопросу о том, были ли эти изменения вы­званы насилием. Заявляя, что под изнасилованием надле­жит понимать не одно насилие, но и пользование беспо­мощностью и вообще всякое действие этой категории, со­вершаемое против воли потерпевшей, эксперт Нейдинг доказывает, что следы сопротивления насилию встречаются поэтому редко и обыкновенно скоро исчезают, так что при осмотре, произведенном по настоящему делу через три ме­сяца, таких следов быть не могло ни на теле, ни в поме­щении, где произошло происшествие, ни на одежде уча­ствующих, если не считать указания на разорванную фалду фрака обвиняемого. Приступая, затем, к разрешению во­проса о бытии в настоящем случае насилия, как оно по­нимается судебною медициной, эксперт Нейдинг прибегает к психологической диагностике, рекомендуемой, по его удо­стоверению, в трудных для распознания случаях преступ­ления всеми авторитетами судебной медицины, начиная с Каспера. Он установляет данные события 28 декабря, от* носительно коих согласны показания Назарова и Черемно­вой. Переходя к оценке показаний каждого из них в том, в чем они расходятся между собою, Нейдинг находит по­казание Назарова неудовлетворительным, а, напротив, рас­сказ Черемновой правдоподобным и, по мнению его, искренним в своей непоследовательности. Останавливаясь на ее объяснении, что она «сама не знает, было ли над нею совершено насилие», Нейдинг объясняет это тем сначала возбужденным, а затем расслабленным состоянием, перехо­дящим в обморок, в котором должна была находиться де­вушка, поставленная в положение Черемновой, страдавшая и прежде обмороками. Отметив, затем, то обстоятельство, что при выходе Черемновой из Эрмитажа ее нужно было поддерживать и что она, по отзыву всех знавших ее, не была девушкой свободного обращения и не производила впечатления таковой, Нейдинг относится с доверием к ее рассказу, и, установив, что по своей обстановке Эрмитаж являлся удобным для насилия местом, он разбирает су­дебно-медицинский вопрос о соотношении сил участников события 28 декабря и признает, что каждый случай подле­жит рассмотрению «іп concreto» k Наконец, признав, что над Черемновою было содеяно действие, предусмотренное 1525 статьей Уложения, Нейдинг указывает, какие вообще последствия для жизни, здравия и душевного состояния потерпевшей может иметь изнасилование, и находит, что оно в данном случае вызвало нравственное расстройство с меланхолическим оттенком, непосредственным следствием которого было самоубийство Черемновой чрез четыре ме­сяца. Таким образом, профессор Нейдинг в сущности по­ставил на свое разрешение главный вопрос о том, овладел ли Назаров Черемновою против ее воли, но без насилия? K постановке такого вопроса он был управомочен как су­ществом обвинения, выраженного в обвинительном акте и вопросах присяжных, так и жалобою, которую Черемнова подала прокурору, где она говорит, что вследствие обмо­рочного состояния не может судить, путем ли прямого на­силия или пользования ослаблением ее сил оскорбил ее Назаров. Очевидно, что для разрешения этого вопроса анатомические выводы не дают никакого материала, ибо анатомические изменения одинаковы при насилии и при добром согласии. Поэтому я нахожу, что профессор Ней­динг не вышел из пределов своей задачи, разрешая вопрос о наличности ослабления, ввиду коего делается исключение из общего правила, которому соответствуют даже разные народные пословицы, что преступление, предусмотренное 1525 статьей, не может быть совершено взрослым над взрослою, находящеюся в нормальном состоянии. Этот упа­док сил, это ослабление может произойти под влиянием психических моментов — испуга, гнева, отчаяния и т. п. Для определения такого состояния Нейдинг и оценивает место и время события, предрасположение Черемновой K обморокам, объективные последствия предполагаемого дея­ния и переходит к оценке общих свойств личности потер­певшей, поскольку ими обусловливается ослабление и упа­док сил. Несомненно, что эти свойства не могут не иметь значения для разрешения вопроса об упадке сил. Где дело идет о девушке порядочной, воспитанной и целомудренной, там такой упадок сил от испуга, стыда, негодования и т. п. понятен, где дело идет об обычной посетительнице «отдель­ных кабинетов», где не может быть речи о непорочности, там такой упадок сил едва ли вероятен и предшествующая ему борьба только увеличивает цену последующей бесслав­ной победы. Поэтому, производя свою «психологическую диагностику», профессор Нейдинг ие нарушил обязанностей экспертизы. Он высказал свой вывод безусловно и кате­горически. Такая категоричность едва ли желательна в интересах нравственной ответственности эксперта пред са­мим собою. Житейским и судебным опытом рекомендуется большая условность выводов, но, с другой стороны, это дело убеждения и темперамента свидетеля, а обязанность председателя указать на необязательность мнения эксперта надлежащим образом парализует эту категоричность.

Переходя к нарушениям на суде, я полагаю, что вопрос свидетелей о том, способна ли была Черемнова, по своим взглядам и образу жизни, торговать собою — не представ­ляется неправильным в таком деле, где, по существу обви­нения, вопрос ставился о том, кому верить — обвиняемому или потерпевшей, что разноречие в показаниях свидетель­ницы Чинеиовой на следствии и на суде не может считаться кассационным поводом, ибо присяжные слышали и видели Чиненову и могли, следовательно, отвергнуть все, что за­писано в ее первом показании; что нарушение 471 статьи Устава уголовного судопроизводства непрочтением свиде­тельнице ее показания на предварительном следствии не является кассационным нарушением, ибо свидетельница не была допрошена на судебном следствии; что прочитанное показание Оленина не может считаться измышленным или продиктованным следователем, ибо оно собственноручно подписано директором Строгановского училища живописи и ваяния, бывшим 15 лет председателем мирового съезда и не могущим, поэтому, быть слепым и полуграмотным ору­дием в руках следователя; что чтение протокола осмотра Эрмитажа с заключающимися в нем показаниями Цеми- рова и Внукова, допрошенного в суде, не составляет нару­шения, ввиду решения уголовного кассационного департа­мента 1867 года № 178, и 1869 года № 849, и того, что объяснения их относились не к предмету дела, а к особен­ностям места осмотра, и что, наконец, произвольное удо­стоверение следователя о том, что признанная судебно-ме­дицинским осмотром борьба самоубийцы Огонь-Доганов- ского со своею жертвою — задушенною им проституткою — сопровождалась несомненно криком, всегда могло быть отвергнуто председателем в случае просъбы защиты с разъ­яснением, что это место протокола, как видно из подлин­ных производств, составляет собственный вывод следова­теля, не имеющий значения какого-либо доказательства.

Обращаясь, наконец, к оскорбительным для Назарова выражениям, помещенным в прочитанных показаниях, я признаю, что требования 453, 408 и 409 статей о записы­вании показаний свидетелей их собственными словами вовсе не вынуждают следователя вносить в протокол приводи­мые ими бранные выражения, кроме случаев, когда эти выражения относятся к составу исследуемого преступле­ния. Bo всяком случае* на суде такие выражения не должны быть повторяемы. Имея право, даже обязанность остано­вить всякого свидетеля, оскорбительно относящегося K лич- иости подсудимого, председатель тем самым управомочен исключить такие эісе выражения и из читаемого показания или предложить суду сделать это особым постановлением, тем более, что, ввиду решений № 1320, 1871 года, по делу Гофмана и № 137, 1869 года, суду предоставлено право допускать прочтение показаний свидетелей и сообвиняемых, умерших до предания их суду, в отдельных частях, т. e., следовательно, с определением того, что не подлежит про­чтению. Ho так как употребление каким-либо свидетелем на суде грубых выражений по отношению к обвиняемому, не остановленное своевременно председателем, является лишь поводом к возбуждению вопроса об ответственности пред­седателя, но никогда не было признаваемо за повод к от­мене решения, то и прочтение показаний с такими выра­жениями не может влечь за собою кассацию приговора. Правительствующий Сенат отменял приговоры присяжных вследствие оскорбительных выходок и извращающих смысл закона толкований, допускаемых сторонами, но не свиде­телями, и притом выходок, оставшихся неисправленными со стороны председателя, но и это делалось только в край­них случаях и лишь при несомненности воздействия таких выходок и толкований на присяжных. Поэтому допущен­ное в данном случае нарушение не может служить поводом к отмене приговора.

Заключая выводом об оставлении кассационной жа­лобы Назарова без последствий, я считаю необходимым обратиться к указаниям кассатора на оскорбительные о Назарове выражения, помещенные в постановлении судеб­ного следователя Сахарова о его привлечении. По праву надзора, в силу первого пункта 249 статьи Учреждения су­дебных установлений, Правительствующий Сенат не мо­жет оставить без последствий тех грубых и поносительных выражений, которые позволил себе употребить следователь Сахаров по отношению к обвиняемому. Подобный образ действий следователя, несмотря на вложенный им в дело большой личный труд, подрывает в обвиняемом доверие к его беспристрастию и вынуждает его прибегать в свою защиту к средствам недостойным. Следователь — судья, и личное раздражение против обвиняемого не должно иметь места в его деятельности; оно только роняет его звание, нисколько не содействуя целям правосудия и даже идя вразрез с ними. Правительствующий Сенат в решении об­щего собрания по делу Чистякова 1869 года, № 23, при­знал, что употребление должностным лицом выражений, хотя бы не содержащих прямого оскорбления, но нарушаю­щих правила пристойности в бумаге, подлежащей рассмо­трению присутствия, составляет деяние, предусмотренное вторым пунктом 347 статьи Уложения. B настоящем случае постановление следователя заключает в себе не только не­пристойные, но прямо оскорбительные выражения, поме­щенные в бумаге, подлежащей рассмотрению присутствия суда и судебной палаты. Поэтому действия судебного сле­дователя Сахарова, как предусмотренные 347 статьей Уло­жения и могущие влечь за собою, на основании третьего пункта 362 статьи Учреждения судебных установлений и второго пункта 1080 статьи Устава уголовного судопроиз­водства, предание его суду, подлежат передаче на уважение соединенного присутствия первого и обоих кассационных департаментов Правительствующего Сената.

<< | >>
Источник: А.Ф. Кони. СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ Том 3. Судебные речи. ИЗДАТЕЛЬСТВО "ЮРИДИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА" Mocква —1967. 1967

Еще по теме КАССАЦИОННЫЕ ЗАКЛЮЧЕНИЯ ПО ДЕЛУ БЫВШЕГО НОТАРИУСА НАЗАРОВА, ОБВИНЯЕМОГО ПО 1525 СТАТЬЕ УЛОЖЕНИЯ:

  1. КАССАЦИОННЫЕ ЗАКЛЮЧЕНИЯ ПО ДЕЛУ БЫВШЕГО НОТАРИУСА НАЗАРОВА, ОБВИНЯЕМОГО ПО 1525 СТАТЬЕ УЛОЖЕНИЯ
  2. СОДЕРЖАНИЕ
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -