ПО ДЕЛУ ЗЕМСКОГО НАЧАЛЬНИКА ХАРЬКОВСКОГО УЕЗДА КАНДИДАТА ПРАВ ВАСИЛИЯ ПРОТОПОПОВА, ОБВИНЯЕМОГО B ПРЕСТУПЛЕНИЯХ ПО ДОЛЖНОСТИ

(Кассационное заключение)

Протопопов был предан суду харьковской су­дебной палаты по обвинению в том, что в сентябре 1890 года в Харьковском уезде он при исполнении обязанностей участкового зем­ского начальника: 1)4 г.розил полицейским го­родовым «бить морды», если не будут делать ему чести; 2) на сельском сходе грозил, если будет продолжаться шум, перебить по­ловину собравшихся на сход крестьян, а крестьянам, которые будут обращаться с жалобами, угрожал, что «жалобы будут на морде, а прошения — на задней части тела»; 3) на сельском сходе объявил крестьянам, что каждого, совершившего похи­щение и не уважающего родителей и старших, будет до суда жестоко бить; 4) ударил крестьянина Ворвуля за то, что тот, не заметив его, Протопопова, идущего по площади, не снял перед ним шапки; 5) арестовал крестьянина Слепущенко без соблюдения пра­вил и нанес ему же побои; 6) нанес побои крестьянину Серому и арестовал его без соблюдения установленных правил и 7) на сель­ском сходе ударил палкой крестьянина Старченко.

Харьковское губернское присутствие, которому были сообщены жалобы Серого и извлеченные из следственного производства све­дения о противозаконных действиях Протопопова, возбудив против него уголовное преследование, передало дело судебному следовате­лю, и в результате явилось предание Протопопова суду по поста­новлению совета министра внутренних .дел за вышеупомянутые преступления.

Ha судебном следствии в палате Протопопов не признал себя виновным ни в одном из приписываемых ему деяний, добавив, что он действительно побил Серого и лишил его свободы без составле­ния о том протокола, но это не может быть вменено ему в вину, так как он был крайне возмущен поступком Серого, сильно избив­шего крестьянина Забийворота, почему и не мог сдержать своего порыва.

Сообразив обстоятельства дела, которые разобраны в помещае­мой ниже обвинительной речи, и сопоставив между собой противо­речия показаний свидетелей, из коих некоторые подтвердили свои рассказы судебному следователю лишь после того, как они были прочитаны, харьковская судебная палата нашла, что судебным следствием подтверждены во всех частях обвинения, предъявлен­ные к Протопопову, которого и приговорила к исключению из служ­бы. Доклад дела в палате закончился сообщением формулярного списка Протопопова, из которого видно, что он прослужил земским начальником только два с половиной месяца и что раньше на служ­бе нигде не состоял.

Ha приговор палаты Протопопов принес правительствующему сенату апелляционную жалобу, которая и рассматривалась в засе­дании уголовного кассационного департамента 22 февраля 1893 года.

* *

*

Господа сенаторыІ Кандидат прав и бывший зем­ский начальник харьковского уезда Протопопов жалует­ся на несправедливость приговора судебной палаты и с фактической, и с юридической точки зрения. Неправиль­но истолковав понятия о превышении власти и о нару­шении п.равил при лишении свободы в применении к недоказанным обстоятельствам, палата, по его заявле­нию, постановила крайне суровый приговор, разрушаю­щий его служебную карьеру и не принимающий во вни­мание его молодость и неопытность.

Власть имеет сама в себе много привлекательного. Она дает облеченному ею сознание своей силы, она вы­деляет его из среды безвластных людей, она создает ему положение, с которым надо считаться. Для самолю­бия заманчива возможность приказывать, решать, при­водить в исполнение свою волю и, ХОТЯ бы B' очень узкой сфере, карать и миловать; для суетного сомиения отраден вид сдержанной тревоги, плохо скрытого опа­сения, искательных и недоумевающих взоров...

Свидетели «здравого ума и твердой памяти», на которых Всегда спокойно может опираться правосудие. Иными Свойствами обладает большинство свидетелей, подтвер­ждающих оправдания Протопопова. Память или совер­шенно изменяет им на суде, так что они «ничего не помнят», или же, напротив, чрезвычайно просветляется обратно пропорционально количеству времени, прошед­шему от события и от следствия.

9 сентября Протопопов, на другой день вступления B должность, является в Золочев и делает выговор двум Городовым, не узнавшим в нем земского начальника, а Затем приказывает старшему городовому Ивану Глад- Ненко сказать им, что если они не будут вежливее, то он «будет бить им морды». Так определяется им с пер­вых же шагов внутреннее содержание и внешнее прояв­ление своей власти по отношению к подчиненным. Иван Гладченко, подтвердивший такое приказание у судебно­го следователя, ныне отрицает его, но получившие его от него Борох и Семен Гладченко при всей своей сдер­жанности не забыли, что именно так передал им прика­зание Протопопова старший городовой. «Я говорю од­ним языком, городовой другим, объясняет подсудимый, но оба мы имели в виду сказать одно и то же». Ho стар­ший городовой — не случайный и болтливый собеседник Земского начальника, а подчиненный, получивший при­казание сделать внушение нижним чинам и передаю­щий слова начальства, конечно, без произвольных ва­риантов. Поэтому, доверяя его первому показанию, я вполне соглашаюсь и с подсудимым. Да, они оба «име­ли в виду сказать одно и то же» — и сказали это. За внушением городовым надлежащего страха следует Приведение в порядок в том же Золочеве Ворвуля, ко­торый, «обернувшись» на призыв подсудимого: «Эй! Рыжий — поди сюда!»—и прервав разговор с собесед­ником, получил удар палкой по плечу, сопровождаемый ругательством за то, что, стоя задом к проходившему по площади Протопопову, не поклонился ему. Это под­твердил на суде свидетель Лебединцев. Надзиратель Аксененко при следствии заявлял, что, стоя в отдалении, видел лишь, как подсудимый грозил палкой Ворвулю, Свидетель Лебединцев, тоже стоявший в отдалении, видел, что подсудимый ударил Ворвуля, как ему пока­залось, три раза.

C 24 сентября неправильный взгляд Протопопова на свою задачу принимает особенно широкие размеры и проявляется с крайней резкостью. Явившись на сход в Золочев, где для выбора волостных судей собрано было до тысячи человек, он приступает к объяснению этой толпе «значения реформы». Приказав, согласно показа­нию свидетелей Завадского и Семена Гладченко, поли­цейскому «дать по морде» мальчику, выглядывавшему в шапке из-за забора, и сбить шапку, Протопопов ука­зал, по его словам, что крестьяне должны жить по-брат­ски, избегая сутяжничества и столкновений, оканчиваю­щихся судом, и, по единогласному удостоверению ряда допрошенных палатой свидетелей, заявил требование, чтобы крестьяне не подавали ему жалоб и прошений, угрожая, что если они этому не подчинятся, то «всякая жалоба будет на морде, а прошение на... задней части гела подающих». Когда при выборах судей посредством выкрикивания фамилий поднялся шум, Протопопов, выйдя из себя и стуча палкой по столу, начал кричать сходу: «Тише, а то я вас половину перебью», что удо­стоверяется свидетелями, чего и сам он в существе не отрицает, объясняя, что, когда ему удавалось прекра­тить шум не сразу, он раздражался и мог произнести какую-нибудь угрозу по адресу крестьян. Bo время схо­да крестьянин Слепущенко, будучи хмельным, сочувст­венно повторял народу слова подсудимого и был за эго по приказанию последнего, вполне основательному, «удален», «убран», или «арестован». Сила не в том, в какой редакции было дано это приказание: нельзя же допускать пьяную и неуместную болтовню на сходе, а сила в том, что по окончании схода, как усматривается из показания семи свидетелей, Протопопов, проходя мимо арестантской, или, как выражаются свидетели, «каютки», и услышав просьбы Слепущенко об освобож­дении, велел его выпустить и кланявшегося в ноги с мольбой о прощении избил до крови кулаками и нога­ми, приказав снова посадить. Слепущенко просидел пять часов, и протокола об его аресте составлено не было. Оправдываясь по поводу последних событий, под­судимый опирается напоказаниянадзирателяАксененко, доктора Арефьева и городового Бороха. C характером объяснений первого мы уже знакомы, да и притом, за­являя на суде, что он не слышал ничего о месте, где ока­жутся у прибегающих к помощи земского начальника прошения и жалобы, Аксененко ссылается на свое по­казание на предварительном следствии, а там он гово­рил, что не всегда был на месте, где происходили объяс­нения подсудимого со сходом. Борох положительно не слышал угрозы сходу, а остальных свидетелей Протопо­пов не почел за нужное об этом расспрашивать. Ho ведь не шепотом же говорил OH CO сходом, и, быть может, отрицательные показания членов схода, стоявших перед подсудимым, сильнее убедили бы нас в том, что угроз не было, чем слова подначального человека, городового Бороха. Остается врач Арефьев, гимназический товарищ Протопопова и друг его по университету, находившийся при подсудимом во время разъездов по службе. Пока­зание его пришло издалека, из Бреста, Гродненской гу­бернии, записано в довольно неопределенных выраже­ниях («дверь была немного приотворена, но я не слы­шал ударов, а слышал, что Протопопов будто толкнул

Скрипку в двери», говорится в нем) и действительно отрицает произнесение подсудимым угроз и разъясне­ний о прошениях, побитие Слепущенко и т. д. Ho по­чтенное чувство дружбы и товарищества может иногда невольно умалять в наших глазах резкость образа дей­ствий друга, особливо когда наше показание против него могло бы положить большую гирю на чашу обви­нения. Тут и сожаление, и боязнь повредить близкому человеку, и разные другие хорошие личные чувства мо­гут заслонять от нас общественную обязанность не за­крывать глаза на деяния неправого. Наконец, может возникать и боязнь упрека в нравственной солидарно­сти с неодобрительными действиями товарища. Доктор Арефьев ездил по волостям с Протопоповым. Для чего? Конечно, не для подачи медицинского пособия, которое могло, пожалуй, оказаться нужным при своеобразном взгляде подсудимого на свои задачи. Из любопытства? Или для практического назидания, имея намерение са­мому пойти по служебным стопам товарища? Ho тогда как же можно было не вразумить друга, не напомнить ему об уважении к человеческому достоинству, не удер­жать чрезмерной энергии, пожирающей новобранца с вредом для него и для окружающих? Как быть просто любознательным наблюдателем всего, что творил Про­топопов с 8 по 27 сентября? Ответ один — этого ничего не творилось. Ho ряд свидетелей говорит, напротив, что творилось. Нужен выбор. Палата, видевшая этих свиде­телей воочию, слышавшая их показания, данные под присягой и под огнем перекрестного допроса, верит им. Приходится и нам им поверить.

За сходом в Золочеве быстро следуют остальные происшествия, принявшие по отношению к подсудимому уголовную окраску. 25 сентября к нему пришел кресть­янин Забийворота с жалобой на сына крестьянина Ми­рона Серого, нанесшего ему побои. Лежащие на земском начальнике обязанности прямо указывают на образ действий, обязательный в этом случае. Его, по-видимо­му, и захотел держаться Протопопов. Он послал Забий­ворота к врачу для освидетельствования следов побоев. Оставалось затем передать дело в волостной суд и на­блюсти за скорым и справедливым решением. Ho 26cen- тября, собравшись ехать в этот день в Мироновку, Про­топопов приказал привести в волостное правление сына Серого, чтобы, как он объясняет, «поговорить с ним от­носительно его вчерашнего поступка». Очевидно, что для этого разговора нужно было дознать, какой именно из сыновей Серого виновен в этом поступке, так как За- бийворота не мог назвать его по имени. Сначала хоте­ли привести Игната, но посланный за ним сторож Олей­ников выяснил, что виновным мог быть не Игнат, а Ми­хаил Серый. От вторичной посылки уже за Михаилом и оттого, что он должен был запереть содержимую им гостиницу — произошло неизбежное промедление. Под­судимый объясняет, что Серый будто бы выразил неже­лание «идти к начальнику», но судебным следствием это ничем не подтверждено, а удостоверено лишь то, что при самом входе Серого в волостное правление Прото­попов спросил его: «Слыхал ли ты о новом законе?» — и начал его бить кулаками по лицу, говоря: «Я вас вы­учу по-своему, чтобы вы знали новые порядки». Обуче­ние продолжалось четверть часа и притом так усердно, что не только лицо Серого было разбито в кровь, кото­рая перепачкала и его одежду, но Протопопов ее по­жалел и собственных рук, разбив себе на них пальцы. Затем, без всякого протокола Серый был посажен в карцер. Побоев Серому не отрицает и сам подсудимый, только в них и сознаваясь. Это сознание было для него, впрочем, неизбежно, ибо вслед затем он уехал на сход в Мироновку, где, по показанию восьми свидетелей, произнес речь о том, что отныне у крестьян не должно быть ни краж, ни неуважения к родителям и старшим, а если это будет продолжаться, то виновных он будет до суда жестоко бить и исколотит так, как сейчас поко­лотил одного богача в Золочеве: «До сих пор рука бо­лит, перчатки снять невозможно!». Таким образом, опьянение ложным взглядом на свою власть совершило свой круг. Начавшееся угрозами «побить морды» 9 сен­тября— 26 сентября оно выражается уже в похвгальбе совершившимся в этом смысле фактом. Наконец, 27 чис­ла подсудимый в Должике на выборе волостных судей, когда предложение его идти в церковь помолиться пе­ред выборцми встречает заявления, что собравшиеся

были накануне в церкви, а крестьянин Старченко гром­ко возражает, что «нонче не праздник», то он с возгла­сом: «Что, что?!» — бросается на него, в толпу, с подня­той палкой. Это приводит толпу в волнение, ему кричат: «За что сунулись драться! Ничего не разъяснили, а ста­ли биться», раздаются крики: «Бьют нас, бьют! Бей

его!» — и начинаются беспорядки, которые, быстро раз­растаясь, продолжаются до 5 октября, требуя призыва военной силы и вызывая строгий судебный приговор.

Подсудимый оправдывается тем, что народ был во­обще восстановлен против власти земских начальников, что ходили слухи о предстоящем будто бы восстанов­лении крепостного права, что Серый пользовался преж­де, по своему влиянию, явной безнаказанностью, кото­рой надо было положить предел. Я готов согласиться, что все это именно было так, что быть может нужно было установить в некоторых из обществ, подведомых Протопопову, большее благочиние и согнуть выю каких- нибудь мироедов под справедливое ярмо закона. Ho этого следовало достигнуть законными мерами и прие­мами. Положение о земских участковых начальниках 12 июля 1889 г. дает для этого средства. Оно вводит земского начальника в близкое соприкосновение со все­ми сторонами сельской жизни, вооружает его судебной и административной властью, дает ему контроль над местными крестьянскими учреждениями. Он может су­дить виновного, он может лишать свободы не исполня­ющего его законные требования, он может «бить его рублем», то есть штрафовать. И твердое, но справедли­вое проявление такой власти, спокойное, неотвратимое и неизбежное в связи с доброжелательным и верным объяснением нового закона крестьянам, без сомнения, сразу рассеяло бы все народные толки о нем и произ­вело доброе действие, заменив тревожные слухи ободри­тельными фактами. Как же поступает Протопопов? «Горячие» речи о необходимости мира и согласия он сопровождает бранью и побоями, постоянно приходит в такое состояние, когда, по его же собственным словам, «рассудок уступает место раздражению», грозит и хва­лится этими действиями перед смущенной и без того толпой, запрещает прибегать к себе за защитой нару­шенных прав и вызывает, наконец, верную оценку своей системы в упреках этой толпы:_«Ничего не разъяснили, а начали биться». Вся известная нам по делу деятель­ность его с 8 по 27 сентября представляет нечто в роде музыкальной фуги, в которой звуки раздражения и пре­зрения к закону все расширяются и крепнут, постоянно повторяя один и тот же начальный и основной мотив: «побить морду». И этими-то средствами думал он вну­шить спокойствие, уважение к старшим и к порядку,, зная, что именно этих-то средств, о которых ходили смутные и злые толки, и боялся тот народ, с которым ему нужно было стать в близкие отношения. Он думал внушить не опасение законной ответственности, а про­сто житейский страх. Ho одним страхом, и только стра­хом, не поддерживается уважение и не создается спо­койствие. Имея возможность рассеять ложные слухи о .«новом законе», Протопопов, безрассудно относясь к своей задаче и грубо-самонадеянно к области своей дея­тельности, так «по-своему учил новым порядкам», что усиливал волнение, и предшествуемый правдивыми, к сожалению, слухами о своих подвигах дал в Должике окончательный толчок возродившимся беспорядкам. Кстати, я должен припомнить, что, по словам подсуди­мого, свидетелям его поведения в Должике нельзя дове­рять, ибо они все были привлеченными к суду за уча­стие в беспорядках. Это неправда. Из восьми свидете­лей, допрошенных по этому поводу, лишь двое — Чайка и Крапка — были в числе привлеченных. Поэтому над­лежит признать, что фактическая сторона обвинения доказана и что с этой точки зрения приговор палаты должен быть утвержден.

Перехожу к юридической сторо>не дела. Протопопов признает неправильным применение к нему 1 части 348 статьи Уложения, говорящей о взятии кого-либо под стражу, хотя и по законным, достойным уважения при­чинам, но без соблюдения установленных на то правил. Палата усмотрела несоблюдение этих правил в отсут­ствии установленных статьей 61 Положения о земских участковых начальниках протоколов об арестовании Слепущенко и Серого. Подсудимый находит, что прото­кол, по 61 статье, не есть постановление, ограждающее личную свободу, ибо он должен быть составляем и при наложении штрафа, а лишь простое письменное изложе­ние приказа начальника об арестовании, для составле­ния которого нет ни формы, ни срока; протокол этрт не относится к заключению под стражу, о котором гово­рится в 348 статье Уложения и в 187 статье Правил о производстве судебных дел у земских начальников, а есть лишь результат наложения дисциплинарного и при­том дискреционного взыскания, которое почитается, согласно 64 статье Положения, окончательным и тот- час же приводится в исполнение, Ho с этими возраже­ниями никак нельзя согласиться; B статье 61 совершен­но точно сказано, что о каждом случае ареста до трех дней или денежного взыскания до 6 рублей должен быть составлен особый протокол, СоДержание под стра­жей по статье 348 Уложения имеет в виду всяко.о рода места заключения, не исключая и волостного правле­ния, как это разъяснено правительствующим сенатом еще в 1871 и 1874 годах по делам Тарабанина и Казин- цева, почему всякое арестование уполномоченным ли­цом ёсть лишение свободы, соответствующее взятию под стражу. Несоставлсние протокола по 61 статье прежде всего нарушает права арестованного. Несомнен­но, что он не может жаловаться в порядке инстанций на наложение взыскания по 61 статье, опровергая действи­тельность оказанного им неисполнения законных требо­ваний земского начальника; но если это требование во­все не было предъявлено или было в явном противоре­чии с законом, не вытекало из прав земского начальни­ка и составляло превышение им власти,, то есть преступ­ное со стороны его действие, то арестованный имеет точно так же несомненное право на точном основании 66, 121, 132, 135 и 136 статьей Положения о земских на­чальниках и статьи 1085 Уст. Уг. Судопр. обратиться к начальству земского начальника — губернатору или гу­бернскому присутствию с жалобой или с просьбой о вознаграждении за вред и убытки. Для выяснения пра­вильности этих жалоб, для проверки при ревизиях за­конности действий земских начальников и должны быть составляемы протоколы по 61 статье. Особой формы их и не нужно. Она ясно указана содержанием статьи 6L

Протокол, очевидно, должен содержать в себе изложе­ние причин заарестования, указания на то, какое имен­но требование не исполнено, и определение срока аре­ста или размера денежного взыскания. Он должен быть составлен немедленно по наложении взыскания, в пер­вую свободную для того минуту. Без такого протокола не останется никакого следа распоряжения, не будет налицо основания для права жалобы на превышение власти, права, которое возникает тотчас по отбытии наказания, не будет и материала для надзора начальст­ва и для ревизии по статьям 66, 101 и 102 Положения, которая может наступить ежечасно. Предоставить зем­скому начальнику составлять такой протокол когда ему вздумается, не указывая для этого срока,— значит под­вергать должностное лицо соблазну составлять такие протоколы лишь при наступлении ревизии, по памяти, которая нередко изменяет людям, имеющим сложные обязанности; значит, с другой стороны, подвергать счи­тающего себя обиженным соблазну прибегать к лжи­вым уверениям, что он бесконтрольно и бесследно был засажен на больший срок или уплатил большую сумму взыскания, чем разрешает закон. Ссылка на 187 статыо Правил о производстве судебных дел не представляется убедительной для подтверждения той мысли, что толь­ко постановление о протоколах по этой статье служит для ограждения прав арестуемого. И эта 187 статья и статья 430 Уст. Уг. Судопр. говорят об арестовании не наказанного, а лишь обвиняемого. Если обвиняемому разрешается жаловаться на неосновательность его аре­стования по статье 422 Правил о производстве судебных дел и статье 491 Уст. Уг. Судопр. и, конечно, на неза­конность этого арестования, то не может же последнее право быть отнято у наказанного. Ha этой почве могли бы в некоторых случаях развиться злоупотребления и со стороны тех, кто подвергает аресту, и со стороны тех, кто фактически осуществляет этот арест. A чтобы оста­вить это право жалобы, закон требует составления про­токола по 61 статье. He убеждает меня и ссылка на то, что наказание по 61 статье есть дисциплинарное взы­скание. Во-первых, это взыскание, только более мягкое и не требующее формального производства, за наруше­ния вовсе не дисциплинарного характера, а в сущности предусмотренное 29 статьей Мирового устава, а, во-вто­рых, и дисциплинарное наказание налагается не бес­следно. Если бы председатель суда арестовал кого-ни­будь из публики на сутки по статье 155 Учр. суд. уст., или обер-прокурор подверг чиновника канцелярии аре­сту на семь дней по 262 и 267 статьям того же Учреж­дения так, просто, на словах, не отдав пиСьменного при­каза с указанием причины и срока арестования, он под­лежал бы, по моему мнению, уголовной ответственности по 1 части 348 статьи Уложения.

Поэтому Протопопов, не составивший после схода в Золочеве протоколов об арестовании Слепущенко и за­тем об арестовании Серого, во всяком случае, нарушшг 348 статью Уложения и притом без всякого к тому пово­да. Я допускаю, что земский начальник, присутствуя во­время выборов на сходе и вынужденный арестовать на­рушителя порядка, может не иметь времени писать про­токол, подобно тому, как председатель, арестуя во вре­мя судебного заседания такого нарушителя, не может прерывать, для писания постановления судебного след­ствия или, в особенности, прений, но затем, освободясь от присутствования, требующего непрерывности, оба они должны оформить свое распоряжение. И подсуди­мый поступил бы более правильно и законно, если бы посвятил хоть частицу того времени, в течение которого он утруждал себя нанесением побоев Серому и Слепу­щенко, на написание приказов об их арестовании. Ему ке следовало бы жаловаться на эту часть приговора. Прокуратура и палата отнеслись к нему мягко, и он под­вергнут слабейшему из всех наказаний по 1 части 348 статьи — строгому замечанию, тогда как он мог быть, по моему мнению, обвиняем прокуратурой, от ко­торой зависит, согласно 1096 статье Уст. Уг. Судопр. и решения сената по делу Алексеева (1880 г. за № 36),— квалификация преступных деяний должностных лиц, по 2 части 348 статьи, подвергающей виновного в аресто­вании кого-либо без всяких достойных уважения при­чин наказанию как за противозаконное лишение свобо­ды— гораздо более строгому, чем замечание. Он ничем не доказал, чтобы им было предъявлено Серому закоа- ное требование, которое Серым не было исполнено, и, следовательно, не доказал, что имел достойные уваже­ния причины для применения к нему 61 статьи Поло­жения о земских начальниках. Я не хочу сказать этим, что по соображениям всех обстоятельств дела к подсу­димому неправильно применена 1 часть статьи 348 Уло­жения, но думаю указать этим, как преувеличены жа­лобы Протопопова на чрезмерную суровость приговора.

Обращаюсь к обвинению в превышении власти. Каза­лось бы, что о нем не может быть и спора. Что такое все судимые деяния Протопопова, во всей своей сово­купности, как не одно сплошное превышениеим вверен­ной ему власти?! Закон не может предусмотреть зара­нее всех разнообразных способов и случаев злоупотреб­ления чиновником своими правами. Это злоупотребле­ние обусловливается местом и временем. По существу своему административная деятельность объемлет такие разнообразные стороны практической жизни, так живо и близко соприкасается со всеми ее сторонами, что за­конодатель никогда не мог бы выполнить удовлетвори­тельно задачу, решив заранее перечислить всевозмож­ные случаи превышения власти в области администра­тивных действий. Потребности и условия жизни быстро растут, видоизменяясь и развиваясь, а закон вырабаты­вается с осторожной оглядкой и вдумчивостью. Он ли­шен возможности заранее отметить все, что может сде­лать орган власти, но он дает ему в ряде своих поста­новлений общие руководящие начала и основные пра­вила деятельности, он вручает ему своего рода компас, который всегда и при всех условиях указывает, где се­вер и как надо направлять свой путь. Поэтому и наше Уложение о наказаниях в общей главе о превышении власти и о противозаконном ее бездействии, перечисляя в статьях 344—350 отдельные, точно обозначенные слу­чаи превышения власти, вовсе не упоминает о таковых же случаях бездействия, а в статьях 338 по 343, опре­делив общие понятия и условия превышения и бездей­ствия власти, назначает за то и другое, смотря по об­стоятельствам и последствиям, различные наказания. Должностное лицо признается, говорит, между прочим, ататья 338 Уложения, превысившим власть, ему вверен­ную, когда, выступив из пределов и круга действий* предписанных ему по званию или должности, учинит что-либо в отмену или вопреки существующих узаконе­ний или предпишет или примет меру, которую мог бы установить лишь новый закон, и т. д. Действуй по зако­ну, а не вопреки ему, говорит эта статья чиновнику, не присваивай себе права, принадлежащего лишь власти законодательной, но если ты находишь нужным сделать какое-нибудь распоряжение, на которое у тебя нет пря­мого уполномочия от твоего высшего начальства, та испроси таковое, а не действуй с самонадеянным само­волием. Это требование с достаточной полнотой указы­вает на образ поведения должностного лица, ставя ос­нованием ему закон или основанное на законе же раз­решение высшего начальства. C достаточной полнотой* потому что неведением закона на основании 62 статьи законов основных и 99 статьи Уложения о наказаниях никто отговариваться не может, что чиновники прино­сят на основании 714 статьи Устава о службе граждан­ской присягу «исправлять свою должность по сущест­вующим Уставам и Учреждениям» и что, наконец, па статье 715 того же Устава «всякий служащий должен поставить себе в непременную обязанность ведать за­коны и Уставы государственные», не простирая, как говорится в статье 717, «своей власти за пределы, пред­назначенные ей законом», который должен быть испол­няем без «обманчивого непостоянства самопроизволь­ных толкований». Вот почему совершенно справедливо составители нашего нового Уложения признают, что превышение власти, предусмотренное 338 и 341 статья­ми настоящего Уложения, соответствует превышению полномочий, присвоением себе власти законодателя.вот почему уголовный кассационный департамент еще в 1870 году в решении по делу Егорова, № 377, высказал* что нарушение основных форм и обрядов, установлен- .ных для деятельности должностного лица, есть превы­шение власти, предусмотренное 338 статьей Уложения. A что, как не ряд действий вопреки закону и с наруше­нием всяких допустимых законом приемов и форм пред­ставляют все меры, которыми знакомил с «новыми по­рядками» крестьян Протопопов? Эти меры выросли как сильные и быстрые побеги из бывшей их зерном мысли, что для водворения того, что подсудимый называл по­рядком, никакой закон не писан, никакая власть не имеет пределов в своем усмотрении. Ho мысль эта лож­ная и опровергается целью издания Положения об уча­стковых земских начальниках. Этот закон вызван, как то выражено в именном высочайшем указе сенату, од­ной из главных причин, затрудняющих правильное раз­витие благосостояния в сельском населении России, со­стоящей в отсутствии близкой к народу твердой прави­тельственной власти, соединяющей попечительство над сельскими обывателями с обязанностями по охранению благочиния, общественного порядка, безопасности и прав частных лиц в сельских местностях. Положение о земских начальниках должно, по мысли закона, «устра­нить этот недостаток и поставить местную власть в по­добающее ей и согласное с пользой государства поло­жение». Поэтому, сам нарушая благочиние, которое он был призван охранять, вызывая в имеющих с собою де­ло людях опасение за свою безопасность, нарушая их права побоями, бранью и угрозами, подсудимый корен­ным образом искажал идею и задачу учреждения, ко­торому он служил, и превышал, действуя вопреки суще­ствующим узаконениям и уставам, свою власть, созда­вая ce6*e не подобающее и не согласное с пользой госу­дарства положение.

Одним из выдающихся проявлений наличности пре­вышения власти в действиях подсудимого является при­казание его не сметь подавать ему прошений и жалоб, сопровождаемое угрозой принимать их «на морде» и «на задней части тела». Оно сделано на сходе при разъяснении собравшимся крестьянам нового закона, сделано лицом, прибывшим как представитель ново- установленной власти, права и обязанности которого темному люду не могут быть в точности известны. По­этому это не пустая и не простая угроза. Это есть пред­варение под угрозой беззаконной расправы о том, что пользование правом жаловаться, искать защиты у вла­сти отныне в участке подсудимого осуществлению не подлежит. Внушение сделано властью определенно и вразумительно — и притом человеком, который доказал уже и которому предстояло тотчас же опять доказать* что он шутить не любит и часто выражение о морде не одна лишь метафора, человеком, который и в апелля­ции своей говорит о произнесении «довольно резких» ре­чей с целью показать, что он не из тех начальников, распоряжения которых могут быть не исполняемы, и который упрекает Серого в том, что тот сразу подает жалобы губернатору, прокурору и в уездный съезд на побои, имеет намерение жаловаться министру и, лишь сознав, что в земском начальнике можно нажить «опас­ного врага», начинает действовать другим путем. По­этому судебная палата совершенно правильно признала это внушение приказанием, составляющим преступле­ние, предусмотренное 1 частью 341 статьи Уложения. Такое приказание было распоряжением, идущим враз­рез с прямыми обязанностями земского начальника.

По статье 54 Положения он обязан принимать сло­весные и письменные просьбы всегда и везде. He говоря уже о прошениях и жалобах, которые подаются ему как судье и случаи подачи которых, так сказать, рассыпаны по всем «правилам о производстве судебных дел у зем­ских начальников», он должен как попечитель о нуждах сельских обывателей принимать жалобы по 26 статье Положения неправильно избранных на должности кре­стьян, по 28 статье — на должностных лиц волостного и сельского управления, по 33 статье — на отказы в наде­лах малолетним и продажу их имущества, по 34 ста­тье— на приговоры сельских обществ об удалении по­рочных членов и непринятии опороченных судом B свою среду и по 38 статье — на действия опекунов малолет­них крестьян. Нужно ли говорить о значении, которое могут иметь эти жалобы и для жалобщика, и для над­зирающей инстанции в лице уездного съезда, и для об­щественного порядка? Достаточно вспомнить, что поста­новления, о которых говорится в 34 статье,^- суть пря­мые последствия 48 и 49 статей Уложения о наказаниях и что ими определяется в значительной мере дальней­шая судьба жалобщика, а обязанность прислушиваться к жалобам на обиду малолетних касается одного из очень больных мест нашего сельского быта. Наконец* по праву надзора за деятельностью волостного суда

земский начальник обязан принимать, по статье 30, жа­лобы на решения этого суда и, по 31,— представлять уездному съезду жалобы на приговоры о телесном на­казании. Последние жалобы при обсуждении закона о земских начальниках были предметом особого рас­суждения, и предложение предоставить право принесе­ния их лишь совершеннолетним было отвергнуто Госу­дарственным Советом ввиду исключительного характе­ра этого наказания, требующего возможной осмотри­тельности, и того, что благодаря влиянию школы уро­вень умственного развития крестьянской молодежи зна­чительно повысился, а с тем вместе развилось в ней и чувство собственного достоинства. Приказание не пода­вать всех этих жалоб, ставя преграду между уездным оъездом и населением, освобождая подсудимого от зна­чительной части обязательного труда, придавая закон­ному праву жаловаться характер личного противодей­ствия желанию земского начальника, было, в сугцности,- отказом в правосудии,а отказ этот, по смыслу 13 статьи Уст. Уг. Судопр., карается по 341—343 статьям Уложе­ния о наказаниях. Поэтому присуждение Протопопова к законной ответственности за превышение власти яв­ляется, по моему мнению, справедливым.

Остается сказать об указаниях на суровость при­говора, выразившуюся в исключении подсудимого из службы. Палата не приняла во внимание объяснений Протопопова о своей молодости... И правильно сдела­ла! По закону земским начальником можно быть с 25 лет, как и мировым судьей, судебным следователем и присяжным заседателем. Этот возраст обеспечивает известный житейский опыт, вдумчивость и выдержку, необходимые для того, чтобы пользоваться властью, проявление которой отражается на судьбе других лю­дей. Протопопов на пять лет — ему было в 1890 году 30 лет — ушел вперед от этого срока. Когда же при­знает он себя зрелым человеком, считая 30-летний воз­раст еще таким, к которому применимо мерило, создан­ное жизнью для молодости, смотрящей на все неопыт­ными, отуманенными легкомысленной радостью суще­ствования глазами? He менее неосновательна и ссылка его на новизну дела и незнание, чем руководиться в

своих действиях. Приступая к новому делу по собствен­ному желанию, он должен был изучить закон, который считал себя призванным исполнять. Закон этот очень невелик. Ha подробнейшее изучение по нему своих прав и обязанностей достаточно одной недели. Да и содержа­ние его в большей части ничего нового не предстазляет для того, кто выдержал экзамен из уголовного и гра­жданского судопроизводства и должен был знать, что такое Мировой устав и Уложение о наказаниях. Харак­терные стороны народного быта тоже должны быть из­вестны подсудимому. Он местный помещик — а следо­вательно, знаком с народом не из книжек. He помеша­ла же новизна дела мировым посредникам первого пріизыва с честью и безупречно исполнить свои обя­занности.

Протопопов ссылается на то, что приговор палаты уничтожает его права над дальнейшую службу. Таким образом пропали годы его университетского учения и преимущества, даваемые степенью кандидата прав! Да, пропали! Это грустно, но заслуженно. Напрасно ищет он в ссылке на свои университетские годы основание для особого снисхождения. Своей деятельностью он до­казал, что они прошли для него бесследно. ^Студент обязан выносить из университета не один багаж систе­матизированных сведений, но и нравственные заветы, которые почерпаются в источнике добра, правды и серьезного знания, называемом наукой; эти заветы и в конце жизни светят студенту и умиляют его при мысли об университете. Наука о праве в своих обширных раз­ветвлениях везде говорит о началах справедливости и уважения к достоинству человека. Поэтому тот, кто че­рез год с небольшим по окончании курса бросил эти за­веты и начала как излишнее и непрактичное бремя, кто вместо благодарной радости о возможности послужить на добро и нравственное просвещение народа со сми­ренным сознанием своей ответственности перед законом вменил спасительные указания этого закона в ничто, напрасно ссылается на свой диплом. Звание кандидата прав обращается в пустой звук по отношению к челове­ку, действия которого обличают в нем кандидата бес­правия. Лишены значения и указания апелляции на тре- тировку имени подсудимого неразборчивым обществен­ным мнением, и советы суду, не прислушиваться к это­му мнению, а просвещать его. Общественное мнение действительно было бы очень неразборчиво, если бы его не смущал образ действий Протопопова и если бы оно находило его заурядным и не стоящим внимания явле­нием. Суду не следует служить органом общественного мнения, которое бывает изменчиво и слагается иногда случайно, под слишком разнородными и неуловимыми влияниями. Ho суд, оставаясь живым организмом, а не мертвым механизмом, не может не отражать в своем приговоре голоса общественной совести, которая выра­жается и в твердом слове закона и в проникающем этот закон духе. И если перед судом есть доказанное обстоятельство, оскорбляющее такую совесть,— суд ис­полняет свою обязанность, произнося слово осуждения без той ложной чувствительности, за которой столь ча­сто скрывается черствое равнодушие к положению по­терпевших.

Подсудимый настаивает перед правительствующим сенатом об отмене приговора палаты во всех частях, кроме одной, и об открытии ему вновь дверей государ­ственной службы. Будучи в настоящем деле прокуро­ром апелляционного суда, то есть представителем об­винительной власти, я выражаю надежду, что прави­тельствующий сенат оставит приговор палаты в силе, а ходатайство подсудимого без последствий. Устав о службе гражданской т. III Свода законов определяет в статье 712: «...общие качества должностного лица и об­щие обязанности, которые должны быть всегда зерка­лом всех его поступков». K ним принадлежит: здравый рассудок, человеколюбие, радение о должности, правый и равный суд всякому состоянию и т. д. Мы видели, как часто гнев затемнял здравый рассудок подсудимого, мы знакомы с характерными способами выражения им сво­его человеколюбия,— мы знаем, как радение о должно­сти обращалось у него в радение о своей власти,— нам известно, как облегчал он обращение к своему правому и равному суду... Он не может без опасения причинения дальнейшего вреда поручаемому ему делу оставаться матросом на корабле государственной службы. Ero сле­дует высадить за борт — и когда он, предавшись част­ной жизни, сольется с массой людей, не имеющих ни­какой власти, он взглянет на последнюю снизу вверх и, вероятно, поймет, как дурно для других и опасно для себя распоряжался он той властью, которая была ему с доверием дана...

**

*

Правительствующий сенат утвердил обвинительный приговор судебной палаты.