ПО ДЕЛУ ОБ АКУШЕРЕ КОЛОСОВЕ И ДВОРЯНИНЕ ЯРОШЕВИЧЕ, ОБВИНЯЕМЫХ B УЧАСТИИ B ПОДДЕЛКЕ АКЦИЙ ТАМБОВСКО- К03Л0ВСК0И ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ, A ПОСЛЕДНИЙ, КРОМЕ ТОГО, B ПРИГОТОВЛЕНИИ K ОТРАВЛЕНИЮ

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Вам предстоит произнести приговор по делу весьма слож­ному и во многих отношениях весьма интересному. Оно ин­тересно по свойству преступления, по обстановке, при ко­торой оно совершено, и по личностям самих подсудимых.

Таково было первоначальное положение дела в половине января. Распределение ролей было следующее: с одной стороны, явился Никитин, который с ужасом заявлял, что он жертва какой-то интриги, ему непонятной, но, по его выражению, «адской», и объяснял, что акции полу­чены от Колосова, о чем была, сделана и надпись на бу­маге, в которую они были завернуты; с другой стороны, был Ярошевич, который ни в чем не сознавался и упорно ото всего отпирался, ведя свою борьбу с замечательным умением и выдержкою.

Ярошевича за то, что он в тайно переданной записке угова­ривал ее дать ложное показание. Она отказываетсяиспол- нить его просьбу, она негодует, прерывает с ним всякие сношения и спешит поделиться своим негодованием с про­курором. Когда это письмо было предъявлено Ярошевичу, оП заявил, что во всем желает сознаться.

і

Подсудимые обвиняются в подделке акций. Подделка акций есть преступление весьма сложное, она не может быть совершена одним лицом, для нее необходимо участие нескольких лиц, необходима взаимная помощь, взаимная поддержка, проверка и контроль. Затем, такое преступле­ние не может совершиться в узких пределах одного места: необходимо развозить, сбывать поддельные бумаги, что*

бы получить от них барыши.

Прежде всего начну с личностей, которые принимали участие в этой подделке. Вы знаете, что в 1867 году в Петербурге разбиралось дело письмоносцев. Это было во­ровство, организованное в широких размерах, к которому было приобщено много лиц, в центре коих стоял Феликс Ярошевич. Это человек бывалый; он, как вы слышали, был управляющим в нескольких имениях, в Петербурге устраивал общество земельного удобрения, занимался раз­ными аферами, был частным ходатаем по делам и, нако­нец, пастырем весьма ловких воров и весьма плохих письмоносцев. Будучи осужден по делу письмоносцев и содержась под стражею, он бежал и очутился за грани­цею. Мы имеем целый ряд его писем и вообще разные указания для характеристики его личности. Письма его, вам прочитанные, указывают на то, что у него весьма наблюдательный, живой и, вместе с тем, тонкий ум. Вме­сте с тем — это человек холодный и черствый, потому что только такой человек способен хладнокровно и язви­тельно подшучивать над будущею судьбою «милого друга» и «больного», которого он собирается отправить

на тот свет, «прописав ему ижицу»; только такой человек может сознательно и систематически втянуть двоих юно­шей, своих сыновей, в опасное и преступное дело.

Он кончил курс в Московском университете, был уезд­ным врачом в Валдае, потом в Крестцах. Врачом он был недолго, так как на него пало обвинение в подлоге и он был приговорен уголовною палатою и просидел четыре года в крестецком остроге, до рассмотрения дела Сенатом, который оставил его «в подозрении». Он, вероятно, не ладил со своими сослуживцами, потому что обвинялся еще и в составлении ложного доноса на валдайского ис­правника, которого он называл делателем фальшивых ассигнаций. Вырвавшись из Крестцов, он приехал в Пе­тербург. Здесь он начинает понемногу заниматься аку­шерством и знакомится с семейством Ярошевичей, скоро делается другом их дома, вытягивает их из грязи... B чем, однако, состояло это вытаскиванье, Колосов не объяснил нам. По-видимому, оно заключалось в том, что он при­общил к своим средствам капитал Ярошевичей и явился руководителем Олеся в его первых шагах на житейском поприще. Он сделался другом Олеся в его первые юно­шеские и даже отроческие годы, когда все впечатления особенно живы и остаются навсегда в душе. Мы знаем, как Колосов воспользовался своим положением и какое развитие дал своему питомцу. Мы здесь слышали весьма характеристическое заявление самого Олеся о том, что впервые он был «представлен» в публичный дом Коло­совым и что он же приурочил его к занятиям по пенсион­ным книжкам и по кассе ссуд, а какое это было занятие — понятно. Достаточно лишь указать на то, что, по показа­нию Колышкина, секретному отделению специально было поручено следить за лицами, выдававшими ссуды под пен­сионные книжки, так что по этому поводу был привлекаем к спросу и Ярсшевич. Очевидно, что такое занятие — за­нятие не чистое, а темное и по своим приемам предосу­дительное. Когда операция по ссудам под пенсионные книжки оказалась мало доходною, была устроена гласная касса ссуд. Это было в 1868 году. Вы помните, господа присяжные заседатели, то время, когда у нас в Петер­бурге особенно много расплодилось подобных гласных и негласных касс. Почти на всех главных улицах, на углах больших домов, как хищные птицы, уселись вывески «Гласная касса ссуд». Как мягко действовали подсудимые в своей гласной кассе ссуд, как брали они вперед по 10 процентов в месяц с процентами на проценты, мы знаем из показания Ярошевича. Правда, Колосов утверж­дает, что это была не ростовщическая контора, а напро­тив — благотворительное учреждение, нечто вроде париж­ского Mont de Piete1, которым он хотел благодетельство­вать бедному люду. Ho так красиво и громко только ему угодно называть свое учреждение, а в деле есть печат­ные объявления об открытии самой обыкновенной «глас­ной кассы ссуд» с капиталом в 5 тыс. руб. Насколько в действительности благодетельствовал Колосов окружаю-- щему ёго бедному люду, можно себе представить. Извест-: ны и его любовь к человечеству, и его щедрость. Неда­ром же он был обвинен в Новгороде в неподании меди­цинской помощи задавленному ребенку. И, конечно, явное указание на его щедрость содержится в том, что он запи­сывает в дневник «на память» о всяком несъеденном лю­бимою девушкою куске, прибавляя: «а деньги заплаче­ны», и подбирает сослуживший и разорванный купон, сравнивая разорвавшую его — с содержанкою. B благо­творительных учреждениях Колосова прошли первые годы юности Ярошевича. Здесь он привык видеть бедность ли­цом к лицу и привык сочувствовать этой бедности по­средством выдачи ссуд за большие проценты. Затем, пос­ле ряда операций по гласной кассе ссуд, совершилась пер­вая поездка Ярошевича, вместе с Колосовым, за границу. Они отправились 2 мая 1868 г., и путешествие их про­должалось месяц, причем они пробыли в Брюсселе, по показанию Ярошевича, двадцать, а по показанию Коло­сова, — пятнадцать дней. Колосов говорил, что он ездил изучать Mont de Piete; до этого он заявлял, что поехал изучать тюрьмы, и, наконец, теперь он объясняет, что ездил вообще поразвлечься. Я полагаю, что ни одно из этих объяснений неудовлетворительно. Первое потому, что такие учреждения существуют и в России, и его соб­ственное Mont de Piete уже действовало более года с успехом, достигая благотворительных для своего учреди­теля результатов. Что касается до посещения тюрем, то я думаю, что человек, который просидел в тюрьме 4 года, едва ли возымеет охоту посещать другие тюрьмы, особен­но такие, в которых ему, вероятно, сидеть не придется. Наконец, относительно «вообще развлечения» вы знаете, что Колосов выезжал за границу первый раз, а известно, как большинство русских людей ездит за границу развле­каться: их путь лежит прежде всего на Париж. Между тем, Колосов отправляется сначала в Брюссель, который в стороне от прямой линии железной дороги на Париж, и живет в этом городе, в этой бледной и скучной копии Парижа, две, три недели. Ярошевич говорит, что Колосов хотел видеться в Брюсселе с его отцом, что B то время между ними завязались первые переговоры о будущем «деле». Хотя Колосов отрицает всякое знакомство с Ф. Ярошевичем, но мы знаем, что они были знакомы, да и можно ли предположить, чтобы, при близости Олеся к Колосову, последний хоть раз не зашел к отцу своего друга, чтобы он не видался и не беседовал с этим хитрым и предприимчивым стариком. C пребывания их в Брюс­селе начинаются первые указания на предприятие поддел­ки акций. B этом отношении у нас пред глазами оговор А. Ярошевича и документы, которые были прочитаны. Ho оговору подсудимых верить, господа присяжные заседа­тели, не всегда следует, потому что это оружие обоюдо­острое, и притом оговор очень часто является под влия­нием различных соображений, совершенно чуждых истине и делу правосудия. Ввиду этого и к настоящему оговору следует относиться очень осторожно. Ho когда, кроме та­кого оговора, вне его, существует ряд обстоятельств, его подтверждающих, тогда можно поверить и ему. Кроме оговора, у нас есть письма участников дела, откровенные, искренние во всем, что касается подделки, так как они не предназначались для постороннего взора, и в конце одного из них есть даже внушительная приписка, что «камин есть лучшее хранилище писем». Это письма

Никитина к Феликсу Ярошевичу и наоборот. B одном из гіисем Ф. Ярошевича, присланном уже после арестования Никитина, между прочим, есть такие выражения: «Вы ду­маете, что Колосов не станет мстить. Нет, он не таковский; он станет мстить, но сначала выберет из предприятия все то, что ему следует на его долю, а затем отомстит. Он не настолько глуп, чтобы этого не сделать, и притом он зол». B одном из писем Никитина говорится: «Вы скажите док­тору (Колосову), что при первом известии 0 ссоре вы, боясь, что нагрянет дядя Том, тотчас же уничтожили «товар». Ho это, мол, ничего. Вы, мол, ступайте в Париж, погуляйте там в Мабилях и пр., а через две недели будет все готово. Главное, что слухи о ссоре вас напугали и то­вар потому был уничтожен. Покажите ему полное дове­рие». Из этого письма ясно, что и Никитин и Ф. Яроше- вич нисколько не сомневались, что Колосов знал о товаре и что судьба товара его интересовала. Иначе какое осно­вание было бы Ярошевичу утверждать Колосову, что при первом известии о ссоре с ним сына он уничтожил акции. Если Колосов был чужд делу акций, то какие опасные последствия могла влечь для Феликса ссора сына с Ко­лосовым? Hy поссорились, поругались, даже подрались,—> что же' из этого? Неприятный скандал — и только. Где же роковая опасность? Рассмотрим объяснения самого Ко­лосова о том, каким образом он узнал о подделке акций. Колосов говорит, что когда он поссорился с Никитиным и Олесем и они, обругав его, чуть не побили и, на при­глашение выкушать чайку, удалились с бранью, тогда он пошел к Никитину, чтобы разъяснить обстоятельства этой ссоры. Тут, по словам Колосова, Никитин объяснил ему, что его наговор на Ярошевича ставит его в опасное положение, что полиция может следить за ним, репута­ция его, Ярошевича, испортится и тогда откроется их предприятие. Какое? Подделка акций. Поэтому Никитин, только что собиравшийся бить Колосова, предложил ему посмотреть эти акции и просил не оставить их своим по­кровительством в этом деле, обещая за это 100 тыс. руб. Разберите это объяснение и вы увидите, что OHO сшито белыми нитками и не заслуживает никакого уважения. Во-первых, кто сообщил об этих акциях? Никитин? Ho наговоры Колосова касались только Олеся. Причем же тут был Никитин и зачем ему было сознаваться вдруг, неожиданно, с первых слов? Ведь Никитин был человек, стоявший вне всяких подозрений, человек привилегиро­ванный по своему ученому положению и застрахованный своим званием ученого библиотекаря ученого учреждения от наговоров Колосова. Никитин, говорит Колосов, боял­ся его как агента тайной полиции, но зачем же он, в та­ком случае, бросается на него, на опасного агента, с пал­кой? Зачем он этому агенту, у которого, быть может, уже зреет донос на Никитина, вдруг, забыв всякую осторож­ность, раскрывает душу и кошелек, показывая на дне его 100 тыс. руб.? Зачем ои, боясь указаний на неблагона­дежность Ярошевича, самоотверженно дает богатый и обильный материал для доноса самого определенного и притом — для доноса на себя? Где тут смысл, где логика, где естественное чувство самосохранения? Вот лучшее до­казательство неправдоподобности объяснений Колосова.

Первый вопрос, который возникает относительно уча­стия Колосова в деле подделки акций, — мог ли он иметь побуждение участвовать в нем, было ли такое опасное предприятие ему удобно и заманчиво? Мы знаем, что он человек без всякой служебной карьеры; крестецкий острог и ложный донос на валдайского исправника многое ему испортили в этом отношении. Ему нужно поправиться. Ho поправиться на служебном поприще едва ли можно, да если бы и занять какое-нибудь место, то — при всяком не­удовольствии начальника — его новгородское прошлое ложилось бы тяжкою гирею на чашу весов служебного до­верия и благоволения. Что же делать? Поправиться в дру­гом отношении, сделаться капиталистом, крупным бир­жевым деятелем, занять в этом отношении видное место в обществе, где, по мнению Колосова, «все воруют», тем более, что, по его взгляду, богатство, само по себе, как бы то ни произошло на свет, должно внушать уважение к человеку. Итак, надо увеличить свои средства и обра­тить их из «средств» в «капитал». Притом известно, ка­кими операциями он занимался в последнее время: рос­товщическими ссудами, игрою на бирже и т. д. Это такая деятельность, которая не может не развивать алчности к деньгам и постоянно возрастающего желания приобрести побольше. Ho игра на бирже бывает рискованна, а опе­рации со ссудами слишком мелки; уж если рисковать,так на приобретение средств в широких размерах и сразу. Ко­нечно, такое приобретение мог бы дать обширный спуск по номинальной или биржевой цене дешево стоящих в подделке бумаг. Надо только найти подходящих людей. B этом отношении интересно посмотреть, кем был окру­жен Колосов за границею. Около него находится Олесь, юноша решительный, но еще живущий чужим опытом, бес­конечно преданный, верующий в Колосова, «как в бога»* и находящийся в полном его распоряжении. Потом суще­ствует за границей такой человек, который предприимчив, деятелен, энергичен, но тоскует без работы, находится совсем без практического, приносящего видимые плоды, дела, это — Феликс. Такая личная обстановка чрезвычай­но удобна для подделки фальшивых бумаг. Можно вос­пользоваться этими лицами, их двусмысленным положе­нием и родственною связью: одного можно сделать руко­водителем заграничной фабрики, а другого лицом, по­средствующим между фабрикою и Россиею. Оба они в руках: старик у него в подчинении потому, что Колосов дает ему работу, что семья далеко и судьба ее всегда в руках Колосова; юноша еще в большем подчинении: он молод и доверчив, любит Колосова, воспитался в его школе и верит в него, как в бога. Притом Колосов име­нует себя агентом тайной полиции и этим всегда может пугать своих помощников, да и все их состояние доверчи­во отдано в его руки, помещено в его операции. Подобные соображения, которые вытекают из их взаимной житей­ской обстановки, могли навести Колосова на мысль за? няться подделкою акций. Феликс Ярошевич будет дей­ствовать в Брюсселе — работать, Олесь будет провозить, будет рисковать, а Колосов будет направлять их деятель­ность и получать хороший барыш. Поэтому мне думается, что обстановка этих лиц, письма Ярошевича и Никитина, неправдоподобность объяснений самого Колосова о том, каким образом сознались ему эти лица, — все это указы­вает на то, что оговор А. Ярошевича имеет в себе много правдоподобного. Если мы проверим показание Яроше­вича и действия Колосова по документам, то найдем, кроме того, что оговор подтверждается целым рядом письмен­ных данных, которые идут параллельно с действиями Ко? лосова.

Зачем же в действительности Колосов ездил в Брюс­сель? Эта поездка, по моему мнению, объясняется тем, что, он хотя и был несколько знаком с Феликсом, но, вви­ду предположенного дела, ему,, конечно, нужно было изу­чить поближе, что это за личность, присмотреться к нему, убедиться, можно ли ему доверить сложное дело и спо­собен ли он во всех отношениях выполнить задуманное предприятие. Вот почему Колосов так долго оставался в Брюсселе. Когда Колосов и Ярошевич вернулись в июне в Петербург, у них еще существовали операции с кассою ссуд. По приезде они принимают меры, чтобы ликвидиро­вать это дело, которое и было окончательно прекращено в 1870 году. Нужно было развязать себе руки для буду­щего и осмотреться вокруг. Мы знаем, что в это время они ездили к господину Дедевкину, маленькому помещику Новгородской губернии, который вчера не мог нам удов­летворительно объяснить, зачем именно являлись к нему эти «петербургские» господа. B первый раз они приезжали будто бы потому, что услыхали о смерти господина Де- девкина, а во второй раз явились без всякого повода, «по пути» проездом из г. Москвы в Крестцы, хотя Крестцы на сотню верст отстоят от прямой дороги в Петербург. Ho известно, что они в это время в Москве вовсе не были. Господин Дедевкин не мог даже запомнить, в какое вре­мя дня они были, ночевали ли, кормили ли лошадей и т. д. Очевидно, что для самого господина Дедевкина это посе­щение представляется загадочным и странным. Ярошевич объяснил нам, что в имении Дедевкина они рассчитыва­ли хранить акции. Присмотревшись вчера на допросе к хозяину имения, я полагаю, что Колосов весьма основа­тельно нашел, что такое хранение едва ли будет удобно: не такого склада нужен для этого человек. Тогда-то яви­лась необходимость найти другое лицо, на ум и ловкость которого можно рассчитывать и которому можно, с об­легченною душою, передать бремя хранения акций. Тогда- то на горизонте дела стал обрисовываться образ сдержан­ного и умного Никитина. Одновременно с этим приготов­лялась вторая поездка Ярошевича за границу. Она состоялась 3 июля 1870 г., а 18 мая мы встречаемся с пер­вым документом, имеющим непосредственное отношение к обвинению. Именно 18 мая, чрез международный банк и контору Брюгмана сделан перевод на имя Феликса Си- вича (Ярошевича) 500 руб. Этому переводу соответствует под 18 мая, в книжке чеков Колосова, чек с оторванною нижнею частью на 500 руб. Олесь объясняет, что эти деньги были отправлены отцу по его требованию на перво­начальное обзаведение. Это правдоподобнее слов Коло­сова, что деньги даны Олесю из его1 собственных средств.

Деньги посланы Феликсу в Брюссель. Если бы это были деньги Олеся, то зачем ему препровождать их, возясь с конторами, когда он сам чрез несколько дней едет за гра­ницу к отцу? Поэтому чек в 500 руб. и выдача этой сум­мы Брюгманом Сивичу связывают Колосова с Феликсом довольно прочно. Олесь вернулся в начале июля, а под 21 июля в книжке чеков Колосова значится 2146 руб. Ананьеву и в деле есть счет Ананьева Колосову, что он продал ему 21 июля 300 двадцатифранковых золотых мо­нет за 2146 руб. B тот же день почтамт отправил Сивичу 300 таких монет. B книжке Ярошевича записано: «Отцу на открытие 6 тыс. франков — всего 2146 руб. — следует получить с Колосова половину— 1073 руб.» — и потом замечено: «24 ноября получено». Соответственно этому, по книге чеков Колосова номера 29 и 30 от 24 ноября, на сумму 1350 руб., выданы чеки «на покупки». Очевидно, что золото было куцлено Колосовым на средства Яроше­вича, бывшие на текущем счету Колосова, и при оконча­тельном расчете он внес за эту «покупку» причитающую­ся половину, вместе с другими мелочными выдачами, сле­довавшими по расчету Ярошевичу к 24 ноября. Таким образом, Феликс Сивич получил от сына и от Колосова сообща 6 тыс. франков в конце июля 1870 года. Олесь говорит, что отец его требовал эти деньги на открытие типографии. Единственное объяснение, которое может дать Колосов, это то, что он покупал эти деньги по пору­чению Олеся. Он старается постоянно выставить Олеся как своего приказчика, как человека, находящегося у него в услужении. B письме к матери его он говорит: «Ваш сын позволил себе не явиться, когда я приказал, и осме­ливается говорить со мной неуважительно». Mor ли, од­нако, такой подчиненный, «вытащенный из грязи», по­ручать Колосову исполнять для себя TO или другое, хо­дить по меняльным лавкам и т. п.? Это, с точки зрения самого Колосова, — немыслимо. Следовательно, деньги были куплены Колосовым потому, что в отсылке их он сам деятельно и сознательно участвовал. Эта посылка де­нег Феликсу соответствует, по словам Олеся, начатию действий типографии. Действительно, из бельгийского производства мы знаем, что типография открылась в сен­тябре 1870 года, а 19 ноября того же года мы имеем опять чек Колосова в 1000 руб. с отметкою в книге те­кущего счета «19 ноября, f000 руб. F.». B тот же день

Сивичу от Ярошевича, чрез банкира Брюгмана, переве­дено 1000 руб. Колосов говорит, что не помнит, KTO этот F., но потом он указывает на какого-то Фелинского, часто бывавшего у Скотницкой, прабабки Олеся. Ho Коссиль- да Ярошевич и Стронская никогда не слыхали ни о ка­ком Фелинском, да притом Скотницкая умерла в 1869 го­ду, а чек выдан в конце 1870 года, старика же Яроше­вича зовут, как нам известно, Феликс. Я считаю этого Фелинского личностью вымышленною, так же, как вы­мышлено Колосовым деятельное и энергическое участие в банковых операциях не знающей по-русски Коссильды и неграмотной «ясновидящей» Стронской, глубокую не­развитость которой вы, господа присяжные, конечно, уже оценили, посмотрев на нее здесь, на суде.

Таким образом, после второй поездки Олесязаграницу в июне 1870 года между Колосовым и Феликсом существо­вали несомненные денежные сношения, совпадавшие с от­крытием типографии. Зачем же была предпринята эта по­ездка? Я объясняю ее себе тем, что Феликсу для работ нужен был верный и близкий помощник. Таким явился младший брат Олеся, Болеслав, работавший потом у отца и осужденный вместе с ним бельгийскими присяжными. Ho нужны были отцу и образцы для работ. Вэтовремявесною 1870 года, временные свидетельства Тамбовско-Козловской железной дороги были заменены акциями. Посылать такую акцию по почте неудобно и подозрительно. Вот зачем нуж­но было поехать Олесю за границу, увозя с собою и брата Болеслава и подлинную акцию Тамбовско-Козловской до­роги, которая так хорошо была потом воспроизведена его братом. Нет сомнения, что после получения 6 тыс. франков и открытия типографии деятельность Феликса и Болеслава увеличилась; оба они, отец и сын, были поглощены рабо­той. Тогда-то явилась необходимость, чтобы кто-нибудь близкий заведовал их домом и хозяйством, давая им воз­можность всецело отдаваться работе. Феликс потребовал помощницу, которая и явилась к нему в лице Кошанской, которая давно была близка с семейством Ярошевичей, бу­дучи притом их дальнею родственницей. Она отправилась в декабре 1870 года за границу, зная куда и по какой при­чине ее вызывают. Приговор брюссельского суда, осудив­ший и Кошанскую, указывает на это. Ha чей счет поехала Кошанская? B записной книжке Олеся есть подробный счет этой поездки, которая стоила 200 франков или 91 талер. Под этим расчетом содержится указание, что расход произведен в общий счет с Колосовым. Если можно, хотя и безуспешно, пытаться объяснить, что Колосов посылал деньги за границу Ф. Ярошевичу по просьбе сына, то как объяснить, что он послал на свой счет Кошанскую? Ему не было никакого дела, по его словам, до Ф. Ярошевича и он даже не знал его. А в то же время он участвует в общих расходах на такой важный предмет, как отправка хозяйки для человека, который, должно быть, всецело пре­дан серьезной работе и которому поэтому нужно иметь около себя верного и преданного человека и быть свобод­ным от мелочных забот своего житья-бытья. Потом, в на­чале 1871 года состоялась вторая поездка А. Ярошевича вместе с Колосовым за границу. Эта поездка, очевидно, находится в связи с ролью, которую начало играть в этом доме семейство Никитина. Колосов признал неудобным иметь склад в имении Дедевкина; значит нужно было най­ти другое лицо в качестве хранителя. Конечно, нужно было искать его в близко окружающих семью Ярошевича и Ко­лосова людях. Кто же был одинаково близок и к нему, и к Ярошевичам, с кем он чаще мог встречаться, кто мог принимать к сердцу их общие, неразрывные интересы? Колосов стал приглядываться к Никитину. Ho прежде чем принять его в участники, нужно узнать поближе и по­глубже, что он за человек. Для этого необходимо потеснее познакомиться с кем-нибудь из самых близких к нему лю­дей. И вот является приглашение госпоже Никитиной ехать за границу, а так как ей одной ехать неловко, то приглашается сопутствовать Ольга Иванова. Едва ли нуж­но припоминать из судебного следствия те данные, кото­рые указывают, что Никитина ехала на счет Колосова, а за Ольгу Иванову он взыскал потом с отуманенного лю­бовью Олеся 750 руб. Он сам этого прямо не отрицает. Относительно цели этой поездки Колосов, по своему обык­новению, дает несколько различных объяснений. Цель ее была — поправление здоровья, прогулка с «развлечением» и, наконец, исполнение поручения «проследить русскую эмиграцию». Относительно поправления здоровья надо за­метить, что трехмесячным скаканьем из города в город по железным дорогам здоровья не поправляют, а скорее рас­страивают. Относительно развлечений, как мы слышали здесь, главнейшие воспоминания Колосова сводятся к рас­ходам на обеды в «скверненьком трактирчике» и т. п.

Очевидно, что главную роль в его объяснениях играет по­ручение «проследить эмиграцию». Колосов старался и до сих пор старается придать себе характер лица, которому была поручена важная политическая миссия. Когда ему задавались вопросы о том, сам ли он предложил свои ус­луги или его просили, он отвечал уклончиво и неопреде­ленно, говоря: «Я пришел, объявил, что еду за границу, мне поручили и т. д.». Господа присяжные, вы уже доста­точно знакомы с личностью Колосова, и она, вероятно, на- гравировалась в вашей памяти навсегда. Я не буду под­робно очерчивать ее пред вами; вы уже третий день, шаг за шагом, изучаете этого человека и вы, вероятно, согласи­тесь со мною, что он обладает большою практическою опытностью и некоторым житейским тактом, что в нем есть способность действовать по определенной системе, есть и находчивость. Ho, господа, ловкость и сметливость еще не делают человека умелым и умным; мелкая хитрость и обыденный опыт составляют, по словам поэта, «ум глуп­цов». B Колосове нет того необходимого умственного раз­вития, только обладая которым и можно бы состязаться с лицами, деятельность которых он хотел проследить и ра­зоблачить. Вы слышали его отчет о том, как он смотрит на русских политических деятелей за границею. Он разделяет их на две категории: на людей неблагонадежных, или, как он любит выражаться, «шатких», и на мошенников. Bce что совершают первые — суть политические преступления, а все что совершают вторые —«социальные». Я полагаю, что такая характеристика нашей эмиграции и вообще за­граничных революционеров слишком поверхностна. Среди них, без сомнения, есть люди, обладающие, несмотря на свои крайние взгляды, умом и развитием и умеющие влиять на окружающих. Вспомните, кого он хотел, между прочим, «исследовать»? Маркса. Вероятно, некоторым из вас известно, что Маркс есть один из главных руководите­лей, один из самых видных вождей международного рево­люционного союза, известного под именем «Интернацио- нали», что он стоит во главе людей, которые стремятся к тому, чтобы радикально и самыми крайними средствами пересоздать не только государственный, но и обществен­ный быт. Человек, который умел поставить себя во главе такого союза, — очевидно, человек, умеющий распознавать людей и, играя мыслями и страстями, влиять на других, человек образованный, с огромною волею и энергиею, который недаром занимает властительное положение в среде «шатких» людей. Этого-то человека отправился про­слеживать... Колосов! Какие средства у него были для этого? Был ли он знаком с сочинениями Маркса, с его книгою о капитале? Знал ли языки? Нет. Скажут: у него были дамы. Ho они знали только, и то, вероятно, с грехом по­полам, на институтский лад, французский язык. Вообще, знаком ли он с современным положением революционной пропаганды? Нет. Он даже не умеет отличить мошенников от политических агитаторов, а преступления против чужой собственности считает «социальными». Ero уменье обхо­диться с людьми? Ho мы слышали от свидетелей, что его уменье состояло, главным образом, в том, что при малей­шем проявлении самостоятельности он грозил, без всякого на то права, «петропавловскою крепостью». Ho такая угро­за применима к женщинам, вроде его спутниц, да к не­знающим жизни отрокам и всего менее могла действовать на лиц, живущих в государствах, не выдающих политиче­ских преступников. Bo всем его путешествии мы не встре­чаем, по части знакомства с политическими агитаторами, ничего, кроме кое-каких ссылок на Серебряникова и более или менее продолжительного знакомства с Шевелевым, ко­торого он сам считает более социальным, чем политиче­ским преступником. И в Петербург-то он возвращался, везя, по его словам, в портфеле «коммуну, которая хуже Парижской» и «план бегства из Сибири» — два документа, весьма сомнительного, даже по своему названию, проис­хождения. По всему этому я полагаю, что подделыватель акций напрасно присваивает себе какое-либо политическое поручение. Оно ему не по плечу. Я не думаю, чтобы такого человека, как Колосов, могло отправить какое-либо ведом­ство за границу с каким-либо поручением уже по тому од­ному, что всякий неумелый и не по разуму усердный агент своими промахами усиливает враждебную сторону, рас­крывая перед нею всю свою игру и те сведения, которыми его, по необходимости, пришлось снабдить. C этой точки зрения, Колосов являлся бы деятелем бесполезным и даже вредным для дела, которому брался служить. Тем не менее, он был, по его словам, таким деятелем, он писал письма в Петербург, заявлял о своей деятельности за гра­ницею и даже обещал привезти и Нечаева *. Как же это объяснить? Полагаю, что объяснение просто. Хотя Коло­сов и обвиняется в том, что он «социальный» деятель, но он не имел никакого социального положения, а в каждом человеке более или менее гнездится честолюбие, и Коло­сову, без сомнения, хотелось вновь приобрести доверие, снова показаться полезным, по его мнению, человеком. Он желал «славы» — он сам это сказал вчера, тем более, что, по его недостойным предположениям, такая слава помогла бы ему освободиться от высказанного Сенатом «подозре­ния» по делу о подлоге завещания. Он желал явиться охра­нителем русского царства от шатких и преступных людей. Роль очень заманчивая и казавшаяся ему особенно выгод­ною. И вот, едучи за границу по собственным своим де­лам, он должен был поставить вопрос так: ему необхо­димо и во всяком случае полезно играть роль, которая оградила бы его от подозрений в действительной ero дея­тельности; ему следует воспользоваться этою поездкою и для того, чтобы заручиться воображаемым покровитель­ством и заступничеством по поводу своих будущих заслуг. C этой целью он является к начальствующим лицам, име­на которых он, по его словам, позабыл, с предложением своих услуг. Можно себе представить положение этих лиц относительно Колосова. Деятельность, на которую предла­гал себя Колосов, тяжелая; она требует навыка, такта, большой ловкости, особого склада ума и особых душевных свойств. Найти людей, совмещающих в себе все условия, необходимые для такой деятельности, довольно трудно, тем более, что подобная деятельность не всегда сопряжена и с личною безопасностью. Вспомните, господа, лукавый совет Феликса — послать «больного» в Лондон, «к друзь­ям», которые примут его «с распростертыми объятиями, зная о его дружбе с дядеюТомом».Новотявляетсячело- век, который охотно и с особым удовольствием принимает на себя такую деятельность, который лезет, клянется, про­сит, навязывается с своими услугами. Что же тут делать? Во-первых, от него нужно отвязаться, а во-вторых, почему же и не воспользоваться его предложением? Это волонтер весьма неожиданный, он ни к чему не обязывает, а при своей бескорыстной деятельности может быть, пожалуй, и полезен — ему дозволяется корреспондировать. И вот на­чинается ряд его писем, остающихся без ответа. Ho, кор­респондируя и, конечно, играя, в глазах получателей пи­сем роль вольнопрактикующего доносчика, он старается вместе с тем сделать факт своей односторонней корреспон­денции известным своим спутницам и придать себе особую

важность. Такая роль находилась в тесной связи с его предприятием. Очевидно, зачем он все это делал. Человек, который за границею играл роль спасителя отечества, ко­торый Феликсу и другим своим сообщникам мог всегда пригрозить своими сношениями с Петербургом, а в случае каких-нибудь недоразумений сказать: вы знаете, какая

у меня миссия; если мне поручено уже Нечаева привезти в С.-Петербург, то переправить в надлежащие руки подложные акции мне ничего не будет стоить; я стою вне подозрений, потому что сам всех подозреваю, я не боюсь доносов, потому что таковые исходят OT меня. Как он исполнял свою миссию, — говорить много нечего.

B Лондоне, этом международном очаге крайнего поли­тического движения, он пробыл всего дней пять; он, оче­видно, не имел даже никакого понятия о том, как распре­деляется эмиграция за границей. Он даже в Вене, столице строго монархической Австрии, с особым вниманием искал политических эмигрантов. B Вене он старается приурочить Ольгу Иванову к своей деятельности и предлагает ей со­действовать ему в выслеживании эмиграции и в завлече­нии Нечаева — за бриллиантовые серьги... Иванова согла­силась и, следовательно, уверовала в его миссию. Также, конечно, уверовала в нее и Никитина, которая тоже согла­силась выслеживать «шатких людей». C подспорьем этих двух женщин Колосов явился в ореоле политического агента самой чистой воды. Он мог обещать, руководить, а при случае — и это главное — грозить, а вдали ему мог­ла улыбаться какая-нибудь случайная удача относительно эмигрантов... Относительно пребывания Колосова в Брюс­селе А. Ярошевич показал, что в эту поездку в Брюссель Колосов видел первые образцы акций, а по ним мог судить о достоинстве подделки. Действительно, BO время этой поездки он провел около 10 дней в Брюсселе. Что он де­лал? Он говорит, что все время был с дамами. Ho Ольга Иванова и Никитина говорят, что он почти ни одного дня не обедал вместе с ними, а куда-то постоянно отлучался и говорил, что ходит к Ярошевичу или к князю Орлову, русскому посланнику в Бельгии. Ho нет сомнения, что к обязанностям наших дипломатических представителей за границею не относятся сношения с личностями, подобно Колосову принявшими на себя по личной охоте задачу «прослеживать эмиграцию» и не имеющими никакого ce- кретного поручения официального характера. Если и до­пустить, что он мог быть у князя Орлова, то разве только один раз, чтобы заявить ему о своем желании следить за эмигрантами и при этом, конечно, узнать, что посольству до него нет никакого дела. Итак, стало быть, Колосов бы­вал у Ярошевича, где он и обедал. Он сам соглашается, что раз «взял кусок» со стола, за которым сидели: Олесь, какой-то старик, которого он называл своим отцом, кин- жалист Онтаржевский, вешатель Маевский и другие. Спут- ницам своим, как они показывали, он говорил, что между ним и Ярошевичем при этом произошла ссора. Вы знаете, по какому поводу она возникла. Ф. Ярошевич требовал половину или V3 из барышей, а Колосов предлагал только 10%. Об этой ссоре показала дажеНикитина,котораяво- обще была сдержана в своих словах. Предложение со сто­роны Колосова этих 10% объясняется тем, что в расчет­ные книжки А. Ярошевича с Колосовым у них постоянно вносилось 10% отцу с барышей по разным предприятиям, по кассе ссуд и т. п. Выдав деньги Колосову для общих оборотов, А. Ярошевич выговорил 10% в пользу своего отца. Колосову, очевидно, хотелось оставить этот обычай и в деле сбыта подделанных акций. Ho Ф. Ярошевич — человек опытный; он хорошо знал цену своего труда и значение своего риска и не согласился на такое сравни­тельно ничтожное вознаграждение, и между ними произо­шла в Брюсселе ссора.

15 апреля Колосов с дамами уезжает из Брюсселя в Петербург, а Олесь остается в Брюсселе. Он говорит, что Колосов запрещал ему возвращаться в Петербург. Коло­сов старался показать, что все это время Олесь был его приказчиком, так как дела по кассе продолжались. Олесь жил в Брюсселе до половины мая, потом приехал в Пе­тербург, а в июне опять уехал за границу, где и пробыл до октября. Известно также, что Колосов посылал ему в это время деньги: есть чеки, написанные на имя Яроше­вича, и переводы денег на его же имя за границу. Колосов может сказать, что послал эти деньги из общих прибылей по кассе. Ho за что же? Разве за то, что Олесь, ответ­ственный и подчиненный приказчик, ничего не делает в это время. Таким образом, вопрос должен быть поста­влен так: или Колосов действительно не позволял Яро- шевичу возвращаться, или же почему-то допускал, чтобы этот приказчик, «осмеливающийся не. явиться, когда ему приказано, и позволяющий себе неуважительно с ним го­ворить», позволял себе жить за границею полгода, ничего не делая и, притом, не кончив счетов по кассе? Если мы проверим чеки, то окажется следующее: Колосов вместе с дамами приезжает после 15 апреля в Петербург, а 26 ап­реля является чек на имя Сивича, т. e. Феликса Яроше­вича, — в 1 тыс. руб., записанный в книжке чеков Колосова. Осенью, 16 сентября, мы имеем другой перевод чрез Брюг- мана в 1 тыс. франков на имя Феликса Сивича в Брюс­селе. Наконец, последний чек относится к 27 сентября в 500 руб. на имя Сивича. Куда же посылались эти деньги, кому и на что? Колосов не может сказать, что они посы­лались по просьбе Олеся его отцу, потому что сам Олесь был в то время за границей и получал бы свои деньги прямо на свое имя. Поэтому нужно принять объяснение А. Ярошевича, что эти суммы переводились для дела по типографии. Мы знаем из его показания, что акции были готовы весною 1871 года и Колосов одобрил их. И дей­ствительно, их нельзя было не одобрить, потому что, как вы слышали, даже один из директоров Тамбовско-Козлов- ской железной дороги, полковник Жеванов, находил, что их очень трудно отличить от настоящих. Акции нужно было доставить. Я полагаю, что Колосов не провозил ак­ций, найденных впоследствии у Никитина, с собою; да этого и не нужно было. Я уже говорил, что распределение ролей было таково, что весь личный риск должен был вы­падать на долю Олеся. Колосов мог взять одну акцию, чтобы показать ее здесь кому-нибудь из людей, в этом деле опытных. Когда она будет признана удовлетворитель­ною, тогда можно послать деньги на дальнейшее напеча­тание (чек 26 апреля) и разрешить А. Ярошевичу при­быть с готовыми акциями в Петербург. Мы знаем, как А. Ярошевич перебрался за границу. Он и в этот раз, не имея паспорта, прошел чрез имение Госцимской, которое расположено на границе Пруссии и России и в котором есть пруд, находящийся на самой границе, так что там весьма удобный путь миновать таможню и пограничную стражу. Колосов сам говорил вам, что Олесь занимался, при их отъезде за границу, «шатким делом», отправляясь за границу «прямым путем». Наконец, в деле есть письмо от самой госпожи Госцимской Олесю весьма таинственного содержания; в нем говорится о каком-то подарке вЗООруб., который поровну следует как ей, так и сыну ее Влади­славу. Итак, указание на подарок в 300 руб. госпоже Гос^ цимской со стороны Олеся, несмотря на то, что она в ссоре с его отцом, и возможность перехода через границу в ее имении без паспорта, неоднократно осуществляемая Оле­сем, которого, конечно, не могла бы выдать родная тетка полиции, дают полное основание предполагать, что, пере­ходя в мае границу без паспорта, он перешел ее с акциями. Я не могу поэтому верить рассказам о зеленом портфеле Колосова и придавать серьезное значение улики против него в провозе акций, «го бледности и тому, что имел в руках какой-то портфель. Акции провез или, вернее, про­нес Ярошёвич в конце мая.

Потом является вопрос: куда девать их, где хранить? Судя по заявлениям Колосова, он хочет доказать, что про­воз и хранение акций был личным делом Феликса и Александра Ярошевичей. Ho между отцом и сыном ле­жала целая пропасть лет и опытности: Ф. Ярошевич че­ловек энергический, опытный, бывалый; сын его, Алек­сандр, человек пассивный, который только под влиянием сильной страсти или увлечения дерзает на самостоятель­ный поступок. Mor ли решиться отец облагодетельствовать «могущественную» Россию своими акциями при содей­ствии своего сына, еще юноши, мальчика без определен­ного положения? Конечно, нет. Ф. Ярошевич должен был обратиться к лицу более опытному, более в летах и стоя­щему притом близко к его семье. Кто же это лицо, как не Колосов? Он руководил уже несколько лет Олесем, OH знаком с разными Ананьевыми, с денежными оборотами и с биржею, где, если бы туда пришел «уволенный гимна­зист III класса» и предложил купить акции на большую сумму, его сейчас заметили бы, заподозрили, задержали... Ho, с своей стороны, Колосов был осторожен. Чтобы свя­зать себя с этим делом, ему необходимо было распреде­лить роли наиболее для себя выгодно: один будет изгото­влять, другой переносить, третий хранить, а четвертый распространять. Таким образом, занятия каждого будут совершенно отдельны. Bce будут связаны между собою, и каждый, в случае беды, может ответствовать только сам за себя. Тот, кто продаст поддельные акции, зная о том, что они поддельные, но не умея указать продавцов (мало ли их?)* будет судим только за мошенничество и, т. д. Я говорил уже, что Колосов остановился на Никитине как на хранителе. Никитина, по весьма понятному чувству, говорила здесь, что она не рассказывала за границею о муже Колосову. Ho вы слышали от Колосова, что он знает та­кие вещи о Никитине, которые он мог узнать не иначе, как только от человека самого ему близкого. Наконец, из письма самого Никитина, которое было взято при обыске, видно, что если бы он узнал об откровенной исповеди своей жены Колосову, TO К. и Я. (т. e. Колосов и Яро­шевич) никогда уже не узнали бы о его существовании. Очевидно, что госпожа Никитина рассказала Колосову о всех подробностях своей семейной жизни. Она могла также при этом рассказать, что муж, будучи библиотека­рем Медико-хирургической академии, ведет жизнь очень скромную, человек очень сдержанный, знающий себе цену, умеющий сообразовать свои поступки с окружающею его обстановкою, и вмесге с тем человек, который не прочь нажиться сразу и крупно, но, однако, осторожно. Такой именно человек и нужен был Колосову. Как они сошлись и на чем — это неизвестно. Ho выбор был сделан и выбор хороший, потому что избранный отдался делу серьезно и понимая его возможные последствия. Я могу это утвер­ждать, потому что недаром Никитин, самый развитой из участников этого дела, в письме своем говорит, обозрев поле предстоящей битвы с правосудием: «Я не могу жить, я умру, я должен умереть. Я не могу быть оправдан». Он понимает, что зашел так далеко, что ему выхода нет. Те­перь посмотрите на обстановку Никитина. Он библиоте­карь Медико-хирургической академии. Он целый день сидит в библиотеке среди ученых книг и фолиантов, погру­женный в созерцание каталога. Кто заподозрит его в хра­нении акций, его, этого тихого, обязательного, ученого и скромного человека, украшенного орденом (что, с точки зрения Колосова, должно было внушать к нему особое до­верие) доктора. Станет ли он заниматься сбытом фальши­вых акций? Это вовсе не его дело. Сверх того и его офи­циальное положение внушает полное к нему доверие; оно гарантирует его от подозрений; потом он сам имеет до 20 тыс. руб. капитала, получает хорошее жалованье, казен­ную квартиру. Станет ли он рисковать, пойдет ли он на преступное дело? A библиотека такое славное место для хранения! B ее 18 тыс. томов многое можно спрятать... Привезенные Ярошевичем акции были представлены Ко­лосову, а потом оказались в квартире Никитина. Как они туда попали? Мы знаем, что акции не были у Никитина до отъезда его жены в Москву. Она уехала в июне, а по возвращении ее в сентябре акции уже находились в ее ко­моде. Следовательно, они были переданы в период от июня до сентября. Есть основание предположить, что они переданы в половине августа. Ha это есть некоторые ука­зания в списке Колосова. Конечно, можно предположить, что они могли попасть к Никитину и раньше, но, во вся­ком случае, несомненно то, что они были принесены ему Колосовым. Об этом говорят все свидетели, близкие к Ни­китину в библиотеке, и сам Никитин нисколько не скры­вал, что получил акции от Колосова. B этом был его пря­мой и дальновидный расчет. Хранить акции в тайне не­удобно; семейные могут узнать, пойдут разговоры. Оно даже и небезопасно. Лучше с самого начала не скрывать от близких получения акций, рассказывая, что Колосов принес акции в залог, взял под них деньги; можно даже сделать подпись произвольную, вымышленную, что ак­ции приняты в залог от Колосова тогда-то. Потом, если что, несмотря на изящную и прекрасную подделку, от­кроется, то всегда можно воскликнуть: «Боже мой, какое несчастие! Бедный Василий Петрович был нагло обманут кем-нибудь из «шатких людей»: ему, под видом настоя­щих акций, продали поддельные, и он их отдал в залогІ Ну, да мы свои люди, сочтемся безобидно, а правитель­ство, вероятно, раскроет обманщиков» и т. д. Для этого надо говорить жене: «Смотри, не отдавай Колосову ак­ций: за них отданы деньги», нужно позвать помощника библиотекаря Браша и сказать ему, похлопывая по акциям: «Вот, батюшка, капитал-то, 12 тыс. за него Колосову от­дано». Одно только забыл Никитин, что все свидетели видели у него Колосова и слышали об акциях в июне и июле, а подпись на бумаге говорит, что акции принесены 28 сентября. Есть еще одно обстоятельство характери­стичное— это телеграмма «о братьях Тома». Что название «дядя Том» было условлено, видно из того, что оно по­вторяется и в письмах между Феликсом и Никитиным. Телеграмма была отправлена 9 мая и в тот же день была получена в Брюсселе. По почерку видно, что черновая была написана Никитиным. Колосов говорит, что он ни­чего не знает об этой телеграмме. Ho мы кое-что о ней знаем. Содержание ее понятно. Газеты сообщили об от­крытии подделки русских бумажек на франко-бельггійской границе, и в то же времявПетербургепронессятревожный

для друзей слух о предстоящей поездке за границу полицейских агентов — братъев дяди Тома. Нужно было предупредить об этом. B книжке Колосова есть следующая отметка: «5 мая вечером писал О. в Брюссель об отмене торговли табаком». По словам Колосова, говорится об одесском табаке, но это объяснение ничем не подтвер­ждается, 8 мая в той же книжке записано: «Вечером т.» (т. e. телеграмма). B книжке мелочных расходов Колосова (но не безвозвратных, которые записывались в другой книжке) 9 мая значится «телегр. 2 руб. 13 коп.». Из рас­писки телеграфа видно, что телеграмма в Брюссель о братьях дяди Тома стоила именно 2 руб. 13 коп. Затем в ней говорится: «Ждите письмо». Ho если телеграмма по­сылается с тем, чтобы ждать письма, которое будет от­правлено вслед за нею и все разъяснит, то она не имеет смысла. Очевидно, что она относится к письму, отправлен­ному прежде, за несколько дней. Тревожные слухи повто­рились, и тогда последовала телеграмма. Это прежде от­правленное письмо — мы его находим в указании о писа­нии к О. об отмене торговли табаком. Вы припомните, что в письмах Никитина советуется рассказать Колосову «об уничтожении товара». Товар — это было условленное на­звание акций, торговля, очевидно, обозначала их изгото­вление. Колосов говорит, что телеграмма отправлена со станции № VIII в здании окружного суда, а он жил в Ко­ломенской части. Ho он каждый день бывал у Никитина, в здании академии на Выборгской стороне, а идти оттуда в Коломну нельзя иначе как мимо окружного суда. Итак, телеграмма написана Никитиным, подписана условным именем Колосова — Пьетро и отправлена на его счет в Брюссель. Участие в ее составлении было, очевидно, пони­маемо Колосовым как знак доверия Никитину, как «ввод его во владение» относительно предприятия, осуществляе­мого в Брюсселе. Вот все, что я хотел сказать относи­тельно оговора А. Ярошевича. Я полагаю, что он под­тверждается целым рядом обстоятельств: обстановкой,

взаимным положением лиц и массою переписки и, наконец, тем, что объяснения Колосова не вызывают к себе ни малейшего доверия.

Перехожу к происхождению заявления Колосова о под­делке акций. Вы помните из показания Колышкина, что пришедший к нему Колосов был вне себя, взволнован, раз­дражен и заявлял, что его хотели побить, оскорбили и т. д.

и что существует в Петербурге какое-то политическое пре­ступление, на след которого он напал и пострадал. Понят­но, что Колышкин должен был поставить вопрос катего­рический: Какое преступление? B чем оно состоит? Кто его участники? Ho такого преступления в действитель­ности в виду Колосова не было; что было ему делать? Сочинить политическое преступление с признаками прав­доподобия трудно и даже невозможно, а между тем надо же что-нибудь указать, кого-нибудь изобличить, иначе весь авторитет потеряется, утратится предполагаемая вера в способности Колосова, а с другой стороны, нужно от­платить, насолить Никитину и особено Ярошевичу. Они ругали его и относились к нему с неуважением; очевидно, авторитет Колосова в их глазах погиб. Никитин хотел даже бить... Ho когда бьют и ругают, то могут, пожалуй, и выдать: ведь принесенные Колосовым- акции у Ники­тина. Такой исход надо предупредить во что бы то ни стало. Тогда-то должна была наступить в Колосове боль­шая борьба, приходилось или отказаться от заявления о политическом преступлении, или же, скрепя сердце, от­крыть о подделке акций. Он достигал этим двух целей: губил «друзей» и решительным образом становился из подделывателя открывателем и преследователем престу­пления. Он терял только 5750 руб., положенных ИМ B дело, но разве слава, к которой он, по-своему, стремился, спокойствие и безопасность не стоят 5750 руб., особенно когда остается еще около 60 тыс. руб. капитала? Исследуя оговор Ярошевича, мы дошли до того времени, когда Олесь возвратился в третий раз из-за границы, в октябре 1871 года. B Петербурге, кроме семьи его матери, была другая семья, куда его влекло. B этой семье была де­вушка, которая нравилась одновременно и А. Ярошевичу, и Колосову, и на этой-то почве они столкнулись. Между ними начинается взаимное раздражение. Ярошевич не ща­дил Колосова в своих рассказах, но еще менее щадил Ко­лосов Ярошевича. Раздражение это вскоре дошло до того, что А. Ярошевич не мог выносить Колосова. Надо заме­тить, что во всех подобного рода преступлениях, где есть несколько участников, сходящихся на общем преступном деле, они, конечно, не могут иметь особого уважения друг к другу. Их связывают другие чувства: жадность, страсть к наживе, чувство общей опасности. Ho первый признак, всегда присущий их отношениям,—это отсутствие уважения, отсутствие доверия. Если всматриваться в каждое подоб­ное дело, то можно всегда проследить эту нить недо­верия от самого начала. Так было и в настоящем случае. Недоверие началось еще с начала 1871 года. Уже тогда Никитин приходил к Ивановым и, между прочим, говорил: «Да, Колосов огонь, воду и медные трубы прошел». Яро­шевич говорил о Колосове также весьма нехорошо и не раз в той же семье Ивановых. Наконец, Колосов не только всячески чернил Ярошевича, не доверяя ему до очевидно­сти и считая мать пособницею сына в растратах, в кото^ рых его обвинял, но, привозя Олеся впервые к Дедевкину, заявлял, кивая ему вслед, что он «ловкий мошенник, с ним нужно быть осторожным». При столкновениях на почве общей любви и взаимного презрения, подобных бывшим у Колосова и Ярошевича в доме Ивановых, необходимо было одному уйти, вместе им быть было немыслимо. Ho их положение в доме Ивановых было не одинаково. Яро­шевича принимали как юношу, покровительственно и пре­небрежительно, но на него смотрели, как на что-то, со­стоящее при Колосове, при человеке, ему ненавистном. На­оборот, человеку этому отец семьи вполне доверяет и от­косится k к нему с уважением, нам непонятным, девицы бывают у него в гостях; в то же время туда ходят какие-то господа, которые нагло ухаживают за ними, тогда как он, Ярошевич, совершенно отстранен от этого общества. Весьма естественно, что в нем должно было развиться чув­ство зависти и даже ревности к Колосову, а там, пожалуй, и злобы. И это чувство было очень ловко эксплуатиро­вано. Я, кажется, достаточно указал на то, что первона­чальное распределение действующих лиц было таково, что душою всего был Колосов, оба Ярошевича, отец и сын, были в его руках. Ho когда в дело вступил Никитин, че­ловек самостоятельный, по-видимому, более умный и рас* судительный, нежели Колосов, он неохотно, конечно, стал играть второстепенную роль. Из письма Никитина виден характер его действий вообще; он не любит действовать сразу, вдруг, а идет к своей цели постепенно, медленно, но верно, хлопоча, «извиваясь и изгибаясь». Он видел, он знал, что между Олесем и Колосовым существует скрытая вражда. Он, ученый-библиотекарь, знал, конечно, старую латинскую поговорку: divide et impera — разделяй и пове­левай. Для того, чтобы играть первую роль, чтобы стать первенствующим лицом, держащим и Колосова и Олеся в руках, надобно попробовать воспользоваться их скрытым раздражением, восстановить их еще больше друг против друга, произвести вспышку и тогда явиться миротворите- лем и единственным, связующим их, в видах безопасности и общей выгоды, человеком. И вот Никитин сообщает Олесю отлично рассчитанный рассказ, что в квартире у Колосова были оскорблены девицы Ивановы, что к ним относились, как к потерянным женщинам. Ярошевич знал, что в числе их находилась и та, которую он горячо и страстно любит со всем пылом и ослеплением первого чув­ства. Понятно, он тотчас же стал на дыбы. Дело дошло до студента Иванова и кончилось объяснением в квартире Колосова. Когда они пришли, Колосов понял причину при­хода, он увидал, что дело неладно, хотел как-нибудь от­делаться от неожиданных гостей. Ему пришлось выслу­шать весьма много прискорбных вещей; его самого причи­слили к разряду «социальных деятелей», замахивались даже палкою. Он, однако, остался верен себе. Лица, кото­рые занимаются такими делами, как Колосов, обыкновен­но храбры только из-за угла, в письмах, на бумаге. Так поступил в данном случае и Колосов: он стал приглашать гостей остаться выкушать чайку, а когда они ушли, тот­час же побежал с жалобами и донесением о существова­нии шайки политических преступников. Ha другой день он стал делать вид, что старается помириться, являлся к Ярошевичу, бросался ему на шею, целовал его предатель­ским поцелуем, а потом пошел к Никитину, чтоб «разъ­яснить обстоятельства ссоры», как будто они не были ясны и осязательны сами по себе. Никитин действовал как человек опытный и умный. Он произвел вспышку, восста­новил одного против другого — цель достигнута. Можно Ha время успокоить врагов; желчь в них накопится опять сама собою, как электричество, и та же опытная рука Ни­китина вновь разрядит его в случае нужды. Он ласково принимает Колосова и старается успокоить его. Примире­ние состоялось, и Андрей Иванов уже через несколько дней, к удивлению своему, видит в библиотеке Колосова и Ярошевича в дружбе и согласии. По-видимому, все уст­роилось хорошо, но было забыто одно важное обстоятель­ство: среди Никитина и Колосова, людей глубоко испор­ченных, опытных в делах нечистых, людей черствых и бессердечных, замешался человек хотя тоже порочный, но еще молодой, еще не совсем погибший, у которого есть сердце, в котором еще живут какие-то понятия о чести и в котором тревожно и болезненно нарастает первая лю­бовь. Они забыли об А. Ярошевиче. Возбудив такого че­ловека, его возмущенное сердце нельзя было закрыть по произволу, как паровой клапан, и дальнейшие столкнове­ния, с забвением условий общей безопасности, были неми­нуемы. Только искренностью мог бы Колосов опять при­вязать к себе Олеся. Что же делает он? Он начинает пи­сать анонимные письма в семью Ивановых, пишет к отцу Ярошевича весьма оскорбительное для отца и для сына письмо. B нем он трогает самую чувствительную струну отца: говорит, что сын называет его вором. Пишет письма к дяде Ярошевича и к его матери. Письмо к ней он от­сылает через семейство Ивановых, предоставляя им про­честь его. B нем он говорит о Ярошевиче, который счи­тался почти женихом любимой им девушки, что его нужно «посечь» и предлагает для этого свое участие. Письмо было в руках весьма неразборчивой на знакомства семьи невесты. Конечно, это было рассчитано на то, чтобы окон­чательно уронить Ярошевича. Ho в лета и в положении Олеся предложение «посечь» — не забывается и не про­щается. %

Рядом с этим является более чем странный образ дей­ствий со стороны Ольги Ивановой. Здесь я должен с край­не тяжелым чувством коснуться некоторых эпизодов этого дела, с которыми, к сожалению, неразрывно связано об­винение Ярошевича в отравлении. B этом деле играла ро­ковую роль Ольга Иванова. Мы знаем это семейство по его представителям; знаем, что у них нет матери, что все дочери воспитывались в институте — закрытом заведении. Известны свойства подобного воспитания в закрытых сте­нах: отчуждение от общества, полное непонимание того, что делается за этими стенами, и потом вдруг, сразу — прямо переход к практической жизни. Около Ивановых не было той, которая, чуя сердцем недоброе, охраняла бы их и остерегала от ложных шагов на непривычном попри­ще, не было матери, лучшей охраны и руководителя для девушки, вступающей в жизнь. Был слабый отец. Мы ви­дели его здесь в суде, и мне кажется, что, несмотря на его седины, отношение его к житейской и семейной обстановке дочерей едва ли не следует с полным правом назвать пе­чально-легкомысленным. Отец, у которого дочери-невесты, радушно принимает в свой дом Колосова и Ярошевича как дорогих гостей. Знал ли он, что это за личности? Он сказал, что о Колосове он знал, что он ростовщик, а о Ярошевиче совсем ничего не знал, кроме того, что он что- то такое при Колосове. Ему, однако, было известно, что Ярошевич ухаживает за его дочерью и хочет на ней же­ниться, и следовательно, может сделаться его зятем. Кто же этот будущий член семьи? Он человек «капитальный», сказал господин Иванов, потому что... егосестраживетза границей, а сам он одевается чисто. Вот единственное пра­во Ярошевича на вход в порядочное семейство! При каких разговорах приходится присутствовать Ольге Ивановой и, быть может, ее еще более молодым сестрам? Как проводят они время? Они или дома принимают Ярошевича и Ко­лосова, который пользуется полным доверием отца, или бывают у него, у одинокого человека, в гостях, где его гости позволяют себе держать себя с ними свободно, раз­вязно, даже оскорбительно. Вместо естественных между молодежью живых и веселых бесед Ольге Ивановой при­ходится выслушивать рассказы Колосова о вымышленных доблестях в области его предательства и об особом почте­нии, которое они должны к нему вызывать. И никто не возражает, все молчат, и только один голос Олеся раз­дается, робко протестуя, — голос вопиющего в пустыне... Колосов особенно сошелся с Ольгою Ивановою. Он, по­видимому, имеет свойство весьма сильно подчинять себе людей, конечно людей неразвитых, слабых, молодых. А. Ярошевич верил в него, «как в бога»; Ольга Иванова совершенно отдалась в его руки, и он, как марионеткою, иг­рал ею. Чем он этого достигал — постичь трудно. Только из намеков Ольги Ивановой можно предполагать, что он, сталкиваясь с молодежью, играл роль человека, угнетен­ного судьбой. Он знал, что молодой душе всегда свойст­венно сострадание, и своими рассказами умел искусно за­трагивать чувствительные струны в молодыхсердцах;этим он, вероятно, привлек и Ольгу Иванову, возбудив в ней чувство сострадания к человеку, «много испытавшему в жизни». Быть может, при нашей распущенной доверчиво­сти и отсутствии нравственной брезгливости, «выдавая себя за пострадавшего за правду», Колосов имел не менее удачи, не менее внушал к себе доверия, чем и знаменитый герой знаменитейшей русской повести *. Завоевав привя­занность Ивановой, он совершенно подчинил ее себе; она за­была для него и нежную прелесть стыда, и осторожность, и Олеся, который ее любил и который самой ей нравился. A Колосов забыл, что он женат и имеет четверых детей и что Ольга Иванова была вверена его чести и благородству. Когда А. Ярошевич вернулся в 1871 году в Петербург, в нем прежняя привязанность к Ольге Ива­новой развилась еще сильней. Он не встречал отпора или холодности и в Ивановой. Нельзя не признать, что ее действия были крайне легкомысленны. Если же сопоста­вить ее действия с действиями Колосова, то действия по­следнего являются глубоко преступными по отношению K молодой девушке, которою он руководил, как некогда ру­ководил Ярошевичем. Ольга Иванова дозволяет Олесю считать себя своею невестою и в то же время продолжает быть более чем дружною с Колосовым, она выслушивает откровенные признания Олеся, что Колосов ему невыно­сим, и в то же время бывает у Колосова, который от нее узнает все, что говорит и делает Ярошевич. Она ходит с Ярошевичем в маскараде, но ездит ужинать с Колосовым, который смеется вместе с нею над «леденцом» — Яроше- вичем, а на другой день рассказывает Олесю, что Колосов ей ненавистен, что он ее оскорбляет. Вы слышали, госпо­да присяжные, подробный рассказ Ярошевича о том, как она рассказывала ему, что Колосов ее унизил и скверно с нею обращался. Понятно, как отражается на человеке влю­бленном всякое оскорбление, наносимое любимой им де­вушке. Тут же оскорбление было нанесено еще человеком, который и Олеся советовал «посечь», следовательно, было вдвойне больнее. B момент крайнего раздражения Яроше­вича против Колосова Ольга Иванова говорит ему после всех своих жалоб: «Разделывайтесь с ним, как знаете, а я дам ему пощечину». Ho как разделаться? Побои и брань против этого человека не помогают: свидание 15 ноября и бывшее притом объяснение это доказали. Надо не разде­латься, а отделаться. И вот в голове Ярошевича впервые мелькает мысль уничтожить Колосова — этого человека, ко­торый стоит ему поперек дороги, который держит его в сво­ем подчинении, который имеет в руках все нити, которыми может связать его и его отца, обратив нити в кандалы, который порочит и унижает его и, наконец, жестоко ос­корбляет любимую им девушку. Олесь говорит здесь, что, получив благословение Никитина, сообщил о своей мысли Ивановой, и она поощрила его. Ho я не хочу этому ве­рить, я не хочу допускать мысли, чтоб она могла созна­тельно поощрять в нем такое ужасное намерение. Я думаю, скорее, что она просто отнеслась к его словам поверхност­но и легкомысленно. Иванова сказала о предположении Ярошевича Колосову и потом, вероятно, не хотела более и думать о нем. Она умыла руки, она знала, что Колосов примет меры, и потому спокойно выслушивала откровения Ярошевича и «индифферентно», как она здесь объяснила, отнеслась к предложению его показать ей яд, когда он ехал вместе с Колосовым на верную судебную гибель с уликами налицо. Она не остановила его, не крикнула ему: «He езди, я все сказала; ты будешь арестован, Колосов предупрежден»... Чем, как не влиянием Колосова, который наложил на ее душу свою нечистую рукуивырывалоттуда одно за другим все хорошие чувства, можно объяснить такое поразительное отсутствие сострадания к Ярошевичу, который из-за нее же ехал прописывать «ижицу» Колосо­ву? Нет сомнения, что Колосов оценил известие о замыш­ляемом отравлении и хорошо воспользовался им. Отравле­ние бесспорное и в то же время, ввиду предупреждения Ивановой, не грозящее опасностью могло возвышать его в глазах тех, чьего расположения он добивался, кому на­вязывался со своими услугами. Они будут видеть, что он не только добровольно и бескорыстно «прослеживает эми­грацию», но даже следит за социальными людьми и в Рос­сии, подвергая опасности свою жизнь, готовый «в некото­ром роде проливать кровь свою за отечество!» Таким образом он еще более может упрочить свое положение, завоюет себе еще более доверия...Приготовлениекотравле- нию было драгоценным событием для Колосова, и он по­старался извлечь из него всю возможную пользу... C та­кой же точки зрения относился к этому предположению и Никитин. И ему оно было с руки. Обстоятельства дела дают возможность верить Ярошевичу, что он имел в виду уничтожить Колосова не потому, что опасался его доно­сов о подделке — он об этом и не думал в это время. Ему нужно было отомстить за оскорбления, упразднить Коло­сова как конкурента и врага в доме Ивановых. Ho иначе должен был относиться к делу Никитин. B показании Ярошевича есть одно место, весьма характеристичное. Ко­нечно, от вас будет зависеть поверить его показанию или нет, но я думаю, что обстоятельства дела, подробно разби­раемые перед вами, сами создают известного рода образ каждого участника дела. Объяснения Ярошевича очень подходят под такой образ Никитина. Когда он задумал от­равить Колосова, то пришел к Никитину и сказал, что копошится в его душе. Ничего не ответил Никитин, а за­шагал по комнате, ходил долго взад и вперед, молча и за­думчиво, и, наконец, остановившись перед Ярошевичем, поднял голову и сказал: «Да, когда змея заползет в нашу среду, то ее нужно задушить, и чем скорее, тем лучше». Это показание как живого рисует этого сдержанного чело­века! Он все оценяет умом, сердце и совесть стоят у него назади, в большом отдалении. Поэтому, когда Олесь ска­зал об отравлении, он не возмутился, не заспорил, а за­молчал. Он походил, подумал, взвесил все и оценил про себя и, спокойно рассуждая, нашел, что — да! желательно, полезно и, следовательно, надо отравить... Дело было ре­шено. Этими словами он произнес приговор Колосову. Te же выражения, которыми он отвечал Олесю, мы встречаем в его письме, от 24 декабря, к Феликсу. И там он называ­ет Колосова «гадиною, которая втерлась в среду нашу», и т. д. Предложение об отравлении было хорошим выходом в глазах Никитина, тем более, что главную роль принимал на себя Олесь. Колосов — человек, внушающий подозре­ние; он постоянно говорит о сношениях с разными лица­ми, которые, быть может, ему доверяют; этот человек опа­сный, Олесь влюблен и раздражен, не ручается за себя, управлять им трудно, может произойти какая-нибудь слиш­ком резкая ссора. Колосов донесет. Тогда всё, а может быть, и все пропали. Если его устранить, можно бы занять в деле первое место и брать себе половинную часть. A уст­ранить легко: Олесь ждет только позволения. Вот почему я верю показанию Ярошевича, подтвержденному и пись­мами, что он получил «прохладительное лекарство» от Ни­китина. Что касается этого прохладительного средства, то для дела не особенно важно, можно ли было им отравить до смерти Колосова или нет. Если б было доказано, что это сахар или какое-нибудь другое, совершенно безвредное вещество, тогда не было бы и вопроса об отравлении. Ho это был яд, хотя и «шаткий», но все-таки яд. Ярошевич говорил, что он часть порошка высыпал, но это нисколько не изменило дела, потому что его оставалось еще достаточ­ное количество. Эксперт показал здесь, что слишком боль­шой прием морфия не может отравить человека, так как морфий будет извергнут рвотою. Эксперту приходилось, однако, наблюдать отравления старух 5 гранами морфия.

Положим, Колосов не старуха, но у Олеся было не 5, а 14 гран яду. Притом припомните письмо Никитина: у Олеся есть «прохладительное средство», которым он тем или другим способом пропишет другу «ижицу». Если б это ему не удалось до Брюсселя, то можно и прямым cno* собом прописать ижицу где-нибудь в Париже, например в чужой стороне, где чужой язык и новые, неизвестные ему порядки, «отобрав только непременно вслед за этим письменные документы». Вместе с тем мы знаем, что мор­фий, не всегда убивая наверняка, отлично усыпляет, делая человека почти мертвым, отнимая у него всякое сознание и волю. C ним можно делать все, что угодно, и «прямой способ», рекомендуемый Никитиным, тут будет весьма кстати. «Больной» заснет крепко и почти непробудно, а руки или подушка посодействуют тому, чтоб сладкий сон не был нарушен прозаическим пробуждением. Опьяненный, задурманенный морфием, «больной» не станет кричать или барахтаться, и полиция чужой страны даже не будет знать, кто этот скоропостижно умерший человек без всяких бумаг. Вот те основания, по которым я полагаю, что здесь были приготовления к убийству Колосова при по­средстве яда.

Дальнейший ход дела я прослежу лишь в нескольких словах. Иванова своими действиями много содействовала раскрытию истинной его обстановки. Сидя в тюрьме, Яро­шевич тайно переписывался с невестою. Вы слышали его письмо к ней. Оно исполнено живого и неподдельного чув­ства человека, горячо и искренне любящего. B то же са­мое время получательница подобных писем бывала по­стоянно у Колосова и, даря ему свою любовь, сообщала ему все об Олесе, а он, в свою очередь, как вы слышали из черновых его писем, сообщал кому следует аккуратно о всех действиях Ивановой, о словах и намерениях, вы­сказанных в письмах «леденца»... B это же время он про­диктовал ей ответное письмо к Ярошевичу с упреками за то, что Ярошевич подстрекает ее решиться на «криминаль­ный» поступок. Происхождение этого письма легко объяс­нимо. Колосов должен был бояться, что Ярошевич, СИДЯ B тюрьме, надумается и расскажет истину и что некоторые свидетели, например Ольга Иванова и Никитин, могут своими показаниями бросить на него тень. Их-то,. впро­чем, можно настроить и уговорить, но особенно важно за­ранее лишить показания Ярошевича -всякого доверия в глазах судебной власти, нужно указать, что обвиняемый лжет и других учит тому же, что он подговаривал свиде­тельниц давать ложное показание. Как же это сделать? Прямо заявить неудобно: будет похоже на сплетню, да и бездоказательно и, притом, требует личного участия. Надо послать письмо чрез прокурора, который, разумеется, дол­жен будет передать письмо судебному следователю для соображений при допросе Ярощевича. Таким образом Ко­лосов заранее обезопасит себя со стороны Ярошевича. Действие этого письма, однако, было неожиданное. Яро­шевич, убитый им, оскорбленный и преданный любимою девушкою, сознался во всем и довольно прочно оговорил Колосова.

Таковы обстоятельства дела. Колосов и Ярошевич об­виняются в деятельном участии в подделке акций и ввозе их для распространения в России. Ярошевич, сверх того, обвиняется еще и в приготовлении к отравлению. Закон не наказывает приготовления к общим преступлениям во­обще, но когда человек готовится убить другого, приготов­ляет яд, покупает оружие, то он имеет тысячу случаев остановиться, отбросить свой преступный замысел, ужа­снуться его. Если он этого не делает, а продолжает осу­ществлять свое приготовление, то замысел созрел и глу­боко запал в его душу. K подобному упорству злобы и не­нависти закон не может относиться безразлично. Такой человек крайне опасен для тех, кто ему не нравится, такой человек вреден для общества. И закон наказывает за при­готовление к убийству. Такое деяние совершил в настоя­щем случае Ярошевич. Он положил на весы,* с одной сто­роны, жизнь ближнего, а с другой — свое самолюбие. Он не отступил пред мыслью отделаться от ненавистного че­ловека коварным и предательским образом. Он должен потерпеть за это и посредством сурового урока быть обра­щен на другую, более честную дорогу. Юридическая от­ветственность большая лежит на Ярошевиче, меньшая — на Колосове. Ho иначе распределяется их нравственная от­ветственность.

Ярошевич — человек нравственно испорченный, нераз­борчивый на средства и имевший преступные цели, не­смотря на то, что мог бы жить честным человеком... Ho мне кажется, что он еще не окончательно погиб нравствен­но, у него еще целая жизнь впереди, и настоящее дело может и должно отрезвить его... Я думаю, что нравствен­ная ответственность другого подсудимого — Колосова — гораздо больше. Он — душа действия и побуждений Яро­шевича, и он виновен и за себя, и за Ярошевича. Вспомни­те, каким юным он взял Олеся в свои руки и как воспитал его. Кто толкнул его, еще отрока, в разврат? Колосов. Какие примеры видел этот юноша, оставленный на произ­вол судьбы преступным отцом, какие впечатления он по­лучал в школе Колосова? Кто, наконец, его раздражал и уязвлял в самое больное место, как не Колосов? Кто сво­ими действиями довел его до такого ослепленного, озлоб­ленного состояния, что он не остановился даже перед мы­слью об отравлении, как не Колосов? Колосов его вовлек в преступление, Колосов его погубил. Ho на душе того же Колосова лежит другая жертва, за которую он также нравственно ответствен. He он ли играл, как игрушкою, Ольгою Ивановою, подчинив ее себе и овладев ею для своих нечистых целей? He он ли заставил ее играть дву­смысленную и двуличную роль; не он ли создал ей тяже­лое положение на суде, не он ли приготовил ей в будущем постыдные и горькие воспоминания? Я полагаю, что он заслуживает строгой кары.

От вас, господа присяжные, зависит судьба подсуди­мых. Вы можете оправдать их или обвинить, но, стараясь предугадать ваш приговор, я полагаю, что оправдательного им услышать не придется. Личности, подрбные Колосову, вредны не только как люди, совершающие известное, ка- раемое законом преступление, они еще более вредны как вносящие всюду, куда они проникают, во все, к чему они прикасаются, нравственную заразу. Такие люди, в видах ограждения общества, должны быть устранены из него. Вот почему я думаю, что, услышавши ваш обвинительный приговор и о себе, и о Колосове, Ярошевич, который ве­рил, что его руководитель счастливо прошел «огонь, воду и медные трубы», поймет, что, кроме огня, воды и мед­ных труб, есть еще нечто, чрез что гораздо труднее прой­ти — это суд.