ПО ДЕЛУ O ФРАНЦУЗСКОЙ ПОДДАННОЙ МАРГАРИТЕ ЖЮЖАН, ОБВИНЯЕМОЙ B ОТРАВЛЕНИИ

Господа присяжные засе­датели! Двухдневноесу- дебное следствие и оживленные прения сторон дали вам богатый разнообразный материал: он так велик и имеет такую разнородную доказательную силу, что, быть может, вам полезно получить от меня несколько указаний на те приемы, посредством которых надо обсуждать и опенивать этот материал.

Вам говорилось о характере преступления,подлежащего вашему рассмотрению. Указания обвинителя согласны с сущностью этого преступления и с обыкновенною житей­скою обстановкою его. Действительно, это преступление коварное и, если можно так выразиться; трусливое. Совер­шитель отравления не имеет обыкновенно той смелости, которая заставляет более или менее рисковать собою, на­падая на другого. Он действует тайно и иногда с видимым спокойствием удаляется прочь, когда его орудие и неви­димый союзник — яд — только еще начинает свое дело. Между орудием преступления и виновником нет, обыкно­венно, непосредственной тесной связи, ему нечего бояться брызг крови от удара ножом, криков жертвы, борьбы с иею, шума и дыма выстрела. Когда яд начнет действовать, виновник может быть уже в полной безопасности, скрывая и извращая следы своего участия, а иногда даже приходя с лицемерною и позднею помощью. Коварство — главное свойство отравления. Оно — продукт слабости, а не си­лы, — ненависти и корысти, но никогда не гнева. Из этих свойств отравления вытекает трудность собрания доказа­тельств, из них же вытекает, с другой стороны, и возмож­ность широких предположений и догадок, не всегда осно­ванных на действительных обстоятельствах или на верной и спокойной их оценке. Когда предлагается вопрос об от­равлении, первое, что должно занять внимание, — это во­прос о том, было ли отравление? He имеем ли мы дела с естественной смертью? Если найдено,чтоотравление было, тогда, естественно, взоры обращаются к тому, кто запо­дозрен.

Нет сомнения, что в большинстве дел об отравлении нельзя искать и странно было бы требовать прямых дока­зательств виновности. Самая природа преступления про­тиворечит этому. Могут быть только улики, только кос­венные доказательства, из которых должно складываться предположение о виновности, о том, что именно это лицо дало этот яд и что иначе объяснить себе его присутствие в организме невозможно. Предположение это должно быть веское, должно покоиться на твердо установленных данных дела. Если житейский опыт, если обстоятельства дела го­ворят, что это предположение самое правильное, что оно естественно и неуклонно вытекает из сведений 0 личности обвиняемого, об его отношениях к отравленному, об его действиях, то смычка между личностью обвиняемого и най­денным ядом существует, и обвинение тем более доказано, чем прочнее эта смычка. Ho если, наряду с предположе­нием о существовании связи между личностью обвиняе­мого и ядом, можно представить несколько противополож­ных, но равно правдоподобных, равно логичных и практи­ческих соображений и предположений, основанных гоже на прочно доказанных фактах дела, то смычка может быть разорвана и обвинение должно оказаться шатким.

Итак, умер ли Николай Познанский естественною смертью или от яду? Вы слышали экспертизу. Она произ­ведена профессором-специалистом при участии прозектора и полицейского врача, которые, по своей специальности, особенно привыкли обращаться с трупами и видели на своем веку многих людей, умерших естественною смертью или на­сильственною, от своей или чужой руки.

B этом отношении данные дела разделяются на две группы — за и против Жюжан. K первой группе относятся показания свидетеля Мягкова, квартирных хозяек подсу­димой и письма, написанные к ней и о ней, представленные вам на суде. У вас может явиться мысль, что те, кто в письмах так горячо относится к ней, так молит бога под­держать ее в несчастии, лучше бы сделали, если бы яви­лись сюда подкрепить живым словом свое письменное уча­стие к Жюжан. Ho я должен вам объяснить, что свидетели такого рода могли явиться лишь в случае вызова их под­судимою. Явка в суд и продолжительное ожидание допроса не всегда признаются приятною обязанностью, а эти лица принадлежат к тем, в среде и в заведениях которых Жю­жан давала уроки. Если она уверена в своей невиновности, если она питает надежду выйти из суда оправданною, естественно, что она не хочет тревожить тех, к кому ей, может быть, придется обратиться потом за помощью, — и она ограничивается их письмами. Вам было представлено весьма характеристическое разделение знакомых Жюжан на два слоя. B одном Жюжан была строгою, высоконрав­ственною воспитательницею, в другом — сама собою, со всеми порывами страстной французской натуры, вращаю­щейся в среде русского распущенного добродушия.

Вторая группа данных весьма разнообразна. Прежде, чем оценивать их, я советую вам припомнить, что обыкно­венно, когда преступление или какое-нибудь тягостное со­бытие взволновывает и иногда даже совершенно разбивает какой-нибудь кружок или семью, то подозрения и пред­положения, спавшие мертвым сном до события, вдруг всплывают наружу самым неожиданнымобразом.Тутпояв- ляется обыкновенно то, что можно назвать предусмотри­тельностью задним числом. Рядом с этим, подозритель­ность нередко внушает такое одностороннее истолкование фактов, что на деле, рядом с серьезными уликами, обра­зуются излишние наслоения, лишенные внутреннего содер­жания пузыри.

Обязанность суда, господа присяжные заседатели, сре­зать эти наслоения, снять эти пузыри. K таким данным, которые можно без ущерба для справедливости выбросить совершенно из соображений по делу, относятся — рассказ о котлетах, поданных накануне смерти Николаю Познан- скому и возвращенных в кухню «в растерзанном виде», и рассказ о подкупе подсудимою няни Рудневой. История о котлетах явилась на суде так неожиданно, так непрове­ренно и неопределенно, что ей нельзя придавать значения, а о подкупе Рудневой тоже трудно сказать что-нибудь точное. Могло быть недоразумение, весьма понятное между русскою нянею и француженкою, не умеющей правильно употреблять слова «свой», «себе». Ho суд должен иметь де­ло с фактами, а не с недоразумениями. Здесь говорилось много о поведении Жюжан во время похорон Познанского и в первое время по получении известия о его смерти. Поведение подсудимой, после совершения приписываемого ей преступления, может быть рассматриваемо двояко: как ряд действий, выражавших стремление скрыть следы пре­ступления, отклонить или направить исследование на лож­ный путь, или как ряд поступков, слов, движений, выра­жающих душевное ее настроение.

Когда эта группа данных будет очищена от излишних каслоений, в ней останется ряд показаний об отношениях между Жюжан и покойным Познанским. Подсудимая го­ворила здесь, что все существенное, что показывают эти свидетели, — ложь или, как она выразилась, «вранье». Вы припомните весь ряд этих свидетелей, начиная с шести молодых учащихся людей, в общестзе которых Жюжан, по их словам, допускала слишком вольное с собою обра­щение, переходя к няне Рудневой и горничной Яковлевой, которые слышали от нее сознания, исполненные грязных подробностей о ее связи с иевышедшим еще из отрочества Познанским, и кончая Татьяною Казанской, которая, не щадя и себя, нарисовала пред вами последствия ее пиро- ванья с Жюжан. Если вы найдете, что все эти свидетели, несмотря на разность лет, положений и отношений к Жю­жан, несмотря на связующую их всех присягу, поголовно говорят ложь, вы отвергнете их показания, и в деле оста­нется пробел, который трудно будет чем-либо наполнить; но если вы не отвергнете эти показания, то вам придется припомнить существенные их черты и дополнить расска­зами Николая Познанского. Эти существенные черты со­держат в себе указания на первоначальную нежность от­ношений между Жюжан и ее учеником, которого распо­ложил к ней ее веселый, необидчивый нрав, на довольно скорый переход от нежности к страсти со стороны Жюжан и к пробуждению инстинктов в Познанском, последствием которого явились их близкие отношения между собою. Если признавать существование этих отношений, то необ­ходимо иметь в виду, что по самой разности лет отноше­ния эти не могли долго оставаться одинаковыми. По есте­ственному ходу вещей, каждый месяц должен был при­ближать подсудимую к старости, каждый месяц должен был открывать перед мужавшим отроком, который притом пользовался полною СЕОбОДОЮ, новые горизонты и воз­можность иных, лучших отношений. Отсюда могли, по мнению обвинителя, вытекать охлаждение, с одной стороны, и стремление удержать за собою привязанность юноши, с другой стороны, стремление, от которого легок переход к ревности. Житейский опыт поможет вам, господа присяжные, осветить эту часть дела надлежащим образом, а память восстановит разные мелочные подробности, о кото­рых вы слышали преимущественно при закрытых дверях. Для оценки характера этих отношений, во всяком случае, не следует забывать неотвергаемой и самою подсудимою сцены ссоры с Николаем Познанским, начавшейся требо­ванием Познанского, чтобы Жюжан увели из его комнаты, за что она взяла его за ухо, и кончившейся тем, что при­веденного в исступление юношу пришлось крестить и запи­рать на ключ. He надо упускать из виду и того циниче­ского выражения покойного о Жюжан, которое написал вчера, по моему предложению, на бумаге гимназист Со­ловьев. Если вы поверите ему, что такие именно слова были произнесены Познанским в кругу товарищей, то вы, конечно, найдете, что в них нет следа любви, нежности или просто даже уважения, с которым обыкновенно отно­сится молодое существо к предмету своей привязанности, и что они представляют собою выражение грубого, чув­ственного молодечества, от которого недалеко до охлажде­ния и даже до отвращения. Когда пред вами, так или ина­че, выразится Жюжан в отношениях своих к Николаю По- знанскому, вам придется вернуться к причине смерти его — отравлению и удостовериться, существует ли между ядом в теле Познанского и Маргаритой Жюжан та связь, та смычка, о которой я вам говорил.

Данные, которые должны смыкать отравителя с его жертвою, распадаются на два неизбежных звена: жела­ние причинить вред и самое причинение вреда. Они долж­ны быть тесио связаны одно с другим, они немыслимы, при умышленном отравлении, одно без другого.

Рассматривая вопрос о желании Жюжан причинить вред или погибель Познанскому, вы прежде всего оста­новитесь на доносе. Он был подвергнут двоякой эксперти­зе, по содержанию и по способу письма. Защита доказы­вала вам, что каллиграфическая экспертиза вообще не за­служивает доверия. Я должен сказать, что хотя такая экспертиза в последнее время, в особенности во Франции, и сделала большие успехи, но она еще не достигла полной степени совершенства. Здесь, впрочем, экспертом Буев- ским был употреблен не только прежний прием сравнения очертания букв, но и новый прием исследования «привы­чек» письма. Поэтому экспертиза эта представляется про­изведенною с достаточною полнотою. Рядом с нею идет экспертиза «стиля», т. e. языка доноса. Если б экспертизы расходились или противоречили одна другой, их бы сле­довало исключить из числа соображений, но они сходятся в выводах. Вы столь внимательно вникали в производ­ство их, сами тщательно рассматривая, читая и сличая донос, что, конечно, придете в оценке экспертиз этих K правильному выводу. Напомню только, что эксперты вто­рого рода признали, что донос написан человеком, владею­щим французским языком, но с такими грубыми ошибка­ми, которых не нарочно не может сделать знающий язык и не делают обыкновенно учащиеся языку. Mor ли русский лакей Василий, прислуживавший на гимназической пируш­ке, написать такое письмо — разрешите вы сами.

Переходя к обсуждению значения этого доноса, при­ходится встретиться с двумя крайними мнениями. Защита, не допуская вообще возможности написания такого до­носа, высказывает предположение, что если б он и был написан подсудимою, то не иначе, как в виде шутки, необ­думанной и глупой, но все-таки шутки. Обвинение ви­дит в доносе проявление глубокой и долго сдерживаемой ненависти против Познанского и всей его среды. Это крик неразборчивого и ослепленного мщения, желающего ги­бели отнимаемому и отнимающим. Вы припомните обста­новку подсудимой и то, что она всего более была близка с семейством, где она не могла не слышать неоднократно о том, какие тяжелые результаты могут иметь обвинения вроде тех, которые взводятся в доносе на Познанского и товарищей его, где она не могла не понять, каким, в тре­вожные времена, опасным оружием является донос с об­винением «Е дистиллировании ядов для целей образовав­шегося заговора». Вы определите, таким образом, могла ли здесь быть только шутка и для чего было так странно шутить. Если окажется, что это мало похоже на шутку, то придется обратиться к предположению обвинения B том, что желание погубить Николая Познанского было доволь­но несомненным. Ho, обсуждая обвинение с этой стороны, следует, однако, разрешить вопрос: было ли это исключи­тельное желание гибели этого юноши, суда над ним, стро­гой кары, которая отразилась бы на всей его жизни? He был ли донос вызван желанием вернуть к себе охладеваю­щего юношу, которого отвлекает кружок молодых людей и девушек, и для этого разогнать, распугать этот кружок

производством о них какого-то «дела», которое, без со­мнения, кончилось бы пустяками, ибо не имело бы фактиче­ских оснований, но которое заставило бы испуганных ро­дителей принять меры, чтобы дети побольше сидели дома, с книгами и друзьями, вроде Маргариты Жюжан, и по­меньше бывали в навлекающем подозрение кружке. Вы оцените каждое из этих трех возможных объяснений до­носа и остановитесь на том, которое ближе других к жиз­ни и характеру подсудимой.

Второе звено — причинение вреда — должно заставить вас тщательно обсудить ряд предположений, высказанных на следствии и вытекающих из дела. Ho прежде всего два слова о предположении самой подсудимой, помещенном в обвинительном акте и о котором говорил здесь полковник Познанский. Хотя о нем в прениях не упоминалось и са­мая чудовищность такого обвинения против родителей, по­видимому, остановила и Жюжан от повторения его на суде, но я все-таки считаю нужным напомнить вам отно­шения семьи к покойному, воспоминания о которых долж­ны изгладить самый след такого подозрения. Вы найдете, может быть, что в семье этой, к сожалению, невмешатель­ство в поведение сына основывалось не на разумной сво­боде действий, а на смутной неопределенности отношений, и что между распущенностью перезрелого организма, с одной стороны, и неокрепшим духовно и физически орга­низмом сына — с другой, родительская власть не станови­лась, как преграда, не только законная, но в данном слу­чае даже обязательная. Ho вы найдете также, без сомне­ния, в показаниях родителей, данных пред вами, такую горячую любовь к сыну и такую глубокую скорбь о его безвременной кончине, что вы решительно отвергнете вся­кую, даже отдаленную, возможность мрачного предполо­жения Маргариты Жюжан. Оно не более, как змейка, ко­торая скользнула по делу, никого не успев ужалить. За­тем, вы придете к ряду предположений, заслуживающих внимания и разбора. При этом вы не забудете, конечно, что яд, который найден в теле покойного, найден после весьма сложных исследований со стороны специалистов и в лекарстве, которое принимал покойный. Йодистый ка­лий, который находится здесь пред вами в стклянке, со­держит в себе, вопреки сигнатурке аптеки, морфий в та­ком количестве, что столовая ложка раствора заключает в себе около трех гранов морфия. Это обстоятельство надо

иметь в виду при всех соображениях, и в какие бы пред­положения о причинах смерти мы ни вдавались — лекар­ство с морфием должно служить компасом, не допускаю­щим слишком уклоняться в сторону произвольных вы­водов. Первое предположение — случай. Возможно ли отравление случайное? Морфий, как показали свидетели, был обыкновенным лекарством полковника Познанского. Он не очень охранялся. Он составлял домашнее снадобье, находившееся всегда под рукою. B деле нет непреложных указаний, чтоб он не мог попасть в комнату или в руки Николая Познанского. Йодистый калий принимался с при­бавлением я^лочно-кислого железа. От прибавления мор­фия вкус, по мнению экспертов, значительно измениться не мог. Николай Познанский был болен краснухою, ко­торая вызывает слабость глаз, он носил консервы и мог смешать железо с морфием. Обсуждая это предположение, вы не забудете, однако, что морфий был в порошке, ко­торый приходилось бы «всыпать» в стклянку или в лож­ку, а яблочно-кислое железо было прописано в каплях, ко­торые приходилось бы «вливать»; что покойный вообще не принимал лекарства ночью и что он был до крайности, как видно из нескольких эпизодов, осторожен относи­тельно здоровья и употребления лекарств.

Втсрое предположение — ошибка аптеки, о которой прежде всего стала думать и говорить госпожа Познан- ская, найдя в комнате сына стклянку с белыми потоками, а на губах сына смытый ею осадок белого порошка. Ошиб­ки аптек и неосторожные, вследствие этого, отравления возможны и, как показывает судебная практика, хотя не часты, к счастию, но все же иногда бывают. Николай По­знанский принял с 16 апреля не менее четырех ложек — и следов отравления не было. Вы не забудьте, что раствор Kali jodatum *, в момент смерти Николая Познанского, содержал на каждую ложку такое количество морфия, ко­торого достаточно, чтобы отравить взрослого человека.

Третье предположение — самоубийство. B последние годы, господа присяжные заседатели, наше общество стра­дает тяжелым нравственным недугом. Развитие его не может не озабочивать всякого мыслящего человека. Недуг этот — самоубийство. Известиями о лишивших себя жиз­ни полны вседневные известия газет. Быть может, недуг этот врывался и в среду близких или знакомых нам лю­дей. B этом явлении есть одна особенно тяжелая сторона. Лишают себя жизни не только люди утомленные, пресы­щенные или измученные жизнью, самоубийство простерло свое черное крыло и над юностью, и над детством, когда ни о пресыщении, ни об утомлении не может быть и речи. Здесь не место исследовать причины этого явления, HO нельзя не заметить, что иногда, при рассмотрении обстоя­тельств жизни некоторых юных самоубийц, оказывается, что они вступили в жизнь, предъявляя к ней большие и нетерпеливые требования, богатые сырым материалом зна­ний и бедные душевною жизнию, равнодушные к вечным вопросам веры и преждевременно разочарованные. Жизнь никому не дает пощады, и когда она наносит свои первые удары таким людям, пред ними сразу меркнет всякая на­дежда, смущенная душа ни в чем не находит опоры, да и не умеет ее искать, и они в бессильном отчаянии опу­скают руки, а затем — поднимают их на себя.

Вглядитесь в личность Николая Познанского и обду­майте, принадлежит ли он, по свойствам своим и воспи­танию, к таким людям, были ли у него причины тяготить­ся едва начинавшеюся жизнью и поводы к разлуке с нею? Вы слышали, что в дневнике своем он выражает недоволь­ство собою, с холодным потом вспоминает последствия волнения, в которое была приведена его кровь с 14-летне- го возраста; боится разочарования и неизбежного, по его мнению, одиночества в жизни и с горем сознает, что по­терял веру в бога, которую ему ничто уже возвратить не может. B этом же дневнике он огорчается на нравящуюся ему девушку и предвидит, что ему или его сопернику рано или поздно придется переселиться в лучший мир... Еслй эти места дневника возбудят в вас предположение о само­убийстве, то вам придется тщательно обсудить вопросы, зачем он отравился посредством лекарства, а не прямо? Зачем морфием, а не ядом из сильнейших и быстрейших ядов — цианистым калием, который был у него в лабора­тории в большом количестве? Почему по примеру боль­шинства образованных самоубийц, лишающих себя жизни не в припадке безумия, не оставил он предсмертной запи­ски, нескольких слов о том, что в его смерти никто неви­новен, чтобы иметь возможность уничтожить подозрения на невинных? Вы сопоставите также это предположение с указанной многими свидетелями любовью его к жизни и

страхом смерти, о которой он не любил даже говорить или слышать, а при оценке степени его огорчения на госпожу Плюцинскую припомните те два письма, которые были прочитаны вчера. Эти письма явились, как две светлые точки, как два чистых звука среди массы неприятных и нечистых подробностей вчерашнего заседания. Они де­лают честь людям, их писавшим, и отнюдь не содержат в себе указания на огорчение, могущее довести до само­убийства. Наконец, надлежит припомнить дневник во всем объеме, прочитанном на суде. Рядом с недовольством со­бою, с горькими открытиями об «отношениях к женщинам и к родителям» Николай Познанский выражает в нем за­боту о здоровье, стремление воздерживаться от пылкости, жажду деятельности и славы, желание облегчить роди­телей своим трудом, надежду на успех в музыке и меди­цине. «Я свой собственный кумир, — говорит он, — я люб­лю себя, как нежная мать свое дитя». «Работы! Рабо­ты!»— восклицает он в другом месте. Вообще я должен сказать вам, что дневник всегда является доказательством, к которому надо относиться очень осторожно. Кроме тех редких случаев, когда дневник бывает результатом спокой­ных наблюдений над жизнью со стороны взрослого и много пережившего человека, он пишется в юности, которой свойственно увлечение и невольное преувеличение своих ощущений и впечатлений. Предчувствие житейской борь­бы и брожение новых чувств налагают некоторый оттенок тихой грусти на размышления, передаваемые бумаге, и че­ловек, правдивый в передаче фактов и событий, обманы­вает сам себя в передаче своих чувств и мнений. При­том — и всякий, кто вел дневник, вероятно, не станет от­рицать этого — юноша обыкновенно почти бессознательно отдается представлению о каком-то отдаленном будущем читателе, к которому попадет когда-нибудь в руки дневник и который скажет: «Какой был хороший человек тот,

кто писал этот дневник, какие благородные мысли и побуж­дения были у него» — или «как бичевал он себя за свои недостатки, какое честное недовольство на себя умел он питать». Поэтому дневник может служить скрепою и до­полнением между другими уликами, но как к самостоя­тельному доказательству к нему надо относиться весьма осмотрительно.

Четвертое предположение — отравление постороннею рукою. Здесь вы встретитесь неизбежно с обвинением,

взводимым на Жюжан. Вы обсудите его со всем внима­нием, призвав на помощь вашу совесть, разум и житей­ский опыт. Вы выведете решение, которое вам подскажет первая и которое не должно противоречить ни второму, ни третьему. Я только напомню вам, что Жюжа^н, пред уходом, около часу ночи, давала лекарство Познанскому, что в седьмом часу Лидия Шульц слышала у него в ком­нате стук, похожий на чирканье спичкой и удар твердым телом, что в 9 часов он был найден еще теплым, в не­обычном положении на своей постели, что, по мнению экспертов, при отравлении морфием, до наступления спяч­ки, возможны конвульсивные движения и что срок смерти зависит от особенностей организма и состояния желудка, что покойный не ужинал и принял слабительное и что, наконец, по словам свидетелей, Жюжан выражала особое опасение за его здоровье, когда другие такой опасности не замечали. B этих данных и в тех подробностях, ко­торые вы припомните из дела, вы будете черпать основы для суждения о том: была ли смерть Познанского делом рук Жюжан и есть ли это самое сильное и прочное из всех предположений, которые можно сделать в этом деле...

Порядок совещаний ваших вам известен: решение по­становляется по большинству, при равенстве голосов ре­шение основывается на голосах, благоприятных подсуди­мой. Сомнение, строго продуманное и оставшееся таким после тщательного разбора, толкуется в пользу обвиняе­мого. При признании виновности во всяком случае вы можете дать снисхождение. Закон требует, чтобы оно было основано на «обстоятельствах дела». Ho из всех обстоя­тельств дела, конечно, самое главное — сам подсудимый. Поэтому если в его жизни, в его личности, даже в слабо­стях его характера, вытекающих из его темперамента н его физической природы, вы найдете основание для сни­схождения, вы можете к строгому голосу осуждения при­соединить слово христианского милосердия. Вашему раз­решению подлежит трудное дело. Желаю вам выйти из него с величайшею принадлежностью судьи — спокойною совестью пред обществом, которое вы должны ограждать и от осуждения невиновных, и от безнаказанности винов­ных.