Недуги острога

Как переделало арестантство свою острожную жизнь в камерах, так оно приспособило по-своему и острожную больницу, преобразив ее из печальной обители вздохов и смерти в обитель вечно преследующей арестанта жажды развлечений и спекуляции.

Каждое утро, перед приездом доктора, она представля­ла очень приличный и соответствующий назначению вид. В коридоре, перед аптекой, всегда стояла куча немощного народа, с которым мучился доктор, расспрашивая болезни. Субъекты были разнообразные.

Здесь толпились хилые старики, прося освидетельство - вать их и дать удостоверение о неспособности их вынести телесное наказание. Здесь же толпились здоровенные парни с воспаленными глазами, с зияющими ранами на руках и ногах; были субъекты с какими-то странными, совершенно непонятными болезнями и неопределенными жалобами.

- Ты что, чем болен? - обращался доктор к одному больному.

- Сердцем болен, ваше высокоблагородие, а так весь здоров.

- Гм! - Доктор слушал грудь и обращался к другому.

- У меня сердце здорово, только голова и ноги болят, а сердцем как есть здоров.

Доктор щупал пульс, расспрашивал и сомнительно посматривал на пациента.

- А ты который уже раз, Аксенов, в больницу? - вне­запно обратился доктор к молодому парню, стоявшему в стороне.

- Четвертый раз, ваше высокоблагородие! - отвечал парень.

- Опять рана?

- Рана опять-с! - и парень протянул пораженную яз­вой руку.

- Что за черт! Да ты растравляешь, верно! - восклик­нул доктор, взглянув на рану.

- Никак нет-с: все сама приключается.

- А ты что? все глаза? - перешел он к другому.

- Опять глаза, ваше высокоблагородие!

- Что за чудо! Кажи глаза. - Доктор покачал голо­вой. - Ну, а ты?

- Да как будто ломота, ваше высокоблагородие.

- Где ломота?

- Везде, значит, ломота: весь нездоров.

- Каши, должно быть, хочешь! - недоверчиво заме­тил доктор.

Арестанты ухмыльнулись проницательности доктора.

- Ну, а тебе что, дедушка?

Перед доктором стоял хилый 70 или 80-летний старик; голова его тряслась; желтая кожа засохла на нем, как на мумии; клочья седых, жиденьких волос были распущены на лбу, как у ребенка; глаза были какие-то неподвижные, детски-наивные и невозмутимо-спокойные; он стоял, скре­стивши на халатишке руки, точно покойник.

- К вам, ваше благородие. вот освидетельство­вать. - зашамшил старик, - к наказанию вышло идти: так нельзя ли по старости лет уволить. хил я больно. Боже­скую милость! - глухо выкрикнул он и повалился, как труп, в ноги. Когда старик поднялся, лицо его было по-прежнему невозмутимо и холодно-спокойно.

- За что ты судишься, старик? - спрашивал доктор.

- За побег, за побег, ваше высокоблагородие: роди­мую сторонку хотел перед смертью повидать; ну, значит, детки тоже там остались. так не привел Бог!.. - тоскливо промолвил старик.

К доктору подошла еще пара больных: один был ча­хоточный в предпоследнем периоде, другой - такой же худой и высохший арестант с зачахшим видом; это был поселенец, страдавший ностальгией, которому тоже угро­жала чахотка. Одному нужна была для излечения свобода, другому - родина. Доктор кивнул головой, как будто гово­ря: «Да у нас и лекарств таких нет!»

- Запишите их! - сказал он фельдшеру, указывая на прибывших. Больные побрели по камерам. Доктор начал обходить больничные палаты.

Здесь все было готово к его приходу: пол выметен; на­курили вереском; склянки лекарств красовались около каж­дого больного; больные лежали закутанными на койках, охали и громко стонали. Вид был унылый и печальный!

Но вот уехал доктор, и больница начала принимать другой вид. Отворили двери больницы; повалили сюда гости со всего острога, и пошла деятельная продажа боль­ничных порций и пайков белого хлеба. Торг кушаньями и булками составляет важную привилегию больницы: запрос на порции в скудном пищей остроге очень велик.

Менее голодная жизнь и большее приволье на боль­ничной койке, чем в острожной камере, делали больницу для арестанта обетованной землей. Если доктор слишком был разборчив и не принимал сомнительных, то арестан­ты искусственно создавали себе болезни, чем и вынужда­ли принимать себя. Они изобрели целую науку калечить себя, как «компрачикосы» (26) обладали искусством кале - чить других[79]. Наука эта была создана в годину прежних бед арестантства и употреблялась как средство выйти из каторги, избавиться от телесного наказания, оттянуть приговор, отсрочить отправку в партию, отдохнуть на дороге и т. д. Искусственная болезнь всегда являлась на помощь арестанту, и была защитой часто жизни, и всегда средством спасения от более сильных физических страда­ний. Скоро ею начали пользоваться при всяком удобном случае не только люди, вынуждаемые серьезными при­чинами, но и просто тунеядствующие острожные бон­виваны (27), украшавшие себя пластырями для игры «в фальку». Комическое здесь перемешивалось, как и везде в остроге, с трагическим.

В самом деле, в той же больнице, иногда рядом с бон­виваном, натертым бодягой, валялся в муках, бреду и го­рячке только что наказанный арестант, избитый беглец или искалеченный бродяга. В среде играющих в карты, среди буйной и пьяной вакханалии, под песни и гам больничной палаты, часто в предсмертной агонии умирал безродный и бесприютный арестант - одиноко, холодно. Уныло си­дит на койке какой-нибудь Самсон Непомнящий 7-й, глухо покашливая чахоточной грудью, и смотрит каким-то сте­клянным, безнадежным взглядом. Кто он такой? О чем он думает? Какие воспоминания тяготят его, - никто этого не узнает, и никому до этого нет дела.

- Однако он уж скоро кончится, - говорят арестанты надзирателю.

- Так что! умирайте: на гроб-то лесу хватит у нас, - грубо орет надзиратель.

- Ребята, мотри, сегодня энтот кончится, дохтур гово- рил. - говорят, ложась спать, арестанты.

Тоскливо слушает их умирающий. Не на ком ему остановить взора, не в ком прочесть участия. Он знает, что не зарыдает над его гробом мать или жена, а станет над ним тот же бесстрастный часовой, пока не вынесут его на кладбище. Прозаическая смерть арестанта занесена в одно тюремное стихотворение, написанное ссыльным. Вот как рисуется она:

Я видел, как в стране чужой Моих собратьев хоронили.

Им гроб досчатый и простой Для жизни вечной сколотили.

Одежды их: армяк худой,

Штаны сукманные худые;

Один в «опочах», а другой Обут в «чирки» опушные.

Я ждал, впоследствии зажгут Свечу над спящими друзьями И, думал, пастыря дождут Свершить молитву над телами. -

Но нет: свернули их в халат И положили в гроб досчатый - И тем свершился весь обряд,

И помин кончился богатый.

Слезой никто не провожал Несчастных в вечное жилище,

Один лишь на быков кричал,

Везя их, бычник на кладбище[80].

Арестанты также не любят печалиться о своих мерт­вецах. Бесстрастно будут орать острожные певчие, а потом вместе с могильщиками воспользуются, чтобы «раздер­нуть четверку» (водки) на кладбище, и затем уже вернутся совершенно веселые.

Горевать не в моде острога, и тем более выказывать горе. Поэтому самые тяжелые сцены проходят для него мимолетно. Побьет ли арестанта конвой, выслушает ли он приговор на каторгу, перенесет ли телесное наказа­ние, совершится ли смерть пред его глазами, - через час арестантство опять дуется в карты, пляшет и потрясает острог самой разудалой песней. Слушая эту забубенную, залихватскую острожную песню, можно подумать, что у этих людей нет ничего на сердце, - можно, пожалуй, за­ключить об их циничности, как многие и заключают, но справедливо ли постоянно требовать от человека выраже­ния печали? Прилична ли будет эта слезливость у людей взрослых, мужественных? Острог это хорошо понимает; поэтому он дозволяет страдать, но не показывать вида сво­его несчастья. Здесь и без того каждому «трудно живется и дышится», чтобы еще надсажать друг друга. Поэтому в остроге вы менее чем где-нибудь найдете слез и жалоб: каждый несет гордо свое горе. Много, много - что лица холодны, бесстрастны и сосредоточены. Слышится разве иногда плач вновь приводимой в тюрьму женщины, да и то острог скажет: «Эк разрюмилась!», или: «Небось, матуш­ка, и здесь люди!»

Но следует ли из всего этого, чтобы острог - это ско­пище всевозможных гонимых жизнью - не имел горя? Не больнее ли оно еще скрытое, безмолвное, постоянно пря­чущееся?

Трудно его найти, и оно редко себя выдает. Острог поет; пронзительный хохот, сумасшедшая удаль и дья­вольская пляска несется подчас в громе этих звуков; выше, громче - но вдруг надтреснула нота, оборвалась струна от внезапно резнувшей боли. Днем неистовая пляска и сумасшедшее веселье, а ночью, под нарами, истерический припадок у бесившегося целый день парня.

Вечно носить свое несчастье, никогда не смея показать его, - это, может быть, тягчайший из недугов острога!

V.