Секретные

Если такова публичная жизнь острога, то нечего гово­рить, что в казематах она была еще привольнее, еще менее терпела стеснений.

Самая строгая жизнь в тюрьме, подлежащая более тщательному наблюдению, - это жизнь секретных, но и те постарались изменить свою жизнь к лучшему и достигнуть многих удобств и свободы в сношениях.

Только неопытного разве может устрашить наше се­кретное заключение; люди, побывавшие в остроге, знают обычаи келейной жизни и быстро расширяют свою свободу, а вслед за ними учатся и небывалые. Взглянем на жизнь се­кретных в нашем остроге.

Вот вводят арестанта по важному обвинению и тол­кают его в уединенную келью, с наглухо заколоченными двойными рамами; его запирают на замок, ключ от кото­рого находится постоянно у сторожа; в коридоре ставится часовой, обязанный наблюдать за секретным арестантом чрез стеклянную форточку в его двери. Замкнутый в та­кую обстановку, обысканный кругом, без денег, без всяких средств, под постоянным наблюдением, что, казалось, мог бы сделать этот человек? Но хитрый и опытный арестант не робеет. Первым долгом он входит понемногу в интим­ные отношения с прислужником из арестантов, который приносит ему пищу, хотя этот прислужник входит всегда при надзирателе. Несмотря на то, у секретного является табак, спички, иглы, нитки, бумага, карандаш, кусок же­леза, из которого он вытачивает себе нож, веревки, сло­вом - все необходимое. Скопленные свечи, недоеденная и сбереженная корка хлеба, пущенные в продажу, дают ему возможность скопить маленький капитал для обзаведения себя упомянутым хозяйством. Разжившись всем нужным, секретный старается завести сношения с внешним миром. Для этого он тихонько ночью выставляет раму и отворяет окно. Если часовой донесет или увидят это надзиратели и раму снова вставят, то на следующую ночь арестант сно­ва выставит ее; опять вставят - он опять то же повторит и иногда добьется того, что его, наконец, бросят.

Если мы взглянем на наружную стену острога, куда выходят окна секретных, то увидим довольно оживленные сношения этих одиночек: крик и там в форточки и венти­ляторы окон - постоянный. Самые энергичные секретные сидят с отворенными окнами, высунувши из-за решеток голые ноги и лицо, и мирно беседуют с соседями. Крик и переговоры идут через целый острог. Нижний этаж пере­говаривается с верхним, один конец острога с противопо­ложным. Иногда разговор становится общим, в котором принимают участие окна всех этажей. Однажды в нашем остроге в одном из казематов читался попавший случай­но нумер газеты; арестанты живо были заинтересованы, и известия устным телеграфом передавались в самые от­даленные углы острога и переходили от секретного к се­кретному. Потехи было много с этой газетой.

- Что же она: горит? - орал кто-то в нижнем окне.

- Кто горит? - слышалось из другого окна.

- Да губерния, в газете читают.

- Какая губерния-то, не наша ли Нижегородская?

- Не Саратовская ли? - раздавалось из другого места.

- Не Черниговская ли?

- Не Харьковская ли?

С живым любопытством слышались вопросы поселен­цев, которых много было в остроге.

Из камеры, где читали газету, доносилось только бур­чанье.

- Да ответьте же, дьяволы, какая губерния-то горит? - гаркнула какая-то глотка с 4-го этажа из секретных.

Наконец показалась в одном окне курчавая голова репортера и провозгласила: «Архиерей въехал в Москву, и при колокольном звоне.»

- Да губерния-то. - послышалось опять, но репортер уже скрылся.

- Что же это такое, братцы? - рассуждали озадаченные поселенцы. Послышались угрозы репортеру отмять завтра бока. Среди шума показался опять репортер и крикнул:

- Симбирская, черти! - затем снова скрылся.

Услышали только ближайшие.

- Слышь, Самарская! - Вре? - Астраханская! - гудело далее. - Тамбовская! Московская! - и пошли перебирать. - Это твоя губерния, слышь, горит.

- Нет, твоя! - корились и дразнились ссыльные.

- А вот лучше бы Сибирь сгорела! - заметил кто-то и примирил всех посельщиков.

- Да там все врут! Какая газета-то? - воскликнули скептики, которых в остроге много.

- «Голос»!

- Волос?.. Тонок да нечист. - и тут пошли самые не­лестные эпитеты для редакции.

По вечерам в особенности оживлялся внутренний фа­сад острога с окнами секретных и общих арестантов: в это время общие также запирались, и сношения между ними велись через окно. Тогда скоплялись все новости острога: кто ходил к допросам, кто в суд, кто к наказанию; каждый передает виденное и слышанное; точно так же передаются и события дня из острожной жизни, интриги, ссоры, ре­зультаты карточной игры и т. п. Иногда здесь ведутся целые рассказы, анекдоты, сказки, и даются вокальные концерты для острожной публики. Часто целую ночь идут эти пере­говоры и толки между бессонными секретными и услажда­ющими их одиночество общими арестантами-товарищами. При этих условиях секретный пользуется всеми выгодами общежития и не чувствует своего одиночества: он также участвует в общей жизни острога. Мало того: секретные, находящиеся без всякого дела и занимающиеся для развле­чения лишь разговорами и собиранием новостей и сканда­лов у своих окон, являются всегда первыми сплетниками острога, как площадные торговки.

Как достигли секретные возможности разговаривать сквозь окна, так они умудрились приспособить те же окна для получения разных вещей от других арестантов. Для этого существует так называемый телеграф. Под этим име­нем разумеется веревка с привязанной на конце тяжестью; она спускается удобно сверху вниз, в другие этажи, и по ней секретный получает все, что угодно, начиная с записок, кончая папиросами и пузырьком водки. Из горизонтальных по фасаду окон вещи передаются размахом веревки, конец которой ловит сосед; таким путем от соседа к соседу теле- графические сношения ведутся между отдаленнейшими окнами и углами острога во всевозможных направлениях.

Что касается сношений секретных внутри острога, то они очень удобно переговариваются через форточки две­рей, так как в одном коридоре сосредоточивается по не­скольку уединенных узников; все же нужное получается здесь через искусно расширяемые щели дверей. И тут не замирает человеческая деятельность, которую не могут прекратить никакие замки и решетки; и тут своего рода жизнь пробивается наружу!

Вот в одном из этих коридоров с угрюмыми камен­ными сводами и полом виднеется ряд темных и печальных дверей с маленькими прорезанными окошечками. Коридор освещается сальной, оплывшей свечкой, воткнутой в де­ревянный обрубок. Скучно стоит часовой, прислонясь к стене; подчасок (22) спит на голых камнях, с поленом в из­головье, свернувшись калачиком. Грустное, подавляющее молчанье царствует здесь несколько времени; только что смерклось, а арестанты еще у окошек заняты беседой. Вот у форточек дверей понемногу появляются лица секретных. Сначала слышится беглый, отрывочный разговор, но ско­ро выступает один красноречивый острожный рассказчик, желающий на эту ночь потешить секретных товарищей. Все с любопытством примкнули к форточкам; дремлю­щий часовой оживился и придвинулся к окну: он сам - охотник до сказок. Солдат разбудил подчаска, поправил свечку, и веселее запылал огонь в коридоре. Рассказчику сквозь щель двери была снисходительно передана сигар­ка тем же часовым, получившим дружески таковую же от одного из секретных. Все сблизились и весело улыбались от предстоящего удовольствия. И вот острожный оратор, затянувшись сигаркой, увлекает их в фантастическую об­ласть подземных царств, приключений разных королеви­чей, волшебных цариц, злых волшебников, добрых карли­ков и т. п. Ровно и плавно ведет он рассказ, и не смыкают слушатели очей целую ночь, а давно сменившийся часовой все еще стоит и дожидается конца приключений какого-то несчастного королевича.

В другом коридоре так же моргает свечка; полудрем­лющие секретные так же стоят, прижавшись у своих форто­чек; они так же требуют сказки у какого-то ссыльного.

- Что, братцы, сказки! - говорит тот, - а я вам лучше расскажу жисть свою, так это будет повальяжнее всякой сказки!

Секретные с самым живым удовольствием принима­ют это предложение: они знают, что рассказчик, бывший московский купеческий сын, сосланный на каторгу, много видал и вот уже сорок лет полосит Россию в бродяжестве, от нерчинской Коры до Петербурга, Бессарабии, Астраха­ни и обратно. Он красноречив - художник в рассказе; его приятный голос дрожит задушевностью, невольно прико­вывая к себе слушателей и часто проникая к ним глубоко в сердце. Он начал свою исповедь. Вот он рисует веселые московские притоны купеческой молодежи, где батюш­кины сынки среди отчаянных кутежей в несколько вече­ров ухлопывают легко наживаемые денежки отцов своих. Ждут у подъезда бойкие лихачи, чтобы разносить их по всей Москве, из притона в притон, для новых приключений и оргий. Картины пиров, роскоши, богатства, мотовства и безумных оргий сменяются одни за другими, и наконец, рассказчик переносит слушателей в притоны мелкого и грязного разврата, в темные подвалы, где разоренные и промотавшиеся молодцы оканчивают свое пиршество за полуштофом сивухи. Затем открываются подземелья и грязные этажи больших домов, где царит голь и нужда, где ищут ночлега все бездомные, все бесприютные и ни­щие; здесь же теперь находятся и промотавшиеся купече­ские дети, еще молодые, свежие, сильные, но погибающие от голода; посреди их и наш рассказчик. Тут, на ночлеге, посреди разного оборванного, бесприютного и голодного народа сводится первое знакомство с жуликами и артиста­ми, которые промотавшимся молодцам предлагают свой промысел и свою протекцию. Начинается новая жизнь по московским бульварам и гуляньям, где открывается об­ширное поле изобретательности и всевозможных приклю - чений. Недолго, однако, продолжается она: преследуемые полицией, неопытные жулики скоро бросают промысел и исчезают из Москвы, а с ними и герой рассказа. Вот они в глухой Вологодской губернии, нищие, голые и голодные тащатся какими-то проселками, ища приюта по кабакам и глухим заезжим домам.

Но попали молодцы в западню, и потянулись сибир­ская дорога, ссылка, ряд острогов, арестантская жизнь и каторжное горе. Чутко прислушиваются арестанты к зна­комым эпизодам и очеркам арестантской жизни. Высту­пает на сцену отважный побег героя с каторги, и, охвачен­ная широкой кистью, рисуется затем скитальческая жизнь со всеми ее треволнениями, где приключения следуют за приключениями. Золотые промыслы, города и кутежи в них таежного рабочего, скитанья по бесконечным и пу­стынным дорогам, глушь сибирских грандиозных лесов, таинственные раскольничьи скиты в захолустьях, жизнь в отдаленных деревнях, где разыгрывается тихая и сладкая любовь бродяги с деревенской красавицей; то новый по­ход через Урал к заветной родине и матушке Москве, то снова проклятая каторжная жизнь на Коре и новая борь­ба на жизнь и смерть, чтобы избавиться от нее. Все это грустной живописной декорацией встает в том рассказе, к которому прислушиваются арестанты, как к своему пережитому горю. Личные воспоминания героя окраши­вают задушевным колоритом эти картины. Трагические ноты порой звучат в этой исповеди, порой клокочет бур­ная жизнь и титаническая борьба с судьбой, накипевшее горе и муки слышатся в нем, и встает ясно и рельефно эта убитая, задавленная жизнь их собрата-арестанта, обмы­тая слезами и кровью на лобных местах. Такие-то расска­зы раздаются под этими сводами секретных коридоров в темные и длинные зимние ночи!

Затем на время наступает как будто мертвая тишина, но секретные арестанты не унимаются в своей изобрета­тельности. Вдруг где-то в секретной запел петух; арестан­ты снова оживились; ему начал вторить другой; раздалось кошачье мяуканье; закрякала в третьем месте полевая утка, и донеслось как будто издалека хрюканье борова; скоро весь острог закукурекал, затрещал, захрюкал и за­мяукал и, соединившись, составил надрывающий уши ко­шачий и звериный концерт; наконец, в довершение всего этого, раздалось оглушительное, дикое ржание какого-то бешеного жеребца, потрясшее весь острог.

Острог от этого эффекта разразился рукоплескания­ми, завыл и загоготал. Наружные часовые начали бес­покойно посматривать на окна, откуда слышались завы­вания, и стали покрикивать. Но арестанты расшалились, и их не удержать. «Иллюминация!» - пронеслось где-то, и эта мысль, пущенная секретным, мигом облетела острог. Скоро в одном из окон у секретного заблистало до десят­ка свечей, прикрепленных к решетке. Мигом отворились другие окна, и огни начали пробегать от окна к окну; раз­резанные на несколько частей, накопленные свечи покры­ли решетки всех окон, и острог запылал в самой пышной иллюминации. Узорчатые огни озарили это мрачное жи­лище, осветили весь двор, и иллюминованный громадный острог должен был во всем неожиданном блеске предстать дальнему городу. Такого озорства, однако, никак нельзя было потерпеть. «Старшова!» - закричали наружные ча­совые; дежурные побежали по лестницам; оторванный от какого-то сентиментального романа, свирепый прапор­щик летел, звеня саблей, по коридору. «Кандалы! Наруч­ни!» - выкрикивал он. Но арестанты, заслышав тревогу, мгновенно потушили огни и мирно уселись на койки. Офицер нигде не замечал беспорядка; везде было темно, лишь в одной форточке секретной, к своему изумлению, он увидал точь-в-точь такого же офицера и собственную физиономию. Ему было подставлено зеркало. Он заворчал и удалился к своему посту.

Таковы обыкновенно были развлечения одиночных се­кретных арестантов в нашем остроге. Но не повсюду они жили такой беспечной и легкой жизнью. Для полноты кар­тины мы должны спуститься в нижний, подвальный этаж острога, где также существуют секретные коридоры. Здесь содержатся самые важные преступники, под более неблаго­приятными и суровыми условиями.

В глухом, почти подземном коридоре, от которого веет сыростью и затхлостью могилы, помещаются та­кие же одиночные кельи, находящиеся в нижней части фундамента, и потому совсем вросшие в землю. Пол их постоянно гнил и влажен; кирпичи стен мягки и скользки; какая-то плесень и грибы стелются по серой штукатурке, и влажность, высасываемая из земли, постоянно поднима­ется по этим стенам. Окошки келий хотя довольно высо­ки, но едва-едва выходят на поверхность земли снаружи. Такие подвальные секретные существуют у нас почти в каждом остроге; иногда они совершенно темны и служат чем-то вроде карцеров; в них же прежде держали и при­кованных к цепи. В таком коридоре сидели у нас важные убийцы, грабители, поджигатели, находящиеся под стро­гим следствием, оштрафованные в остроге арестанты и тому подобные преступники, которых не считали заслу­живающими ни пощады, ни сострадания и для которых употреблялось это заключение как суровая кара или как понуждение к сознанию в преступлении.

Заглянув в такой потаенный коридор нашего остро­га, мы нашли бы здесь двух обвиняемых в убийстве, над которыми производилось еще следствие, - арестанта, по­саженного за покушение к побегу, другого - за буйство и намерение ударить кирпичом офицера (все они были в кандалах) и, наконец, еще какого-то, закупоренного наглу­хо, неизвестного арестанта по «секретному делу». В этом коридоре жизнь велась скучнее и унылее уже потому, что самая обстановка не располагала к веселью и оживленью. Здесь арестантам не давали ни кроватей, ни постелей: они валялись на сыром полу, покрытом мокрицами, дождевыми червями и мириадами блох, едва прикрываясь худенькими армячишками; удушливая и влажная камора спирала дыха­ние; холодный воздух, даже летом, бросал в дрожь; сырость и темень царствовали кругом; могильная тишина прерыва­лась лишь звоном цепей. Часовой с радостью выходил на свежий воздух из этого погреба.

Несмотря на все это, однако, секретные и здесь под­ражали своим сотоварищам и добились сношений: они имели и табачок, и спички, посылаемые этим узникам со­страдательными товарищами; они также иногда высовы­вали бледные, изможденные лица из своих нор в наруж­ные окна и прислушивались к говору острога. Но всем этим они пользовались как-то крайне убого, и даже когда они высовывались наружу, то с верхних этажей на них ле­тели иногда плевки и окурки, - конечно, невзначай. Раз­говаривать из окон им было неудобно, так как ходящий на дворе часовой был у них перед самым носом (в букваль­ном смысле). Единственным утешением им оставались разговоры в коридоре, через форточки дверей. Здесь они сообщали о делах своих, передавали жалобы на судьбу, изливали злость и досаду на следователей и смотрителя. Разговоры эти были крайне невеселы; расположение духа секретных было более мрачное и озлобленное.

Вот в один из унылых вечеров желчный каторжный, сидящий здесь за побег, ведет разговор с товарищами. Это худая, истощенная фигура, носящая следы синяков и побоев, какие получила она при побеге; на нем кандалы и наручни.

- И что это за жисть наша, братцы, за проклятая! - говорит он. - Вот я сколько ни живу теперь на свете, а по­честь больше в острогах просидел, чем на воле прожил. Да и в остроге-то приходится самый-то есть пакостный угол. В томском замке я шесть месяцев в темной секретной вы­сидел; в омском солдатском карцере у тобольских ворот за дезертира восемь месяцев держали в грязи да слякоти: там я и жисть проклял! В иркутском замке год с двумя месяца­ми тоже в секретной был: там в шестом побеге уличали; да и сидел, как черт, один: кругом ни души!

- Ну, это вот уж куды скверно одному, без компании, без соседей сидеть, - отозвался кто-то из секретных.

- Что и говорить! Хоть бы жизни лишиться: такая то­ска да одурь возьмет; я даже, братцы мои, в те поры начинал черту молиться.

- Как так, черту молиться? - начали спрашивать за­интересованные слушатели.

- А вот я вам расскажу. Бежал я с Коры. Больно уж мне хотелось тогда на воле погулять, да около Култуки дернуло нас, бродяг, с мужиками из-за кражи драку учи­нить; произошло убивство: нас и взяли. Вот и посадили меня в иркутском в секретную, не хуже здешней, где по­койников прохлаждают. Дело хотя это привычное, но плохо было то, что никого кругом не было: один во всем коридоре. Сижу лето, сижу зиму - нет, не выпускают. Стал я в уныние приходить и раздумывать. Отчего, ду­маю, это мне на свете счастья нет, - что я за Каин такой? Другие на воле живут; и счастье-то им, и веселье; и денег кучу имеют, и прохладу всякую, - за что же мне ниче­го не дается? Что я за несчастный такой человек? Разве я не такой же, как они? Отчего мне на солнце ясное воль­но посмотреть не удается, долю свою размыкать, сердце свое утешить? Вот теперь великий пост у людей, светлый праздник приходит, у всякого радость да веселье будет, а я в этой конуре собачьей сидеть должен. И взяло же меня горе; все бы я отдал, чтобы выйти отсюда да пожить своей волей. Слыхал я, братцы мои, что люди свою душу черту запродают, и тогда им на земле бес дает и свободу, и сча­стье, и всякое богатство. Дай, думаю, попробую - начну черту молиться. Написал я записку собственной кровью, что душу свою запродаю; снял я, братцы, крест, не стал ни умываться, ни чесаться, ни ногти обстригать, а начал каждое утро и вечер черта призывать и строгий пост блю - сти: едва ломтик хлеба съем. Приходит пост к концу, а я к черту все взываю: «Явись ко мне, Сатанаил, спаси ты меня!» Исхудал, испостился я, братцы мои; нечесаный и немытый, сам я стал на черта походить. Вот хорошо. При­шла и Пасха. Сижу я в ночь на Христову заутреню и опять думаю: «Приди ты, Сатанаил!» Только сижу, и так - не заснул, а немного забылся. Вдруг, вижу, выбежала мышь и прямо ко мне на колени. Я так и обомлел. Это, значит, он в виде мыши ко мне явился. Господи! - подумал я, за­дрожал весь да вдруг крестное знамение и сделал. Как эта мышь кинется прочь, и раздался тут гром и треск, как будто двери вылетели прочь, и вся камора серным дымом и смрадом наполнилась. У меня тут голова закружилась; я так в забытьи и упал на нары. И вдруг слышу к заутрене в колокол зазвонили; осмотрелся - вижу в каморе никого, и двери целы; перекрестился я, встал и начал молиться да каяться перед Богом. Так вот какое со мной было проис­шествие! Не перекрестись я - взял бы Сатанаил мою душу. С тех пор я припоминаю, что не надо духом опускаться. Да и что тут толковать: поживем еще, братцы![77]

- Поживем! - отозвался ободрительно другой голос.

«Ай да в горе жить - не кручинну быть», - послы­шалась фистула (23) в конце коридора. Скоро эту песню сменил еще более оживленный мотив. И, наконец, какой- то секретный начал что-то вроде польки-мазурки, ожесто­ченно забрякав под такт своими кандалами.

Неприятное, тяжелое чувство производят эти веселые мотивы с бряцаньем цепей: что-то циническое звучит в этом веселье, в этом фиглярстве над собственным гробом. Такая дисгармония есть насильственная подделка чувства и человеческой природы; но секретный принужден прибе­гать к этому как к средству обмануть себя в своих страда­ниях и вызвать хладнокровие в тяжелые минуты из души своей. Но горькой ценой покупаются это облегчение и эта демонская забава над своими муками. Отчаянное пре­зрение к своей судьбе, безумная злоба и бесчувственность воспитываются здесь в арестанте. Можно бы запретить этот рефлекс, но лучше ли от этого будет, ежели не изме­нятся условия? Не хуже ли будет кипеть злоба? Не тяжелее ли будут томящие грудь муки?..

Что касается занятий вообще секретных, то нечего и говорить, что они проводят время совершенно праздно. Трудно требовать притом, чтобы они могли заняться чем- либо без надлежащих орудий, материалов, без получения заказов и возможности сбыта. Поэтому секретные или переговариваются, или предаются забавам, или, большей частью, спят по 18 часов в сутки. Имеющие деньги из се­кретных арестантов, конечно, пользуются всеми благами: друзья их, находящиеся в общих каморках, доставляют им все необходимое; поэтому одиночки могут даже напи­ваться, когда вздумают, пьяными. Иные свое уединение приспособляют с особой выгодой. Так монетчики, т. е. де­латели фальшивых денег, здесь находят очень удобным делать ассигнации, предпочитая секретную общей каме­ре, потому что они могут более скрытно заниматься сво­им ремеслом; значительная часть из них остается здесь, даже охотно, после следствия. Таким образом, даже сама секретная приноровлена была нашим арестантством к об­легчению острожного заключения.

Трудно сказать, какое впечатление производит уеди­нение на нашего арестанта. Видно одно, что при строгом заключении он ожесточается и страдает, а в большинстве случаев впадает в глубокую апатию и чисто животную жизнь, томясь от скуки или изобретая развлечения. Про­пагандисты пенитенциарной системы уверяют, что уеди­нение ведет к самоуглублению, анализу своего прошлого и к раскаянию. Ничего подобного не замечается на наших секретных арестантах: они скучают, много спят и ведут совершенно тупую и машинальную жизнь. Да и трудно, кажется, ожидать от человека неразвитого, не привыкшего к субъективному анализу, чтобы он критически поверял свою жизнь, обсуживал, шаг за шагом, свои поступки и отдавал себе отчет. Вспомним, многие ли из людей в жиз­ни могут выполнить это с строгой последовательностью?.. Для этого нужно прежде всего известное развитие, вос­питание: тогда, может быть, и без одиночного заключения человек придет к обсуждению и к оценке прошлого, и воз­родится для лучшего будущего.

Что касается до одиночного заключения, применяе­мого как у нас над подследственными и опасными аре­стантами, так и заграницей, то постоянным стремлением арестантов было одно - это стремление к общительности. Этот естественный инстинкт не мог быть выжит ничем. По крайней мере, та же борьба происходит и в Мильбанке, как видно из записок одной надзирательницы.

В русской тюрьме, как бы секретного не садили, он, по свидетельству опыта, всегда найдет лазейку. У человека существует страшная изобретательность, в особенности, когда все его умственные силы и все желания сосредото­чены на одном. Отыщет секретный щель - и вот у него открыт доступ к остальному миру; мало того: он перета­щит сюда целый дом. Это неизбежно. Да тут еще помогут усилия других, стремящихся к тому же сближению: один буравит стену, и другой буравит стену - и цель достигнута общими силами. И сколько я видел этих лазеек - плод этой титанической, неустанной подземной работы арестантов! В общей тюрьме положение секретного возбуждает вели­чайшее сострадание и ревностные попечения других аре­стантов. Секретному помогут всеми силами; ему, часто даром, доставляют необходимое. Вот, например, факты из собственного моего заключения. В тот же день, как я вы­глянул в окно из своей секретной, я имел друга, который кивал мне головой и делал знаки; на другой день я уже имел своего трубадура, который нарочно из другого окна утешал меня песнями, а на третий день я уже получил, не­известно каким способом, огурец.

Сношения, таким образом, развиваются быстро, а проявления участия и сострадания у арестантов к секрет­ным - замечательные. Мы не рассматриваем это положение в тюремно-исправительном значении, но говорим только о развитии тех благожелательных, тех симпатических моти­вов, которые проявляются обыкновенно в тюремной об­щине по отношению друг к другу.

III.