Любовь в неволе

Стремясь инстинктивно удовлетворить все челове­ческие потребности, которыми обладают люди на сво­боде, острог между всеми другими функциями челове­ческой жизни не мог упустить самого важного - любви.

В нашем остроге женское отделение было в верхнем этаже четырехэтажного здания и так же строго ограж­далось перегородкой с запертой дверью и часовым, как бывает везде в острогах. Несмотря на то, с женской поло­виной арестанты поддерживали самые живые сношения в продолжение целого дня. Около перегородки женского отделения всегда стояла куча томных поклонников жен­ской красоты, которые беседовали с любезными сквозь щели перегородки и передавали подарки. В то же время по всему острогу в окошках этажей и в разных укромных местах и щелях между обоими полами шли непрерывные разговоры, любезности, уверения в любви, обещания уви­деться где-нибудь и т. п.

- Милый, дорогой мой Ваня, ведь я, голубчик, толь­ко и думаю, что о тебе. Ты, Ваня, в карты-то не играй! - раздается вверху Бог знает из какого-то угла голос страст - ной любовницы.

- Я оченно верю вам, Амфиса Семеновна, и сам к вам в расположении чувств, потому четыре калача и заварку чаю. - отвечает из такого же укромного места снизу голос страстного любовника, какого-то фешенебельного поселенца.

- Не верь, не верь, Глаша, он Аниску беспятую хочет в любовницы взять! - интригует кто-то в другом углу снизу.

- А плевать ему, мерзавцу! Вот уж с неделю ни чаю, ни куска сахару не видала, а он кутит, жиган проклятой! - разражалась обиженная Дульцинея.

- Как есть прогорел, и рубаху-то, что ты ему шила, тоже проиграл, - продолжает интриган. - Глаша! Давайте лучше со мной любезничать, потому как я всегда к вам с нашим удовольствием.

- Очинь приятно! Только я очинь чай люблю пить.

- Одно слово - ублаготворю; сичас два калача наверх предоставлю!

Так идут интимные разговоры, любезности и интриги по углам острога. Около перегородки в коридоре в то же вре - мя толкутся как любовники, так и мужья арестанток. Если острожные «любезники», щеголевато одетые в красные ру­бахи, примасленные и вычесанные, скромно ожидают слу­чая и берут хитростью, чтобы увидеться с любовницами, то мужья уже всегда ломятся, опираясь на свое право. При этом всегда разыгрывались самые разнообразные сцены.

- Могу я над своей законной женой власть иметь? По закону я с ней обвенчан али нет? - задает, бывало, внуши­тельно вопросы пьяный арестант Мишка Иванов часовому, не допускавшему его на женскую половину к жене.

- Наська! А, Наська! Стерва, выйдешь ли ты сюда? - вопиет муж.

Около перегородки показывалась жена его, бойкая и гулящая баба.

- Наська! Ты нынче, стерва, полюбовников завела, а? Я тебе все ребра, стерва, сокрушу! Ты законная моя жена аль нет?! (Настька исчезала). - Наська, а Наська! Да поди сюда, стерва! Дай мне мою чашку! - начинал вопи­ять снова муж.

Настька снова появлялась.

- На что тебе чашку?

- Чашку мою, чашку чайную, стерва, отдай! Ты закон­ная моя жена аль нет? Отдай чашку!

- Да на что тебе чашка? - спрашивала жена своего буйного мужа.

- Чай хочу пить! Могу я чай пить али нет? Моя чашка, и ты законная моя жена! Подай!

Жена высовывала чашку из-за перегородки:

- Бери, подавись, пьяница. сволочь! Да не шляйся сюды!

Мишка Иванов взял чашку, молча покачнулся, посмо­трел на нее и со всего маху хрястнул чашку об пол.

- Вот тебе, стерва! Заводи полюбовников! - промол­вил он и пошел совершенно довольный с лестницы.

- Ишь, ведь ты, шальной! - заметил часовой.

Настька разразилась проклятиями.

- Позвольте мне чашку щей пронести к женщинам! - подскакивал в это время к часовому с вежливым и заиски­вающим тоном парень в красной рубахе.

- Нельзя, - отвечал сухо часовой.

- Позвольте, будьте так добры, - умолял парень.

- Нельзя, значит: не приказано вас на женской пу­скать. Вызови и передай!

- Позвольте, - приставал парень, незаметно приотво­ряя дверь плечом, и затем, быстро плеснув щами на сюртук часовому, мгновенно шмыгал в двери женского коридора.

- Ах ты, шельмец! Вот шельмец-то! - растопыря руки, ругался озадаченный часовой, смотря на свой об­литый сюртук.

В то же время из женской половины, пользуясь сму­щением стража, выскакивали две-три арестантки, и в ко­ридоре их облапливали целые полдюжины острожных любезников. Часовой совсем смущался. Наконец он при­ходил в себя.

- Прочь, прочь! Дьяволы! Я вот прикладом вас! - гнал он любезников. - Сичас ефлетора позову! Вот напась-то: тут не усмотришь!

Женщины между тем скрывались, а любовники ска­лили зубы. В женскую половину таким образом вечно кто- нибудь протискивался под разными предлогами, и часовой был в вечном осадном положении.

- Что ж ты не пущаешь? Видишь, что за делом! - ло­мился какой-нибудь арестант с деловым видом и с громад­ным, где-то случайно пойманным, поленом в руках.

- Не пущу! Ступай прочь! - огрызался взбешенный часовой.

- Видишь, печки несу топить, - настаивал арестант. - Чаво ж ты боишься? Что тебе, жалко что ли их? Эх ты! На острожных баб польстился! У нашего брата стал отбивать! Небось, я даве видел, как ты Агашку обнимал! Фараон! - начинал доезжать арестант стража.

Часовой выходил из терпения.

- Ты как смеешь часового ругать, а? Ты знаешь ли, что такое часовой, а?!

- Кто ругал? Кто? Анафема! Где свидетели? Туяс, су­конная голова, селитра, гарнизонная крыса!

Но если не удавалось иногда нахрапом ворваться в женский коридор, то опытный арестант, не пожалевши пя­тачка часовому, всегда имел туда вход.

Между тем на дворе, через окошки верхнего этажа, шла совершенно открытая беседа с женщинами. Здесь раздава­лась целый день перекличка, шутки, остроты и всевозмож­ные «causeries» острожных любовников. Иногда хор жен­ских голосов затягивал какую-нибудь тоскливую песню, да и арестанты в свою очередь старались развлечь и разве­селить своих любезных разными удовольствиями. Перед их окнами представляли медведя; местный селадон (28) - аре­стант Вагин в яркой пестрой фуфайке, в зеленых чулках, в красных шерстяных перчатках, с тросточкой в руках разы­грывал городского франта; какой-то обтрепанный арестант, без шаровар и в хламиде, но с шикарным красным платком на шее кидал пронзительные взгляды кверху и произносил убийственно-страстные монологи.

- Оченно желательно познакомиться! Чувствиям моим нет конца. Сударыни! Не брезгайте знакомством: мы очень понимаем всякую учливость. Сослан за женщин; от них страдаю, патаму с ихней стороны большое ковар­ство. но я всей душой! Пропадаю от любви!.. Сгораю!..

Монологи вызывали взрывы хохота: это был своего рода Theatre comique.

В стороне сидели сентиментальные любовники с блед­ными лицами и томно возводили глаза в горе. Острожный фат фигурировал в добытых где-то белых нитяных перчат­ках. Известный острожный Отелло, старый и всклоченный арестант, ходил хмуро вдали, изредка взглядывал на окно, где сидела его любезная, толстая и рябая баба лет под 50, и то грозил ей внушительно кулаком, то показывал калач. Около стены сидели и лежали, закинув головы, группы арестантов; татары и черкесы горящими глазами жадно по­жирали женщин. Счастливые любовники ходили, закинув армяки, посвистывая и напевая удалые куплеты. Из окон дам сыпались скорлупы орехов, обрезки картофеля и раз­ные «souvenirs d’amour», в виде отрепанных косоплеток и лоскутков, из-за которых внизу шла страшная возня у обо­жателей. Это времяпрепровождение нарушалось лишь яв­лением буйного Мишки Иванова.

- Наська! Стерва! - начинал он орать перед окнами верхнего этажа. - Я тебе косу!..

Его начинали унимать.

- Нет, она стерва, потаскуха! - и ревнивый муж, схва­тив кирпич, пускал им в верхние окна. Дамы прыгали от окошек; арестанты обыкновенно сваливали буяна и начина­ли утюжить; но скоро порядок восстановлялся, и любезни­чание шло по-прежнему.

Кроме этих мест, в прежних острогах арестанты имели случай изредка встречаться с женщинами в кухнях, в пра­чечных, на прогулках во дворе и в церкви. При этом всегда можно было видеть выразительные взгляды, мимику и мол­чаливый обмен вниманием обоих полов острога.

У некоторых арестантов любовь чуть ли не главное занятие. Большую часть дня эти любезники и влюблен­ные, тоскливо прижавшись к решеткам, пожирают взора­ми женщин. Надо, впрочем, заметить, что в остроге лю­бовь - большей частью платоническая и ограничивается взглядами, любезностями и подарками. Конечно, арестан­ты тщательно добиваются свидания со своими любезны­ми, но это бывает не легко, хоть отваги для этого им не занимать стать. Иногда они похищают женщин с прогу­лок под халатами, проламывают стены и перегородки в женские отделения, спускают для свиданий друг друга на веревках в каких-нибудь пробитых отверстиях между эта­жами; иногда арестанты затесываются в женские отделе­ния переодетыми в женщин и т. д.

Жажда любви при искусственном целибате, но при постоянном виде женщин страшно разгорается: она об­наруживается иногда то порывами необыкновенной неж­ности, то самыми грубыми проявлениями чувственности. Достаточно женщине выйти на лестницу в коридоре или на прогулку, как ее облапят сотни рук, и влеплены будут сотни поцелуев.

То же самое побуждает мужчин к преувеличен­ной ревности. «Любитель» (как называют любовников в остроге) доставляет женщине подарки в виде чаю, саха­ру, папирос, калачей и кушанья, но взамен того требует верности и внимания к нему одному; женщине он мстит иногда за ласковое слово, за разговор и за оказанное дру­гому внимание; зато и сам любовник иногда проигрывает любезную в карты или продает и уступает право на нее другому.

Соперничество в любви между арестантами возбуж­дается уже тем обстоятельством, что женщин всегда бы­вает значительно меньше, чем мужчин; они составляют всегда V10 или даже V20 всего населения тюрьмы. При та­ких условиях претензии на женскую любовь очень значи­тельны и соблазн для женщины велик; поэтому для моло­дой красивой девушки или женщины острог представляет иногда много шансов к падению. Молодая девушка или женщина, попадающая в острог, с первого раза приковы­вает уже сотни взоров острожных любезников; как до­бычу, ее сторожат везде; при вступлении ее в острог уже начинает претендовать на нее десяток мужчин. Кто фигу­рирует пред ней красотой своей; кто обольщает деньгами; кто высказывает сожаление к ней и старается подкупить ее сочувствием. В то же время опытные арестантки и лю­бовницы разных арестантов подводят к ней свою тактику: ее начинают выспрашивать, утешать, узнают ее характер и вкрадываются к ней в доверенность. Ей легко намекают на возможность жить здесь легко: «Ты молода, - говорят ей, - красива, можешь всем пользоваться, жить приволь­но, копить деньги. Ты не будешь скучать здесь; тебе все доставят; наконец, ты утопишь грусть в любви. Иначе ты будешь голодать в остроге: пища у нас скверная; да нужно бывает иногда дать и подарок надзирательнице, и откупиться от взваливаемой на тебя работы. Все ведь у нас так живут! Наконец, ты вот уж принимала угощенье от такого-то; так ведь надо и отплатить». И тысячи по­добных резонов и аргументов подводятся, чтобы пред­ставить женщине выгоды острожной интриги. И вот девушка, поставленная в тяжелые условия острожной жизни, колеблется и, осаждаемая подругами, без гроша денег, видя кругом примеры, терзаемая скукой, подходит к окну. А здесь красивый и бойкий, с русыми волосами, с ласковыми глазами, с завлекающими любезностями, в красной щегольской рубахе, давно поджидает ее острож­ный любезник. И пойдут ласковые слова и утешения, ме­довые сладкие речи да любовные взгляды. И забьет тре­вогу сердце девичье, а затем и ласковый взгляд мелькнет на бледном тоскливом лице арестантки. А тут в темном коридоре красавец, проскользнув мимо часового, берет ее за руку, шепчет нежные речи, похищает поцелуй. И любовь начата. А там. и ее последствия. Но если бы ни ласковые речи и взгляды, ни острожная скука и насмешки арестанток не подействовали, то рано или поздно отчая­ние, голод и нужда возьмут свое.

Бывали и возмутительные случаи принуждения. В прежнее время женщины возбуждали, в особенности, пре­тензии острожных палачей; было это в то время, когда женщины подвергались телесному наказанию[81]. Положе­ние было страшное, безвыходное: в случае отказа грози­ла месть палача; за ласки любви палач обещал своей лю­бовнице покровительство; и вот, под гнетущим влиянием страха и отчаяния, женщина или девушка решалась от­даться на поругание, чтобы только сохранить свою жизнь в минуту непосильных адских истязаний.

Острожный разврат. это одна из самых мрачных сторон острожной жизни; но надо заметить, что разврат здесь являлся под очень сильными и даже непреоборимы­ми мотивами: неестественные условия острога, горькая нужда, запретный плод любви, острожная скука. все - способствовало ему, и для уничтожения его, для ограни­чения безнравственности нужны были, конечно, не такие средства, как плетки и розги надзирательниц, почему-то нашедшие широкое применение в русских острогах[82]. Без сомнения, для этого нужна бы хоть, по крайней мере, по­стройка особых женских тюрем.

Надо, впрочем, сказать, что в старых острогах наря­ду с интригами иногда зарождались и сильные, искрение привязанности. Здесь можно было встретить и тихо вор­кующую любовь, полную острожного платонизма, самые нежные сентиментальные отношения, и пылкую привя­занность, доходящую до самоотвержения. В нашем остро­ге раз разыгралась самая трогательная драма в этом роде: эта была странная любовь сосланного в каторгу кавказца к сосланной немке. Они оба были на каторге и оба бежали. Поблуждавши бродягами по Сибири, они подверглись на­конец почти общей участи бродяг, и взяты были в острог в Тобольской губернии. Единственным их желанием было после суда соединиться снова вместе. Чтобы выждать вре­мя и узнать, куда сошлют его любезную, бывший кавказец объявил себя под чужим именем, слышанным на родине; конечно, он рассчитывал, что показание его не оправда­ется, и он останется в Сибири. По странной случайности, когда его любезную уже присудили к каторге, его вызыва­ют и объявляют, что показание его подтвердилось и что он будет выслан на Кавказ: впереди представлялась ему родина и свобода, хотя и под чужим именем; но любовник великодушно отказался от счастья вернуться на родину. Чтобы не расставаться со своей любовью, в момент отправ­ки он объявил смотрителю, что он - не тот, за кого показы­вался, что он - бежавший каторжный 1-го разряда и жела­ет следовать в рудники; но смотритель не мог переменить решения и с новым показанием, заковав его в кандалы, от­правил его на Кавказ: несчастный был в отчаянии. И это не единственный пример: по сибирским острогам я видал женщин, уходивших из деревенских семей в темные леса за каким-нибудь бродягой, несущим вечно клейма и пле­ти и не имеющим впереди ничего, кроме каторги; прихо­дилось мне также видать, как любовники весело идут об руку на каторгу; приходилось видеть и отцов семейств из каторжных с самыми добрыми родительскими чувствами. Один из них, - помню, Гуляев, - содержавшийся в омском замке, осужденный на вечную каторгу за побеги, в послед­ний раз бежавши с рудника, прошел всю Сибирь с женой и маленькими детьми, которых во всю дорогу нес поочеред­но с своей половиной на руках, пробираясь в Россию. Это был человек под 70 лет, исклейменный кругом, всю жизнь проведший безнадежно на каторге, шесть раз бежавший и желавший еще в последний раз испытать счастья, что­бы пристроиться где-нибудь с семьей под чужим именем. Это - несчастная надежда всех сосланных.

Как бы то ни было, но любовь женщины в неволе и в несчастье, несомненно, представляла иногда много тро­гательного: здесь женщина любит больше «за страдание», и в этой любви просвечивает чистейшая капля искреннего человеческого чувства к отвергнутому всеми несчастью.

У тебя клеймо на лбу (говорит эта любовь),

Но везде пойду с тобою.

Кто тебя полюбит там,

Если будешь брошен мною?

Целый мир тебя отверг,

И грешна душа твоя;

Целый мир тебя отверг,

Но не я, не я, не я! (29)

VI.