Лучшие стороны русской тюремной общины

Бунты были, однако, чрезвычайно редким явлением в тюремной жизни, и их можно было всегда устранить пере­говорами с общиной: всякая община, когда с ней мирно вели переговоры, была чрезвычайно довольна.

С своей стороны, община сама берегла смотрителя, не допуская беспорядков и явных скандалов. Понявши, чего требовал формализм устава, она всегда старалась выпол­нять его для вида, тщательно скрывая внутреннюю жизнь свою. Перед приездом начальства, в случае обысков, сами арестанты приводили все в исправность и готовы были отвечать за все, выгораживая смотрителя.

Обыкновенно при таких порядках смотритель все управление предоставлял на ответственность общины, а сам брал на себя лишь распоряжение хозяйственной частью острога. Такие отношения между смотрителем и арестант- ством существовали в нашем остроге, где правил мирный, толстенький и добродушный смотритель, окруженный це­лым сонмом ребят и родственников.

Это был настоящий конституционный смотритель. Он не вмешивался в жизнь общины, никогда не употреблял жестоких взысканий и штрафов и, в случае беспорядков, разве только добродушно бранил арестантов своей патри­архальной поговоркой: «чтоб их подшибло», - да грозился кулаком. За все это острог добродушно звал его «карасем», любил его, дозволял ему экономить и искренно приносил ему поздравление в те дни, когда бывал именинником он или кто-либо из его родных.

Таким образом, опытные и сжившиеся с арестантом смотрители всегда понимали, как надо вести себя, чтобы ужиться мирно и тихо с сильной и настойчивой арестант­ской общиной. С своей стороны, эта община, когда с ней обращались гуманно, всегда умела гарантировать наиболь­шее спокойствие острога и сама самым тщательным обра­зом следила за внутренним порядком в остроге.

В самом деле, взглянув на русские, и особенно си­бирские остроги, наполненные тысячами каторжных, ссыльных и преступников, нельзя не изумляться, как управляют ими и сдерживают их эти инвалиды и отстав­ные патриархальные чиновники. Точно так же нас долж­ны поразить удивлением и те тысячные партии, которые тянутся из года в год в ссылку и на рудники без всякого сопротивления, ограждаемые ничтожными отрядами, не разбивая ни острогов, ни своих рудников и заводов, хотя бы они могли исполнить это очень легко, если бы только захотели.

- Ребята, - говорил наш патриархальный смотритель бродягам и каторжным своего острога, - я не буду затво­рять на замки ваши камеры на эти дни Пасхи; условие одно: чтобы буйства, драки, дебошу, шуму и жалоб не было; что­бы все было смирно!

- Все будет тихо, отец, верьте нам! - гремит острож­ная община.

И действительно, лишь только разбушуется какой пьяный, лишь только кто съездит друг другу в зубы, лишь только где начнется потасовка, как арестанты мигом усми­ряют сильными кулаками буйства, вяжут непокорных пья­ных и соблюдают свято три дня обещанного спокойствия. И это выполняла не одна наша община: такой прием был употребляем в каждой тюрьме, в каждой каталажке. Да это и понятно: всякое общество дорабатывается до ограниче­ния воли личности, если она переходит чрез меру; поли­ция само собой учреждается. Но договоры с арестантами бывали и гораздо шире.

- Братцы, - говорит сметливый офицер, конвои­рующий под незначительным конвоем старых инвалидов партию каторжных к какому-либо пункту, - я сниму с вас оковы, чтобы дойти поскорее; даете ли слово, что никто не уйдет из вас?

- Все будет благополучно, верьте нам, ваше высоко­благородие! - гремит масса народа, поставившая целью жизни побег.

- Ладно, - говорит офицер, снимает с арестантов кан­далы, и арестанты достигают благополучно все в целости назначенного пункта.

Никто и мысли не имел пуститься бежать; община решила - всем дойти исправно, - и никто не посмел по­думать противиться такому решению. Чем больше усту­пок и льготы давали препровождаемым арестантам кон­воирующие их начальники, тем больше они заботились о сохранении их интересов. Так, составился договор у всего арестантства не бегать на этапах, где были снисходитель­ные офицеры; под влиянием таких обязательств тянулись прежние каторжные партии с кандалами за плечами, рас­сыпаясь по всей дороге без всякого надзора; точно так же распускались люди для сбора подаяний, отлучались в со­седние деревни, отпускались с заводов и из острогов под обязательством одного честного слова, - и все это выпол­нялось честно и свято.

Сама община в этих случаях была чрезвычайно рев­нива к своим интересам и следила за своими членами, чтобы они верно выполняли обязательства. Некоторые из многих случаев и даже подвигов арестантской артели по­лучили достаточную известность. Г-н Максимов, говоря об этапном препровождении в Сибири, заметил, что зна­чительная часть смышленых этапных командиров давно усвоила эту систему взаимной поруки арестантов. Он при­водит до четырех или до пяти случаев, когда артель бра­лась, за известные льготы, следить, чтобы никто не убежал во время препровождения, и всегда ревностно выполняла эту обязанность[107]. Мало того: когда какой-нибудь отщепе­нец решался тайно от артели ускользнуть, то арестанты просились отпустить их на поиски, честным словом ру­чаясь воротиться. Смелые и попавшие в проруху офице­ры иногда решались на этот риск - и что же? арестанты всегда приводили беглеца; бывало, что, за неимением настоящего, отыскивали какого-нибудь по пути бродягу и зачисляли за настоящего беглого. Такой, по-видимому, странный факт объяснялся, однако, очень просто. В боль­шой артели арестантов далеко не всем выгодно бежать; на­против, большинство из них не имеет никакого интереса в побеге; одни имеют в виду отработать срок наказания, другие ссылаются на поселение, третьи по иным причи­нам.

Идея договора, взаимного доверия и ручательства так свойственна натуре человека, что проникала даже и не в столь товарищески организованные общества, как ссыльные артели: опыты договоров и доверия удавались и в арестантских ротах. Нам рассказывали много подоб­ных случаев; так, например, в одном из северных губерн­ских городов, где находились арестантские роты, потре­бовалась какая-то частная работа на заводе около города; прислали за арестантами, но начальник роты не мог отпу­стить арестантов, так как для людей недоставало конвоя; арестанты, близко заинтересованные заработком, начали уговаривать начальника, чтобы он, взяв немного солдат с собой, отправился сам с ними, и клялись, что не только никто не убежит, но даже и беспорядков не будет. Началь­ник согласился. Как только арестанты вышли за город в совершенном порядке, то они предложили даже некото­рых солдат отпустить домой, так как солдатам этим реши­тельно нечего делать. Начальник изумился:

- Но как же так? - спросил он.

- А так, ваше высокоблагородие: будьте уверены, все будет спокойно; дозвольте только артели после работ вина купить!

Начальник изумился, но решился попробовать, до­зволив купить ведро после работы, конечно, на громадную партию. Арестанты, таким образом, проработали совер­шено спокойно до вечера и в полной наличности. В тече­ние всего дня вышел только один казус: какой-то арестант стянул на кухне или в другом месте ковшик. Начальник предъявил это артели.

- Что же вы это, братцы, делаете? - обратился он к артели с упреком. - Я вора, так и быть, прощу, но пусть он отдаст ковшик.

Артель немедленно засуетилась, и через 5 минут ков­шик был возвращен начальнику. Вечером, выпив по чар­ке водки, арестанты благополучно возвратились в город. С тех пор начальник готов был ручаться головой за свою роту. И таких примеров можно насчитать множество. Дав­но ли еще «Северная почта» публиковала, что на курско- харьковской железной дороге пять арестантских рот вы­полнили тяжкие работы под взаимной порукой почти без побега (на пять рот было лишь два побега); но на каторге подобные примеры были делом обыденным. Если прежде существовало убеждение, что у нас и тюрьмы, и стражи находятся везде в порядке и в достаточном количестве, то ныне, как раскрыли обстоятельства, пришлось в этом разубедиться. Чем же сдерживались наши каторжные и за­водские общины? Большинство каторжных работ только и держалось такими договорами. Можно положительно ска­зать, что общины наших каторг если не разбегались все сплошь, а производили работы иногда при самых трудных условиях, то только благодаря добровольному согласию артели и обоюдному ручательству. Начальство не могло не заметить могучего стимула в общественном духе и един­стве общины и старалось направить весь общественный механизм по своему желанию. Снисходя арестантству, не возмущая его строгостями, облегчая по возможности его несчастья, действуя силой убеждения и выгоды, подку­пая его доверием и обещаниями, оно добилось не только мирных сношений с ним, но даже могло заключать дого­воры и получать гарантии их выполнения полным руча­тельством общины за каждого своего члена: арестанты выполняли эти договоры даже тогда, когда они шли на­перекор личным их интересам. Связанный одним честным словом, арестант никогда не нарушал договора ни делом, ни словом. При выполнении своего слова каждый каторж­ный делается педантом, и это заметил еще Достоевский. «Честное варнацкое слово», как говорит г-н Максимов, в ходу у арестантов и много значит (48). Арестант - чело­век решительный, способный на подвиги: сомневаться в его слове значит сомневаться в его силе; он не понимает измены, как член общины, - и как член братского союза, презирает всякий обман и иезуитизм. Этот каторжный и отверженный человек глубоко дорожил всяким человеч­ным обхождением с ним и доверием к нему; это доверие было ему дорого, как признание его человеческого досто­инства, и потому самые деликатные мотивы человеческо­го чувства были всегда доступны ему. За оказанную ему крупицу доверия он платил вдвое, и свою львиную силу клал к ногам хозяина, как мул.

Таким образом, мы приходим к заключению, что льго­ты и вольности старого острога и каторги были не столь­ко плодом случайности и небрежности, как привыкли об этом думать, но скорее плодом необходимости, вызванной долгим опытом и делом благоразумия. Пусть не думают, будто уступки арестантству приносили вред; они выкупа­лись безопасностью всего общества, а это что-нибудь да значит. Тюремный опыт доказал, что неуместные стесне­ния и ограничения человеческой свободы, употребление излишних строгостей могли вызывать лишь раздражение и восстание, и что, напротив, арестантская свобода была громоотводом опасности, спасением общества от худших бед, и что допущение льгот и облегчение жизни арестанта всегда более обеспечивало его смирение, его примирение с несчастьем и давало возможность направлять его дея­тельность к лучшей цели. Что бы не проповедовали кри­миналисты, кто бы они не были, хоть даже пресловутые юристы Миттермайер и Блюнчли, с каких бы кафедр не раздавался их голос об усмирении и подавлении арестан­та разными ограничениями, вроде содержания в клетках solitary Confiniment, сколько бы не придумывалось новых утонченных наказаний, вроде английского «treadmill», или немецких «Krummschlissen»[108], едва ли кто поверит, будто это может служить действительным средством ис­правления преступника. В деле усмирения и исправления, как доказывает опыт, подобные средства были всего ме­нее успешны. И если черствые теоретики еще продолжают утверждать это, то жизнь, опыт, человеческая природа до­кажут им, что только одно доверие, оказываемое арестан­ту, как человеку, гуманное обхождение и удовлетворение человеческих потребностей могут успокоить и усмирить арестанта, и что только они одни могут дать доступ к сердцу человека! К подобным выводам день ото дня уже приходит европейская наука.

К таким же выводам и результатам приводит нас жизнь русской тюремной общины. Значительные выгоды ее общественной организации, ее артельных учреждений, вза­имности, братского вспомоществования друг другу - вот лучший плод наших тюремных опытов и результат нашей самобытной жизни. Начала, выработанные общиной, про­ливают свет не только на ее прошедшее, но и будущее.

С этой точки зрения можно сказать, что сами поро­ки и бурная жизнь общины, все ее ожесточение и борь­ба против уставов и тюремной регламентации могут дать нам самый поучительный урок. Борьба арестантов за ослабление тюремных стеснений является естествен­ным законом в жизни всего арестантства, где бы оно ни было. Настойчивость, упорство и энергия, с которой вело ее арестантство, доказали, что никакие ограничения, ни­какие крутые меры и наказания не заставят человека от­казаться от удовлетворения естественным его потребно­стям; всякие стеснения вели лишь к изобретению средств обойти их и противодействовать им, в чем арестантство было неутомимо. Не было случая в деле тюремных по­рядков, чтобы арестантство, раз решившись на что-либо, не достигло своей цели. Вековой опыт наших тюрем с их суровыми дисциплинарными наказаниями, как и приме­нение всевозможных строгих систем в Европе, приводили всегда к самым плачевным результатам. В таких тюрьмах при больших ограничениях развивалось лишь больше по­роков и больше ожесточения у арестантства. Отсутствие труда в русских тюрьмах не остановило стремления к дея­тельности: явилась подпольная работа - делание фальши­вой монеты, подделка паспортов и т. п. Природа человека при стеснениях могла проявиться только уродливым об­разом. И что же выходило в конце концов? Выходило то, что никакие тюремные замки и крепости, никакие запоры не сохраняли общество от вторжения в него преступников и никакие строгости не усмиряли арестанта; напротив, сжимающая жизнь тюрьмы вызывала только больше по­бегов; ограничение нормальной человеческой жизни раз­вивало пороки и ожесточение и дарило общество новыми рецидивистами. При старой системе наказания процесс патологического развития общественных болезней не прекращался, а только имел свой круговорот. Болезнен­ные явления общественного организма, развивая престу­пления по большим городам, центрам промышленности, в скопищах бедности и пролетариата, концентрировались в острогах и каторгах, и из зараженных центров влияли снова на общество, разлагая здоровые части организма. Болезнь шла от периферии к центру тюрьмы и от центра обратно к периферии, отражаясь иногда в самых отдален­ных частях государства и обнаруживаясь в таких местах, где ее не подозревали. Разбои разбегавшихся каторжни­ков, фальшивые монетчики острогов отдавались по всей России, и ссыльные, под фальшивыми паспортами, про­никали даже в чиновные сферы. Вся старая тюремная си­стема с ее строгостями, как и ее криминалистика, были в этом случае лишь грубой медициной, вгонявшей болезнь внутрь неловкими лекарствами с тем, чтобы она снова возвратилась еще с большей силой; выпускаемые пре­ступники платили за свои утеснения с процентами.

Таким образом, тюремный опыт доказывает, что только нормальная человеческая жизнь и отсутствие из­лишних стеснений сделают арестанта безвредным и дадут возможность влиять на него нравственно[109]. Отсутствие вызывающих на преступление причин в остроге и гаран­тии, созданные взаимной порукой самой общины, прямо указывают на ненужность искусственных ограждений. В осуществимость всего этого заставляют нас верить факты из жизни существующей общины.

Но самый поучительный урок арестантская община дает в деле обуздания и перевоспитания личности. Обла­дая силой общественного авторитета, она побуждала лич­ность сообразоваться в поступках с интересом обществен­ного блага, дисциплинировала своих членов и заставляла их повиноваться правилам, созданным общественным мнением. Всего этого достигала она чисто нравственным влиянием на своих членов, воспитав их в принципе вза­имности. Очевидно, что та же община, обладая теми же силами, при других условиях могла бы быть обращена к самой благотворной деятельности взаимного перевоспи­тания, так как при лучших условиях жизни ею могла бы быть усвоена более высокая нравственность, созданы вза­имные обязательства и долг поддерживать общий инте­рес труда, спокойствия и взаимного счастья. Никто лучше не может покорить личность, как общество; никто луч­ше не повлияет на направление его деятельности; никто лучше не перевоспитает его, как общественное мнение. Точно так же ничто лучше не приведет его к сознанию правды и выгоды нравственных отношений, как личный опыт во время жизни в среде такой общины. Если до сих пор люди, сроднившись с общим каторжным интересом, страдали за него, если они до сих пор создавали свое об­щественное мнение, свою нравственность и свои средства самозащиты в острогах при самых враждебных условиях, то при других, разумеется, лучших условиях представит­ся более возможности развить такую нравственность и стремления, которые будут направлены к самым человеч­ным и благим целям; все дело, стало быть, в направлении имеющейся уже силы.

До сих пор все тюремные системы, проектируя тю­ремную дисциплину для арестанта, как-то: страх наказа­ния, разные ограничения, чтобы удержать, дисциплини­ровать и перевоспитать арестанта, - не подумали о самом могущественном человеческом стимуле - об общем инте­ресе, взаимных выгодах, взаимных обязательствах, кото­рым всего естественнее подчиняться человеку, не подума­ли о неотразимом влиянии самой общины на отдельную личность силой своего общественного мнения. А между тем создание такого порядка могло бы разрешить весь тюремный вопрос. Общественная власть и мнение боль­шинства есть самая лучшая сила обуздания личности, как общественная среда с общественными ее учреждениями - лучшая школа для нее. Мотивы сочувствия, основанные на взаимном интересе и благе, создающие естественный долг поступать честно и справедливо относительно дру­гих, настолько присущи нравственной природе человека, что возбуждение их в преступниках и арестантах так же возможно, как и во всяком человеке. А усвоение их есть уже полное ручательство человеческого исправления и способности человека к общественной жизни.

На такие мотивы как на средства исправления пороков при помощи общественной жизни не раз указывали лучшие европейские мыслители и даже успешно применяли эту силу общественного мнения для перевоспитания человека; например, искореняя в фабричном населении пороки и пре­ступления, возбуждая общественное мнение против них, достигали того, что живущая в среде общины личность не­вольно подчинялась общему правилу.

Наша острожная община впервые применила эту силу самым успешным образом к своим членам. Направление этой общественной силы к нравственным целям должно обусловить дальнейшее ее существование, и в этом случае русская острожная община имеет свое будущее. Мы можем сказать, что прошедшая жизнь арестантства не прошла для нас бесследно и подарила нас не одним отрицательным опытом. Раскрыв до некоторой степени картины арестант­ской жизни, мы желали бы, чтобы взглянули на эту жизнь несчастных гораздо глубже и серьезнее, чем это делали до сих пор; мы желали бы, чтобы криминалисты и стро­гие судьи арестантства увидели в жизни общины не одни только отступления от тюремного закона, не одно пре­ступное упорство, возмутительный беспорядок или без­нравственный союз «злодеев», который надо уничтожать. Нет, не желание замены прежней арестантской льготы бо­лее строгой тюремной дисциплиной, не стремление еще большего угнетения, несчастья заставило нас взяться за анализ арестантской жизни: на это у нас не поднялось бы перо. Не нам, видевшим несчастье, поднимать руку на не­счастных! Но мы желали разъяснить, что жизнь преступ­ников - та же человеческая жизнь, что она совершается по тем же человеческим мотивам. Скажем более: жизнь пад­ших и несчастных нам только дает новые доказательства величия и стремления человеческой природы к добру. Она доказала тот высоконравственный принцип, что братство и любовь - такая глубоко естественная черта человечества, что не изглаживается в сердцах никаких преступников: ни убийц, ни разбойников. Их община не поела себя среди междоусобий, а создала себе свои законы; на место враж­ды и преступлений она внесла братский союз всех угне­тенных, отверженных и страдающих, высокочеловечную любовь друг к другу, защиту бедного брата, геройское са­мопожертвование за жизнь и счастье других людей; несча­стье только сплотило людей и еще более возбудило в них это чувство. Оно одно наполнило их жизнь, облегчило их в минуты горя и дало им силы для защиты себя.

Таким образом, самая отверженная и признанная не­годной община увенчала себя делом, достойным человека. Она была новым свидетельством, что сила общества, свя­занного любовью, способна разрушить все препятствия, мешающие жить человеку, а любовь способна обновить и воскресить человечество!