Борьба общины и бунты старого острога

Раз возведя крепкое и замкнутое здание своей общи­ны со всеми ее учреждениями, арестантство естественно должно было оградить его от всяких внешних вторжений, от нарушений его порядков и установлений, как и от вся­кого постороннего вмешательства, чтобы сделать его наи­более прочным и продолжительным, а не временным и ми­молетным.

Для этого всякой острожной общине приходилось стоять каждую минуту на страже, ревниво охраняя свои льготы в продолжение целых десятков лет из поколения в поколение, и бороться против всевозможных покушений на целость ее учреждений. Совершая это дело, острожная община выказала все свое коллективное могущество, весь свой ум, всю энергию и настойчивость. Менялась ее обста­новка, изменялись десятки начальников, применялись са­мые суровые и разнообразные меры, но арестантство стояло крепко и сумело сохранить права своей общины и устано­вить прочные и твердые отношения к тюремным формаль­ностям и начальству. На эту-то борьбу общин мы и должны обратить теперь свое внимание.

Но прежде, чем станем описывать эту борьбу, посмо­трим на тех допотопных смотрителей тюрем старого по­рядка, с которыми арестантству приходилось иметь дело; рассмотрим все недостатки их управления.

Смотрителями в остроги, по большей части, назнача­ли мелких полицейских чиновников и квартальных над­зирателей, из отставных военных офицеров и так назы­ваемых благонадежных унтер-офицеров. Каждый из этих смотрителей имел свой тип, свою систему обхождения с арестантами; все слабости его характера до тонкости изу­чались арестантами, которые умели всегда воспользовать­ся ими в свою пользу. Полицейских чиновников назначали в смотрители, имея в виду их знакомство с преступниками, военных - за их распорядительность и энергию; но компе­тентность полицейских чиновников далеко не оправдыва­лась, так же, как энергия и распорядительность смотрите­лей из военных не приводила к цели.

Более мягкий характер смотрителей и их компро­миссы с арестантами также мало вели к цели. За одним компромиссом следовал другой, третий, четвертый, и, приученные к уступкам арестанты, наконец, добивались всего, что им требовалось. Они быстро овладевали всем механизмом острога, всеми льготами, и смотрителю толь­ко оставалось примириться с обширностью зла, с которым он не был в силах справиться.

Источники доходов приискивались более или менее энергично и остроумно, а дело управления острогом и дис- циплинирование арестанта отодвигалось на задний план. Смотрители всегда экономили на арестантском кушанье, свечах, дровах, одежде и прочем. За все это арестантству обеспечивалось право водворять свои вольности. Этим од­ним не ограничивались доходы смотрителя: всякий май­дан, торговец вином, картами и табаком были обложены особым сбором в его пользу; так, с майданщика, даже в небольших острогах, смотрители брали по 30 и 40 руб. в месяц. В громадных пересыльных тюрьмах сбор этот по­вышался, сообразно доходу, до сотен рублей. Смотрите­ли брали деньги с заключенных за дозволение свидания с родственниками и знакомыми; иные брались за опреде­ленную плату адвокатствовать за арестантов в судах и пересыльных экспедициях. Где же при таких условиях за­ботиться об искоренении беспорядков! Если же чиновни­чество пасовало перед силой и хитростью арестантов и, привлеченное выгодами, сдавалось на подкуп, то что же и говорить о смотрителях, вышедших из «благонадежных унтер-офицеров!» Они составляли всегда низший тип смо - трителей острогов; если смотрители с чинами внушали еще некоторый авторитет своим званием и держали себя на некоторой высоте, и даже, вступая с арестантами в стачку, не допускали отнюдь побратимства с ними, то «благонад­ежные унтер-офицеры», в качестве смотрителей, не могли действовать и таким авторитетом. У них были два приема в отношении арестантов: или они старались внушить к себе уважение палкой и площадной бранью, или напоминали о своем авторитете сбором в свою пользу разных пятаков в виде штрафов, причем арестанты могли откупаться от всякой вины.

Если такие унтер-офицеры назначались в обширные губернские остроги с сотнями причудливого, артистиче­ского и продувного арестантства, уровень развития кото­рого превышал все способности унтер-офицера, то можно представить себе, какую жалкую роль играл он здесь; аре­станты надували его на каждом шагу, добивались своего и брали острог в свои руки.

В своей борьбе арестантство опиралось не столько на естественный инстинкт свободы, сколько на традицию ра­нее сложившегося порядка, так как у арестантства было уже давно санкционированное временем и обычаем право на жизнь своей общины. Раз допущенные начальством, волей или неволей, вольности острога арестантство стало считать своим законным правом, которым стало дорожить и на отнятие которого смотрело как на явную несправед­ливость. В убеждение арестантов вошло, что это должно быть так: иначе почему же все это допускалось прежде, и почему вдруг стало непозволительным? Почему прежде можно было так жить, а теперь нельзя? Наконец, арестант, руководясь обширными примерами, опытом и стариной, видел, что везде, по всем тюрьмам допускались эти воль­ности; почему же в его тюрьме должны быть исключения, почему он один должен подвергаться лишениям и строго­стям? К таким вопросам обыкновенно приходило аре- стантство, когда новое тюремное начальство или строгий смотритель, вознегодовавший на распущенность, пробо­вали обуздать острог и поставить его в строгие рамки устава, предписанного сводом постановлений.

Мы приведем один пример такого бунта, бывшего в одном из больших острогов наших северо-восточных гу­берний. Этот бунт произошел вследствие запирания камер на замки. По взгляду начальства, протест против запи­рания был не более, как простой каприз испорченного и разнузданного арестантства, но арестанты на этот случай смотрели иначе. Нужно было принять во внимание ранее бывшие причины недовольства и убеждение арестант- ства, что такие меры произвольны, так как в большинстве острогов они жили без всяких замков, что в этом же са­мом остроге прежде никогда не было этого обыкновения, что, наконец, запор камер произошел в день первого дня Пасхи, т. е. в такой день, когда в самых строгих острогах вошло в обыкновение на три дня торжественного празд­ника отворять камеры. Арестант ведь тоже желает иметь светлые дни в ряду черных дней его несчастья; он ждет этого светлого дня, ища в нем воспоминаний о потерянной свободе, ищет в нем отдыха от тоски; его наполняет в это время всепримиряющее религиозное чувство, и в самих людях в этот день он привык встречать братское участие к своему несчастью. И вдруг этот день у него отняли. Горькое чувство закипает в груди арестанта, и глубокой обидой ему кажется подобное недоверие к нему; в таком поступке он видит оскорбление его человечности и горь­кое несправедливое гонение на него, беззащитного. Не­мудрено, что должна была нахлынуть буря ненависти в этой давно терзаемой и давно озлобленной душе; трудно было не закипеть гневу, накопленному десятками лет. А проявление арестантского гнева бывает страшно и гран­диозно. Когда загудят двери острогов, затрещат решетки, начнут рушиться нары и сотнями яростных глоток потре­буют смотрителя, то это одно может испугать хоть кого. Обыкновенно запертые арестанты требуют смотрителей для объяснений, но в это-то время они и имеют бестакт­ность не показываться и прятаться; это ведет к дальней­шим недоразумениям. Арестантам угрожают, бранят их, но это еще более разжигает страсти; арестанты в этих случаях начинают биться, как львы за своими решетками; народ приходит в ярость; рев и гром потрясает коридоры, и с железными болтами несокрушимые острожные двери вылетают, как щепки. Наконец, на арестантский шум вы­двигается караул наружу, призывается военная команда. Тогда наступает окончательный разрыв. Торжественная и страшная минута наступила для острога. Молчаливо и грозно проходят ряды солдат по коридорам; тяжелые под­нятые приклады, энергическая команда начальников - все указывает на безнадежность, на миг воцарилась тишина, какое-то тяжкое раздумье - и вдруг острог разразился криком: «Не выдавай, братцы! За нары!» - и пошла потеха.

Раздернуты крепкие нары; болты, бревна, плахи очути­лись в руках арестантов; воплем огласился острог, и на­чалась кровавая свалка. Арестант бьется насмерть: ему нечего ожидать от победы, нечего ждать пощады в неуда­че; отважные падают трупами; побежденных ждут плети и каторга, вожаков - расстрелянье.

Такими-то безутешными, кровавыми сценами иногда потрясался старый острог.

X.