История тюремной общины и ее общинные учреждения

Из истории как российских, так и сибирских острогов видно, что жизнь здесь давным-давно течет помимо офи­циального, основанного на букве устава. Общинная жизнь острога проложила новое себе русло и крепко утвердилась в нем.

Как ни печально положение людей, осужденных на безвыходное заключение в тюрьме, но такой жизнью у нас жили тысячи бродячего и ссыльного люда, все-таки пред­почитавшего острог голодной смерти. Понятно поэтому, что эти люди, проводя здесь целые года, переживая из поколения в поколение, должны были теснее сплотиться, создать себе свою собственную, более свободную жизнь, выступившую из тесных рамок казенного устава. Таким образом, устроился арестантский союз.

Путем долгой и опасной борьбы сложилась арестант­ская община и сформировала условия, нравы и обычаи своей жизни. Она подчинила все своей воле и стала полно - властным хозяином острога. Затем она установила извест­ные отношения между членами своего общества, гаранти­рующие как права отдельной личности, так и управление общественными делами. Таким образом, временный союз, вызванный борьбой с подневольным и горьким житьем, превратился в организованную общину, которая созда­ла себе самоуправление, свое законодательство, свое хо­зяйство и развилась в стройные, определенные формы с своеобразным общественным типом. Установление обще­ственных законов на началах справедливости и обоюдных выгод казалось бы невозможным в среде нравственно пад­ших людей, а между тем тут есть и чувство справедливо­сти, и глубокое сострадание к ближнему. Но еще порази­тельнее самый строй этой общины, основанный на строгой равноправности и взаимности. Творцом ее был русский простолюдин; поэтому в складе ее отразился тот же дух общинной жизни, каким отличается русский народ во всех сферах своей деятельности, когда он действует самобыт­но. Состав этой общины и дух социального интереса, по­глощение ею личности, остроумные общинные установ­ления, равномерное распределение прав, обязанностей и повинностей - все в ней носит печать народного таланта и миросозерцания. В этом случае она есть такое же порож­дение русской жизни, как артель, крестьянская община, мир, вече, казацкие круги и другие подобные явления.

Острожная община создалась не разом; она выра­батывалась вековой жизнью арестантства и имела свою историю.

Находясь под одними условиями и чувствуя одина­ковость интересов, задач и целей, арестантство организо­валось повсюду одинаково, создавая общий тип тюрьмы и единообразие арестантской общины. Поэтому совер­шенно одинакова жизнь всех русских тюрем, начиная от многолюдных пересыльных замков Перми и Тобольска до мелких гауптвахт, полицейских чижовок и кутузок, от громадных столичных тюрем до отдаленнейших Коры и Акатуя. Быт заключенных, их занятия, нравы, обычаи, воззрения, игры, поговорки и песни везде одни и те же. Взглянем ли мы на описание «Мертвого дома» Досто­евского, «Очерки русского острога» Соколовского, «За­метки о Енисейском остроге» Кривошапкина, «Записки

0 Коре и каторжных» Максимова или даже искаженные юнкерской фантазией очерки Литовского замка в Петер­бурге Крестовского (45), - мы везде находим более или менее общий тип и общую физиономию русской тюрем­ной жизни. Где бы ни слагалась арестантская община, она слагается по одним и тем же законам и в тех же самых формах; куда бы ни пришел арестант, - он встречает одну и ту же среду, одни и те же обычаи и нравы, находит ту же общину со всеми ее уставами[99].

Тип и общая форма общин в разных острогах могли только разниться в степени своего развития, что зависело от большей или меньшей энергии членов общины, от боль­шей или меньшей опытности арестантов и их коллектив­ной силы.

Власть и управление в таких острогах, как наш, при­надлежали исключительно самим арестантам. Выраже­нием арестантского самоуправления являлась в остроге сходка. Это было арестантское вече, которое собиралось всегда, как сибирские, судить какое-либо общественное дело. Каждый из заключенных имел на ней право голо­са. Выражая интересы и потребности всех заключенных, приговоры и решения сходок являлись законодательством острога, которому обязан был повиноваться каждый член общины. Здесь налагались подати и сборы на обществен­ные нужды, утверждался бюджет общины, поверялась касса и месячные расходы, происходил дележ подаяния, производился выбор острожных чиновников - старосты и писаря, вершился суд над провинившимися против об­щества арестантами, обсуждались хозяйственные дела, производились торги на майдан, проектировались субси­дии палачу и обсуждался образ поведения в отношении начальства. Община, таким образом, является не только управляющей, но и опекающей арестантство. Она ограж­дает своих членов от властей, защищает их от разных неприятностей, гарантирует им спокойствие и свободу занятий, наконец, печется как о хозяйственных и денеж­ных делах их, так и о доставлении им возможно больших удобств в остроге, и взамен этого требует от них покор­ности ее приговорам, преданности ссыльному братству и арестантскому делу.

Подозрение в «музыке», как называют арестанты это пре­ступление, наводит ужас на обвиняемого. По острожному и ссыльно-бродяжескому кодексу оно равносильно убий­ству. На самой низкой степени падения люди сохранили достаточно нравственного чувства, чтобы такое явление считать насколько же противочеловечным, как и отврати­тельным. Создавши свой суд, арестантство таким образом гарантировало себе безопасность всевозможных занятий и ненарушимость тайны острога. Вместе с тем та же об­щина выполняет и полицейские функции; она заботится сама о ненарушении порядка и в крайних случаях употре­бляет свою власть и вмешательство. Всякие кражи, грабе­жи и обиды разыскиваются самой общиной или камерой обиженного; все буйства и драки прекращаются самими арестантами; таким образом, в хорошо организованных острожных и каторжных общинах начальство избавлено от всяких жалоб и претензий, которые иначе ему пришлось бы разбирать тысячами; суд общины вполне заменяет его.

Обеспечив себе невмешательство начальства и сво­бодную, безопасную жизнь своим членам, община занялась устройством повинностей, обязанностей и налогов. Извест­но, что в каждом остроге существуют, кроме обыкновенных работ, работы и службы общественные, состоящие в чистке двора, содержании в чистоте острога, коридоров, камер, ре­тирадных, в исполнении обязанностей хлебопеков, квасни­ков, поваров, водовозов, служителей при больнице, при се­кретных и т. д. Такие повинности, конечно, должны падать равномерно на всех и исполняться по очереди; но в общине всегда находится много людей неспособных, неумелых, ле­нивых, строптивых, общественная служба которых может принести больше вреда, чем пользы. Для повара, хлебопека, квасника требуется уменье, для многих физических работ - сила; потому, налагая насильно на кого-либо такие обязан­ности, чтобы соблюсти очередь, можно было бы остаться без пищи, без воды, без дров и услуг.

Понимая это, община предпочла натуральную повин­ность заменить денежной. Каждый, входящий в острог, обязан денежной податью. Этот налог распределяется равномерно, смотря по сословию, к которому на воле при­надлежал арестант. Бродяги платят в артель 30 коп., посе­ленцы 75 коп., крестьяне и мещане 1 руб. 50 коп., с купцов и дворян берут 2 и 3 руб.[102] Из таких взносов накаплива­ется сумма для содержания общественных должност­ных лиц и для найма из арестантов поваров, водовозов, квасников, хлебопеков и другой прислуги, необходимой общине. Натуральная повинность явилась обязательной только в некоторых исключительных случаях, например, в общих работах, где нужны усилия всего острога, или в таких службах, за которые денежного награждения давать не стоило, - дневальных, дежурных по камерам, службы которых выполняются по очереди. Наем и денежная по­винность, допущенные в демократической и равноправ­ной острожной общине, были полезны тем, что внесли разделение труда в остроге, вознаграждение за труд и не обременяли остальных арестантов обязанностями в про­тивность их силам и способностям. Верный инстинкт об­щины здесь превосходно разрешил один из практических вопросов жизни. Взявши на себя распределение повинно­стей, острожная община взяла на себя и управление все­ми хозяйственными и финансовыми делами острога; для этого она выбрала своих агентов и свои органы. Для на­блюдения за кухней и пищей, за порядком раздачи хлеба, порций и подаяний, для распределения работ и повинно­стей, для ведения расчетов по взносам и расходам общи­ны, так же, как и для представительства пред начальством, каждая арестантская община выбирает старосту и писаря. Староста является столь удобным и необходимым членом в организации острожной общины, что его существование признано даже самим начальством. Поэтому в каждой аре - стантской общине, где бы она ни была, - в остроге, в доро - ге, на этапе, в обширной каторге и миниатюрной чижовке, всегда выбирается староста. Он - представитель исполни­тельной власти во всех арестантских делах; он же - до­веренный и адвокат арестантских интересов пред лицом начальства. Должность эта выборная, и избранное лицо несет ее до тех пор, пока ему доверяет община. За все свои действия он отдает отчет общине, которая во всякое вре­мя может сместить его и заменить другим; за действия же общины он не ответствен и служит только исполнителем ее приговоров. Он не управляет, но сам подчиняется ей, и где является сходка и община, там авторитет его стуше­вывается. Во внутренней жизни острога он скорее эконом, казначей и рассыльный общины, чем правительственная власть. Он бегает в фартуке (единственном атрибуте его власти) за смотрителем при выдаче провизии, смотрит за поварами, делит подаяние, собирает подати, указыва­ет очередь на работы, но не вмешивается во внутреннюю жизнь арестантов, даже в виде полицейской власти. На ру­ках старосты хранится касса и приходо-расходная книга острога, для ведения которой он имеет помощника - писа­ря. За общественную службу этим лицам община полагает жалованье; так, в нашем остроге платили старосте 3 руб. в месяц или сапоги, а писарю давался 1 руб. ежемесячно. При исполнении должности старосты требуется, конечно, большая опытность, проворство, преданность арестант­скому делу и умение ладить с начальством; поэтому в ста­росты обыкновенно выбираются люди умные, сметливые и опытные. В ссыльно-бродяжеской общине всегда выбор падает на старых каторжных, этих знатоков арестантских обычаев и людей, преданных по гроб арестантству; боль­шей частью - это люди самые даровитые и авторитетные из всей среды. Но редкий из них, по арестантской привыч­ке, сохранял в целости артельные арестантские деньги: истратит их на себя - и делу конец; они - превосходные хозяева, организаторы, но плохие казначеи.

Но нигде в такой степени не проявлялась инициати­ва общины, как в деле устройства майданов, снабжающих арестантов табаком, чаем, сахаром, съестными припаса­ми, вином и картами. Необходимость этих припасов для арестантов очевидна, и потому всякая острожная община покровительствует возникновению майданов. Но так как майданы открываются почти всегда ростовщиками и ка­питалистами из арестантов, которые, во-первых, старают­ся всеми средствами монополизировать все наиболее вы­годные отрасли торговли, как-то: вино, карты и табак; а во-вторых, прикрываясь трудностью получения в остроге запретных продуктов, страшно повышают на них цены и лихоимствуют, то острожная община, во избежание тор­гашеской эксплуатации своих членов, объявила майдан общественной собственностью, взяла на себя право до­зволять и не дозволять открытие майдана, смотря по его пользе. Она воспользовалась конкуренцией майданщиков и установила отдачу его с торгов; наконец, что важнее всего, плату за пользование майданом, установленную общиной, обратила в артельную собственность. Майдан сдается с торгов в каждом большом и правильно органи­зованном остроге; у нас он сдавался, например, от 30 до 40 руб. в месяц со взносом, конечно, в артель. Кроме того, в случае нужды община могла отнять майдан и передать другому майданщику точно так же, как могла назначить за него высший взнос, смотря по доходам майдана и со­образно интересам общества. При отдаче майдана община объявляла, какие товары обязан иметь майданщик, на что он получал монополию, на что нет. Так, он должен был иметь во всякое время карты, вино, калачи, чай, сахар, табак и папиросы. Монополия большей частью предо­ставляется лишь на карты и вино, иногда и на табак, но иногда вино изъемлется от монополии так же, как какой- нибудь из товаров сдается на откуп другому лицу. Кроме того, ссыльно-бродяжеская община налагает на майдан и другие условия - так, например, обязывает открыть бро­дягам и неимущим арестантам кредит на полтора рубля. При передаче и прекращении пользования майданом за­веден обычай в каторжных общинах квитать долги с под­рядчиком, более покровительствуя несостоятельным чле­нам, чем ему. Таким путем острожная община старалась обложить своих кабачников и торгашей самым суровым налогом и самыми строгими условиями и тем убить в кор­не торгашескую монополию и злоупотребления. Всякий лишний процент, взятый майданщиком с бедного арестан­та, она признавала самым бессовестным налогом на него и считала долгом, в виде налога на майдан, возвращать его в общую кассу арестантства.

Таким образом, то, чего добивались другие общества созданием потребительных ассоциаций и общественных лавок, арестантская община создала у себя простым здра­вым смыслом русского простолюдина.

Но, кроме суда, администрации, податей и майдана, острожная община создала самое солидное учреждение - общественную кассу, приспособленную к особому упо­треблению. Эта касса составлялась из сборов, вносимых арестантами из подаяний, из сумм, платимых за майдан, и из всевозможных источников дохода. По важности свое­го значения касса составлялась из последних грошей аре­стантов. В ссыльной общине эта касса, кроме содержания старосты, писаря и служителей острога, имела особый расход, который шел, главный образом, на палача и на смягчение приговоров. Расход этот вызван был тяжелыми условиями ссыльно-арестантской жизни в прежнее время и выработан долгим арестантским опытом, как и изучени­ем тех обстоятельств, от которых зависела судьба всякого подсудимого, ссыльного и каторжного арестанта. Много­численный опыт судившихся и судящихся арестантов давал им надлежащие сведения о чиновниках и писарях низших судов; знакомства с писарями и с чиновниками по­лиции, вроде письмоводителей, квартальных и других, за­водились весьма легко и доходили до интимности; поэтому наблюдение за своим процессом и получение надлежащих сведений чрез писарей судейских канцелярий и полиций было весьма обыкновенным делом в ссыльных острогах старого времени. Пятачки, гривеннички, двугривеннич- ки отправлялись из арестантских карманов в карманы писцов в земских судах и полициях; но не всегда можно было ограничиться такой мизерной благодарностью; в та­ком случае являлась на помощь артельная касса. Писцы не оставались в долгу, и в арестантских делах являлись, конечно, незначительные подчистки, поправки, дополне­ния задним числом, иногда утеривались листы показаний и т. п.; также получались инструкции, как давать показа­ния, как лучше вывернуться и т. д. Но процесс окончен, наказание назначено и весьма тяжелое; надо обратиться к исполнителю - к палачу. Самый последний арестант от­давал последние скопленные гроши на умилостивление грозного исполнителя кары; бывали случаи, что для этого необходимого расхода, который носил простое, но много­значительное название «на рогожку», бедный арестант продавал свой крест. Но далеко не всякий мог приобре­сти или скопить необходимую на подкуп сумму; тогда братская артель острога считала обязанностью помогать каждому бедняку, идущему под кнут, выдавая ему необхо­димую сумму из общественной кассы перед выполнением приговора (в нашем остроге каждому идущему к наказа­нию артель выдавала рубль). Кроме этих единовременных взносов, община платила палачу определенное содержа­ние. Палач, получающий от казны всего 3 руб. в месяц на прокормление, был, конечно, таким же бедняком, как и все арестанты; поэтому склонить его на сделку было не­трудно, и в каждом значительном остроге палач состоял на откупе у арестантов. Община давала ему от 6 до 10 руб. в месяц, кроме разных подарков и экипировки. В расходах на палача община не жалела денег, ценя всякие расходы ни во что перед человеческим страданием; палачи же, в свою очередь, знали свою силу и свое значение в остроге и потому не стеснялись обирать арестантов. Кроме жало­ванья, они не только поглощали бездну денег, но требо­вали постоянно подарков и разоряли арестантов на свои прихоти. Требуя себе одежды, палачи часто получали не только сапоги, шапки, полушубки щегольского вида, но даже пары дорогого немецкого платья; на арестантский счет они содержали любовниц, пили вино и кутили на­пропалую. Палач, приходя из полиции в острог, являлся самым почетным гостем: он спаивался вином и угощался всевозможными лакомствами на счет артели; майданщик открывал для него весь свой майдан. Понятно, что это был самый значительный, самый тяжелый и самый разори­тельный налог на всю арестантскую артель; но, неся эту фатальную подать и примиряясь с ней, арестантство тре­бовало от палача обратной услуги. Исполняя приговор над арестантом, он обязан был жалеть его, не бить жестоко, в противном случае лишался всякой арестантской субсидии, и община прерывала с ним сношения. Всю ответствен­ность пред начальством за легкое наказание он должен был нести на себе и не выдавать арестантов ни при каких обстоятельствах. А ответственность была немалая и для палача, так как за легкое и притворное наказание его взбу- чивали палками и розгами. Самопожертвование, на кото­рое в этом случае обрекали себя палачи, конечно, в свою очередь, не вознаграждалось никакими деньгами. Подвер­гая себя сплошь и рядом наказаниям, старые палачи со­служили верную службу арестантской общине. Они скоро усовершенствовались до того, что создали искусство бить только для вида, и с помощью фокусов производили опти­ческий обман для глаз наблюдателей. Известны рассказы о палачах, которые, подобно индийским фокусникам, раз­бивали на спине лист бумаги, не рассекая кожи. Бывали, однако ж, и такие случаи, что палач вымогал у общины непомерные субсидии или не исполнял ее условий и на­чинал крепко наказывать арестантов. Происходила ссора и разрыв с ним. Тогда начиналась жестокая борьба; палач озлоблялся, мстил и высекал у арестантов требуемый на­лог, а арестантство, не поддаваясь хищническим претен­зиям, крепко стояло на своем и, терпя истязания, силилось сломить и покорить палача своим терпением. Решившись дружно нести истязания, не поддаваться на условия палача и не платить ему ничего, арестантство заставляло палачей идти на сделку с собой и соглашаться на условия общины. Палач, таким образом, пасовал перед силой и мужеством арестантского тела: руки его немели пред силой общины и, подкупленный артелью, этот враг и мучитель арестан­тов становился другом, защитником своей жертвы и со­юзником арестантства.

Но влияние общины этим еще не ограничивалось: не было случая, где бы она не являлась предупредительным опекуном, попечителем и помощником самому бедному и задавленному своему члену; она оказывала ему массу раз­ных услуг при помощи своего знания, доставляла ему со­ветников, учителей-юристов и соучастников. Известно, как важны для подсудимого арестанта знания уголовных зако­нов и всевозможных лазеек во время судебного процесса. Это знание иногда давало возможность избавиться от ка­торги, плетей - могло вывести из вечной могилы-тюрьмы снова на свет божий и иногда даже перенести с рудника на родные поля своей «Расеи». Поэтому понятно, как каждый арестант нуждался в таких сведениях и советах. Острож­ная община в лице своих каторжных старейшин, в лице самых опытных и бывалых арестантов давала мудрые со­веты молодым и неопытным. Эти знания были возведены у арестантства в науку, и эта наука была плодом долгого изучения, результатом сотен следствий и уголовных про­цессов, испытанных разными бродягами и каторжными, - результатом горьких, тяжелых опытов боровшегося и рис­ковавшего судьбой своей арестантства. Но не одни советы опытных простолюдинов-арестантов могла давать подсу­димому эта община: на помощь ему являлись самые знаю­щие теоретики и практики-юристы, умудренные опытом приказные и поседевшие юсы канцелярий, изучившие все лазейки Свода, - разные писари, подсудимые и ссыльные чиновники, которые в новую среду свою внесли весь свой жизненный опыт, все знание и всю подноготную судейско­го и канцелярского дела. Все эти учители научали арестан­та, как вести себя во время процесса, как делать показа­ния и как его выиграть. В то же время собратья-арестанты давали подсудимому новое имя и звание, а также и необ­ходимые сведения, чтобы показаться на другое лицо, под именем которого арестант и бродяга изменял свою участь к лучшему[103]. Но при случае крайности та же община дей­ствовала еще радикальнее в спасении своих членов. В случае совершенной безнадежности она давала средства своим собратьям совершенно избавиться от наказания по­бегом. Побег, разве в самых редких случаях, совершался без ведома арестантства, и можно сказать положительно, что он не может быть совершен, если этого не пожелает община и если, в данную минуту, он повредит общему аре­стантскому интересу. Но другое дело, когда он вызывается необходимостью и опасностью собрата и возбуждает есте­ственное арестантское сочувствие. Тогда община, считая его, по своим убеждениям, законным, не только не препят­ствует ему, но, верная арестантскому интересу и принципу взаимной помощи, дает и свои услуги, и средства для его осуществления. Собратья-арестанты подсадят бегущего через стену, спустят через отверстие ретирада, вывезут в бочке с нечистотами в поле (побеги в параше особенно ча­сто употребляются арестантами), отвлекут внимание часо­вых в другую сторону, собьют поверку во время тревоги, так что караул станет вне возможности узнать, все ли на­лицо и кого нет (это делается перебеганием из камеры в камеру, подделкой чучел, подменой людей и т. д.), оттянут время розысков или направят их в другую сторону. Нако­нец, при общем содействии побеги устраиваются таким образом, что начальство не может открыть даже путей, какими ушел арестант, так же как не может хватиться бе­жавшего очень долгое время[104]. Такая загадочность и тайна побегов создала у нас в народе целые мифы о чародейских и волшебных побегах многих знаменитых разбойников и преступников с помощью чашки воды, нарисованной лод­ки и тому подобного, которые между тем объяснились про­сто таинственной помощью арестантской общины. Общий уговор и взаимная помощь, конечно, имели еще более зна­чения при общих побегах. Таким образом, вследствие заго­вора разбегались с заводов десятки каторжных по одному крику в разные стороны, так что конвою не было возмож­ности пуститься в погоню и приходилось ограничиваться спешной и неудачной стрельбой. Точно так же разбегались целые сибирские партии. Как продукт общего заговора и содействия, мы можем отнести сюда же побеги с помощью подкопов, веденных всеми сообща, причем воздвигались гигантские земляные работы, преодолевались непреобори­мые препятствия, и убегали целые остроги.

Подобные заговоры, взаимная поддержка и общие усилия обусловливали всегда успех всех арестантских предприятий и давали такую силу и мощь арестантству, что оно выставляло самые изумительные примеры храбро­сти, отваги и изобретательности. В минуту самых горьких бедствий арестантство крепко держалось друг за друга, и не было случая, где бы общая помощь ни приходила для спасения, для доставления лучшей участи и, наконец, же­ланной свободы арестанту. Острожная община не только заботилась о своем члене в среде своей, но она даже не переставала покровительствовать ему и тогда, когда он оставлял эту общину и отдалялся от нее; она помогала со­брату, шел ли он в ссылку или выпускался на свободу.

Арестантская община знает по горькому опыту, что арестанту не от кого ожидать помощи в жизни. Она знает ту скудную казенную дозу попечений, на которую может рас­считывать лишенный всех гражданских прав преступник, знает формальное достоинство общественной благотвори­тельности, повинующейся более капризу и случайности, чем нуждам арестантства, которые незримы и неслышны; она знает и всю тяжесть высокомерного милосердия, а поэтому мало рассчитывает на них. Но вместе с тем арестантство зна­ет и про тяжелую арестантскую нужду, которую приходится переносить на дальнем пути сибирской дороги; оно знает и про ту пресловутую свободу, которой должен воспользо­ваться выпущенный острожник, а в особенности ссыльный, которому готовится на чуждой стороне нищенская жизнь, общественное презрение, клеймо «варнака» и, может быть, новое преступление и новое «несчастье». Поэтому община не оставляет без своей помощи ни выпускаемого из остро­га, ни идущего в ссылку. По некоторым сибирским остро­гам община установила обычай давать выпускаемому из общей кассы единовременную помощь на первое время. Как ни незначительная подобная помощь, иногда в не­сколько гривенников, но для нищего и такое вспоможение важно[105]. Бывали случаи, что за отобранием казенного платья выпускаемый из острога должен был выходить на волю со­вершенно оборванный. Некоторые обнищавшие и беспри­ютные поселенцы в Сибири, изнывая от голода и холода, просили как милости, чтобы их приняли обратно в острог.

Положение отправляющегося в партии на завод или каторгу нищего арестанта - самое незавидное: в рубище и впроголодь он должен идти поневоле, безотлагательно, иногда в жестокую зиму, тысячи верст назначенного пути. Оно всегда вызывает сочувствие общины. Сколько участия, предупредительности и братских забот выпадает на долю несчастного бродяги со стороны его собратий и друзей по общине, таких же нищих, как он, так же не имеющих ни­чего, кроме лохмотьев да горького будущего. Всякий не­сет ему, что может: кто тащит старые сапоги и рукавицы, кто лишнюю изодранную рубаху, кто старый бродяжеский мешок, тот подкандальники; этот делится табаком; другие суют ему за пазуху ломти хлеба, и даже больной товарищ навязывает ему свой больничный паек булки.

- Братцы, други!.. - говорит растроганный и потря­сенный этим участием арестант, этот старый каторжный, из железной груди которого давно никакие муки не вырывали стона, в сердце которого убито всякое чувство жалости, а несчастья заставили проклясть всякую любовь к людям, и он размягчился. Старое, забытое чувство охватило его; что- то сокровенное, святое встало из озлобленной души, согре­ло и осветило этот миг прощанья. И он почувствовал и всю силу любви, связывавшей его с общиной этих несчастных, как он сам, и всю силу грусти, расставаясь с ними.

- Прощайте, братцы! Приведет ли Бог еще видеть­ся... - говорит в раздумье ссыльный арестант, прощаясь с друзьями.

- Увидимся, увидимся, дружище; Бог приведет еще и в Расею идти и саватеек пострелять (47) вместе, - говорят ему собратья-бродяги, закрепляя прощанье лозунгом их бродяжеско-поселенческой жизни. И в самом деле, благо­даря фатальной судьбе русского ссыльного и бродяги мно­гим и многим из них еще придется встретиться. Бесчислен­ное количество ссыльного люда с заводов и каторг, с мест водворения и поселения, погоревавши на чужой стороне, под влиянием отвращения к месту ссылки, под влиянием влечения к родине снова уйдут в бега или, под тяжестью нужды и преступления, придут к стенам того же остро­га, который станет их неизбежным уделом в заколдован­ном кругу их несчастной жизни. Часто в глухую осеннюю ночь, посреди вьюги и снега, около сибирских острогов слышатся крики: «Караул! Караул! Спасите!» Кто же это? Это бродяги, кончившие летнее странствие, полузамерз- шие, окоченелые, голодные, просят убежища в единствен­ном приюте своем - остроге. И куда же, в самом деле, идти этому несчастному и гонимому, которого преступление лишило навсегда родины и не дало ни сил, ни всеобъем- лемости сердца, чтобы привязаться к чуждому отечеству? Где найти ему место, к чему прилепиться, как не к семье таких же несчастных? И вот эта община снова явилась его приютом, куда он принес свое горе, свою исповедь и раны наболевшего сердца. Эта община собратий становится ему матерью, у которой на груди он хоть на время успокоит и залечит свою буйную искалеченную голову.

IX.