Преступники острога

Шпионы и палачи

Мы привыкли, читатель, судить о преступниках как о лицах крайне безнравственных, не имеющих ни сове­сти, ни закона, как о людях sans foi ni loi, предающихся необузданно своим порочным наклонностям, и потому, может быть, нас удивит, когда мы узнаем, что в острож­ной среде, в этом собрании всевозможных преступлений и разнообразных личностей, есть свои общественные свя­зи, условия, договоры, своего рода contrat social, так же, как свои установленные законы и преследование их на­рушителей.

Сколько подобная личность приносит беспокойства в арестантской жизни, мы имели случай видеть в одном небольшом обществе военных арестантов, которые сожи­тельством с такой личностью были доведены до положи­тельного отчаяния. На одной из военных гауптвахт нашего города содержалось несколько дезертиров и подсудимых солдат. Их жило человек до сорока в одной тесной, гряз­ной и душной комнате, теснясь друг подле друга на нарах, горюя, обсуждая свою участь и придумывая разные выхо - ды из своего положения во время следствия. В эту-то сре­ду дезертиров был приведен тоже пойманный в бегах, из нижних военных чинов, некто Катаев. Это была довольно странная и загадочная личность. Он постоянно путался на допросах, скрывал свое настоящее звание, изменял по­казания и бесил этим постоянно аудиторов. Он выдавал себя за бежавшего с казенными деньгами во время Крым­ской войны юнкера Катаева; он же был и беглый казак амурского штрафного войска; некоторые бродяги видели его на каторжных заводах; когда раз военное начальство, за какую-то вину, присудило его высечь, он объявил себя даже политическим преступником из дворян; в сущно­сти же он был просто смотавшийся и запутавшийся во­енный писарь. Он то и дело делал фальшивые показания, затягивал дело, приплетал посторонние вещи, подписы­вался под ответами разными руками и потом отказывался от подписей. Как видно было, казуистика, ябеда и процесс писания доставляли ему истинное наслаждение.

Но это было маленькое общество арестантов, бес­сильное и неорганизованное. В больших острогах, где арестантство сильнее и могущественнее, власть его отно­сительно своих преступников проявляется грандиознее. Союзы арестантов в больших сибирских острогах, как мы наблюдали, получают особенное развитие. Во всех по­селенческих, бродяжнических и каторжных общинах мы находим выработанными особые нравы и обычаи, свое самоуправление с властью общины во главе; эти общины внесли артельное начало в свое хозяйство, создали свои кассы, общественные лавочки (майданы) и под влиянием одинаковых воззрений установили свое общественное мне­ние и суд. Для ведения заговоров против начальства, для ограждения своих льгот они еще теснее организовались, и демократическая община арестантов во имя общего ин­тереса подчиняет совершенно своих членов своей власти. Общественное мнение здесь требует безусловной предан­ности арестантству, и человек, идущий против общины, считается самым сильным преступником. Арестантская среда, снисходительная ко всем преступлениям, дозволяя иногда воровство, грабежи и буйства, никогда не потер­пит одного в своем обществе - это измены. Предательство здесь не прощается. Для обуздания его большая община арестантов всегда находит средства и возможность скрыть следы своей расправы. Примеры подобных приговоров и арестантского суда в сибирских острогах постоянны!

Мы помним, как в нашей тюрьме наказан был фискал из арестантов, доносивший смотрителю. Это был поса­женный в острог проворовавшийся полицейский сыщик, мещанин Иванов; его-то и выбрал смотритель для наблю­дения за арестантами. Поводом к наказанию Иванова был следующий случай. Однажды к празднику острогу было необходимо значительное количество вина. Арестанты, изобретательные в подобных случаях, придумали новое средство для проноса его.

Но шпиону в остроге угрожают не одни побои, ему угрожает часто и смерть. Я помню другой случай в том же остроге. В здании шла перестройка ретирадов. Ловкое арестантство придумало воспользоваться этим для своих целей и проделало в стене лазейку в женское отделение острога, где у арестантов были всегда любовницы. Когда работы приходили к концу, заведовавший перестройкой молодой и робкий столяр из арестантов побоялся ответ­ственности и передал об этом смотрителю. Конечно, ла­зейка была открыта и крепко заделана. С тех пор арестан­ты постановили самым решительным образом поступить со столяром. Они застали его раз на чердаке перед отвер­стием над ретирадами, которое проходило все четыре эта­жа острога. Арестанты воспользовались случаем, и один из них сильно толкнул столяра, который полетел в бездну и разбился бы вдребезги при свержении с этой импровизи­рованной Тарпейской скалы (31), если бы внизу на счастье не подхватили его стоявшие работники.

Власть арестантской общины иногда выступает и более открыто: для этого арестанты учреждают свой суд посредством сходки всего острога; сходка составля­ет свой общественный приговор, и личность здесь более, чем когда-либо, в руках большинства. Тот, кто не знает всей твердости и суровости каторжно-арестантской зака­ленной среды, тот не в состоянии представить себе всей строгости и беспощадности подобного суда. Для этого нужно видеть острожную сходку. В самой большой ка­мере острога располагается до сотни и более людей. Ста­рые каторжные здесь являются самыми авторитетными судьями: за ними опыт и традиция острога, толпы суро­вых, закаленных арестантов, всегда готовых дать пример и потешиться. Это собрание делается тем грознее, чем более затронут арестантский интерес. Сходка волнуется и шумит, как море. Перед этот-то трибунал вызывается виновный и почти без оправданий сваливается сильными руками на пол; затем начинается бойня. Бьют чем попало; если он не убит сразу, то его кладут под нары, и вино­вный не только не смеет жаловаться, но боится даже идти в больницу; он валяется недели под нарами в глубоком презрении, пока не оправится. Острог изобретателен на казни; иногда преступника ожесточенная толпа «берет на ура», и начинает мять или встряхивать на воздухе до того, что все внутренности несчастного перевертываются, как в мешке, и иногда ломаются кости.

Обыкновенно ничто не спасает предателя арестант- ства от общего гнева - ни покровительство начальства, ни боязнь ответственности, ни сама давность преступления. Бродящая и пересыльная братия разносит имя изменника по всем острогам. Шпиона арестанты достанут в бродя­жестве, на каторге; наконец, даже в другом остроге он не минет наказания от других арестантов. Подобный случай, мне рассказывали, был в тарском остроге. Когда-то здесь, как и вообще в сибирских тюрьмах, была необыкновен­но развита фабрикация фальшивых денег и паспортов. Острог тщательно скрывал свой секрет от начальства; од­нако один арестант решил подслужиться, чтобы выиграть покровительство и смягчение наказания. Доносчик тща­тельно выведал ход производства в остроге денег, участие в нем разных лиц, их сношения с городом, место, куда они сбывали свои произведения и, наконец, будучи переведен в полицию, начал открывать виновных. Конечно, дело было открыто, и множество арестантов вновь пошло под суд. Так как весь острог был озлоблен на доносчика, то он, вновь явившись в острог, умолял начальство спасти его от мести арестантов и посадить в уединенную камеру под особый караул. Желание его было удовлетворено. Проси­девши год в секретной, когда гроза миновала, а виновные арестанты и главные враги его были уже сосланы, донос­чик вышел в общие камеры, в среду новых арестантов. К удивлению его, однако, новые арестанты, питавшие к нему злобу по традиции, немедленно же решились учи­нить с ним расправу и на второй же день в темном ко­ридоре исколотили его до полусмерти, отбив все легкие. Избитый фискал ушел в больницу и месяца через три за­хирел в чахотке. Такие уроки доносчикам вошли в обык­новение ссыльного арестантства, как самого дружного. На каторге доносчикам жить еще опаснее, и бродяги над своими шпионами учреждают суд в лесу, и обыкновенно вешают их, как и убийц своего брата. Обвинение в шпи­онстве поэтому наводит ужас в остроге, и мы видели, как арестанты открещивались и клялись перед иконой, когда их заподозревали собратья в так называемой на острож­ном языке «музыке».

Шпионство вследствие этого довольно редко в остро­гах и еще реже на каторге, как подтверждает и Макси­мов (32). В больших ссыльных острогах мы, по крайней мере, не видали, чтобы оно выступало явно. Сама мысль о нем редко проявляется в дружной арестантской общине. Шпионов и предателей никогда не вырабатывает острож­ная среда; обыкновенно они являются в острог уже с го­товыми задатками своего падения и нередко упражнялись в той же профессии в гражданском обществе. Это быва­ют большей частью провинившиеся полицейские сыщи­ки, посаженные в острог, исплутовавшиеся кляузники из канцелярского люда, военные писари, приученные в жиз­ни к ябедам и наушничеству по начальству. Замечательно, что наклонность к шпионству проявляется всего менее в людях, приученных к общественной и артельной жизни, и всего более - в вышедших из иерархической среды, где были старшие и младшие. Так, в военных арестантских ро­тах, как видно из записок Ф. Достоевского, шпионство бы­вает значительно развито и пользуется терпимостью аре­стантов (33). К тому же мы должны прибавить, что наши арестантские роты выпускали самых деморализованных людей, каких когда-либо мы видали из острожников и ка­торжных. В гражданских острогах, где преобладает кре­стьянский и мещанский элемент, шпионство всего менее развито и строго преследуется. Вместе с тем такое явление обусловливается общественной и артельной жизнью граж­данских острогов, тесным единением арестантов и господ­ством общины над остальными членами. Там, где суще­ствует близкая общительность, взаимный интерес, общее благо и братство между людьми, - там всего менее места предательству, этому антисоциальному, противохристиан- скому и противочеловеческому пороку. Люди достаточно сознали, что предательство разрушает все социальные свя­зи, на которых построено общество, что жизнь становится невыносимой в среде, где шпионство, как тайное убийство, наводит вечный страх и угрожает каждому члену. Лице­мерие шпионства может зарождаться лишь при отсутствии в сердце человека самого священного чувства - братской любви, общей всем людям, а потому такая личность осуж­дена носить вечное проклятие человечества. Мы видим, что люди на самой низшей степени падения достаточно со­хранили социального чутья и любви друг к другу, чтобы объявить этот порок преступлением и признать самым чер­ным из всех человеческих пороков; сами преступники от­вернулись от него с отвращением. Вечная правда и любовь, значит, слишком живучи в сердце человека!

Вторыми врагами арестантов и преступниками острожной среды должны бы были считаться палачи. «Па­лач» - самое ужасное слово между людьми. Нет народа, который бы не питал самого глубокого отвращения к ис­полнителям приговоров, и омерзение к ним равняется раз­ве только омерзению, питаемому к их братьям, шпионам. Обстановленные страшным эффектом на своих кровавых подмостках, они наводят панический страх на толпу и заставляют питать к ним ненависть и презрение. Всякий считает позором протянуть руку палачу; всякий побоит­ся даже близко быть около него. За границей и, кажется, в Польше был обычай, когда палач закусит или напьется чаю в трактире, то посуду, из которой он пил, разбивать и уничтожать, так как хозяин стыдился угощать из нее других. В России про палачей ходят страшные рассказы; говорят, что, вступая в свою обязанность, они снимают навсегда с себя крест: по народному понятию, палач уже не может быть христианином. Рассказывают иногда, как палачи наказывали свою мать или отца; говорят, что идут на эту обязанность дети, проклятые родителями, и т. д. Знакомясь с русским острогом, мы думали, что палач дол­жен был быть самым заклятым врагом арестантов, подвер­гаемых или ожидающих подвергнуться телесному наказа- нию[83]. Они бы должны к нему питать и страх, и самую ярую ненависть; но на деле выходило совсем не так. Мы нашли, что в русском остроге арестанты жили с палачом в добром согласии, сохраняли к нему дружественные отношения, величали его всегда по имени и отчеству и окружали его всегда почтением и особенным уважением, нисколько не лицемеря. По этому поводу я припоминаю следующий за­бавный случай из моего знакомства с острогом. Раз я си­дел в больнице тюрьмы; вдруг входит арестант.

- «Крестный» здесь? - спрашивает он меня почти­тельно.

У нас между тем был дворянин, который постоян­но занимался проповедями и обращением раскольников. Полагая, что спрашивают его, я отослал арестанта в дру­гую палату; но арестант скоро возвратился и сказал, что «крестного» там нет.

- Да кого ж тебе надо? - переспросил я.

- Да нашего крестного, палача! - отвечал он.

К удивлению своему, я узнал, что арестанты действи­тельно зовут своего палача и «крестным», и «батюшкой». Эта, по-видимому, странность объяснялась, однако, легко при знакомстве с жизнью острожной общины и с устано­вившимися издавна отношениями между палачом и аре­стантами - отношениями, порожденными исторической жизнью арестантства. Русское арестантство придумы­вало сыздавна всевозможные фикции, чтобы облегчить свою участь и смягчить себе наказания. Оно старалось обойти закон разными хитростями; оно маскировалось «непомнящими»; оно менялось именами, придумывало всевозможные лазейки и выходы и, наконец, даже стара­лось преобразовать острог по своим нравам и применить его к своему общежитию. Будучи все-таки поставлено под конец в положение безвыходное, стоя на краю гибели и опасности и видя, что судьба его рано или поздно будет в руках палача, оно решилось сделать с ним стачку и по­корить его. С палачами завелись сношения, и скоро дела обоюдно уладились. Во всех значительных острогах аре­стантская артель взяла палача себе на откуп. Арестанты обыкновенно полагают палачу ежемесячное жалованье в 6 и 10 руб.; кроме того, каждый приговариваемый к на­казанию несет ему, что может, отдельно; неимущим ар­тель дает перед наказанием в помощь некоторую сумму. Палачу затем часто делаются перед праздниками подарки. Артель заботится вообще тщательно об удовлетворении всех нужд палача; когда необходимо, ему доставляется платье и сапоги. Захочет покутить палач - ему доставля­ется в острог водки сколько угодно. Взамен всего этого от палача требуется, чтобы он действовал постоянно в пользу арестантства, чтобы никого не наказывал жестоко, чтобы само наказание было по возможности легко. Пала­чи, действительно, усовершенствовались в этих фокусах;

кроме того, сами арестанты были так не требовательны, что просили лишь смягчения наказания и только неко­торые пощады. Палачи, получая ничтожное содержание в 3 руб. в месяц от казны, легко поддались арестантам и заключили с ними договор. Сами они лично не могли пи­тать никакой злобы к арестантам и даже, скорее, должны были сочувствовать им. Палач у нас выбирается обыкно­венно из тех же преступников, осужденных на каторгу, срок которой он должен прослужить палачом. Он сам из той же арестантской среды, следовательно, одного поля ягода. Живет он постоянно в остроге, иногда при поли­ции, но арестанты всегда составляют его сообщество. Все это обусловливало его сближение с арестантством, и он стал скоро из его врага - другом и союзником. Палач стал уже не столь страшен для арестантов, и они более боят­ся строгого экзекутора при наказании или, как называют его, «секутора». Я видал и слышал про многих палачей, и большинство из них были верные слуги арестантства.

В одном из острогов мне указали раз на такого па­лача. Это был молодой и скромный парень из латышей. В фигуре его не было ничего ни дерзкого, ни страшного; напротив, он был красив и очень изящен. Если бы надеть на него фрак и белые перчатки, то с его мягкими бело­русыми волосами, с его красивым юношеским профилем, с симпатичным лицом и гордыми приемами, можно было бы принять его за самого лучшего денди, и любая барыш­ня не отказала бы ему на кадриль. Это был человек харак­тера скромного, не пил вина, любил хорошо одеваться и немного разорял арестантскую артель на «эту роскошь»; в городе он имел любовницу. Приходя в острог, он держал себя солидно и несколько важно с арестантами; в сущ­ности же он верно держал договор с арестантами: нака­зывал он всегда легко и для виду. Раз ему присутствовав­ший экзекутор приказал наказывать арестантов сильнее, но он бросил плети и ушел, сказавши, что сделать этого не в силах; за это его нередко присылали из полиции в острог под арест. И надо было видеть, как арестанты в это время за ним ухаживали: они заботливо доставляли ему и заказывали у острожного повара лучший обед, до­ставляли ему в секретную все, что нужно, - папирос, ла­комства и т. д. Они знали, что он сидит здесь за них как искупительная жертва.

Я много видал в остроге наказанных, и никто на него не жаловался. Конечно, и арестанты были не слиш­ком требовательны. Раз, между прочим, зашедши в свою комнату, я застал в ней знакомого арестанта из расколь­ников, судившегося за побег с каторги и за фальшивые деньги. Это была хитрая личность старовера, и он, было, рассчитывал почему-то избавиться от наказания, но суд приговорил-таки его к наказанию. На сей раз арестант был сильно выпивши.

- Здравствуй! - обратился он ко мне, - поздравь меня!

- С чем? - спрашиваю я.

- Я сейчас с публики.

Это меня болезненно передернуло: «с публики» значит «только что с наказания».

- Как же ты, бедный, отделался? - спрашиваю я.

- Что, брат: ничего, как видишь. Получил 80, и ничего.

Я покачал головой.

- Да, продолжал арестант, - ты думаешь, нас не бере­гут, а? ведь 80 не шутка! А вот как видишь! Спасибо Якову (палачу); ей-Богу, спасибо! Как следует; одно слово как сле­дует; просто удружил! И ведь 80.

Этот арестант более напирал на нравственную обиду.

- Обидно одно, - говорил он, - за что меня наказали? Нет, ты скажи мне, за что меня наказали? Я ведь бродяга; а я по бродяжеству у купцов бывал принят, с архиереями обе - дал; да-с, по бродяжеству с архиереями. а мне теперь 80!

Палачи, впрочем, не всегда легко отделывались за легкое и снисходительное наказание арестантов. Нередко они сами платились спиной за манкирование своей обя­занностью, и вслед за наказанием сами были сечены при полиции. Но чтобы исполнить договор и не потерять вы­год от арестантов, они обязаны были нести это тяжелое возмездие. Мне рассказывали про одного палача, кажется, в Енисейске, который по этому случаю переносил страш­ные испытания, которые только мог выдержать, благодаря своей богатырской конструкции. Полицейское начальство когда-то было очень строгое и требовало от палача особен­ного усердия при наказании; но палач хотел во что бы то ни стало угодить арестантам и щадил их. Последствием этого было то, что этому несчастному приходилось по­сле каждого наказания, т. е. еженедельно, отдуваться са­мому. Но этот добродушный богатырь терпел все. Взду­ют его, пошлют в острог - здесь арестанты накачают его пьяным, - и он, совершенно обязанный, в следующий же раз считает обязанностью великодушно отплатить им снисхождением, и снова несет кару. Великодушию такого палача, конечно, приходилось дивиться, - и арестанты со­хранили о нем память как о своем герое и благодетеле. Од­нако менее крепкие исполнители приговоров, взяв на себя обязанность защищать арестантов, совершенно иногда не выносят такого положения. Они так часто начинают пла­титься спиной сами, что жизнь им становится невтерпеж, и они бегут. Беглых палачей также немало по острогам. В прежнее время, когда старое суровое начальство иногда требовало от палачей бесчеловечного наказания арестан­тов, бывали, говорят, палачи, которые кидали кнут и гово - рили: «Извольте сами наказывать!»

Без сомнения, в таком положении, как люди подне­вольные, палачи всегда недовольны своей обязанностью и клянут ее. Действительно, только желание избавиться от сроков каторги вынуждало их к этому адскому ремеслу. Есть между ними люди смирные и бесхарактерные, кото­рых только безвыходное несчастье или безалаберная ре­шимость и страх каторги заставили принять на себя эту обязанность. Я имел случай видеть именно подобную не­счастную личность в одном из великорусских острогов. Мне указали как на палача на личность скромную, стыдли­вую, прилично одетую в немецкое платье; лицо его было, однако, какое-то беспокойное, угрюмое и отчаянное. Это был человек неглупый и даже начитанный, знавший при­том хорошо торговое дело. Все говорили, что он человек очень честный; он не брал ни одной копейки с арестан­тов и, сам имея деньги, делился с другими. В остроге он дичился, уединялся, тосковал и пил горькую. Неся позор­ную обязанность, он старался в вине заглушить внутрен­ние упреки и стыд. История его была очень печальная. Я узнал, что это был сын одного из богатых русских ману­фактуристов. Богатый купеческий сын после смерти отца ждал с братом и сестрой раздела наследства. В это время он влюбился в жену какого-то мещанина и начал кутить. Раз пьяный, он встретился с мужем своей любовницы; за­теялась ссора, и взбешенный любовник разрубил мужу голову топором. Его схватили и посадили в острог, затем осудили на каторгу. Положение его было критическое: брат угрожал захватить часть его наследства; каторга пу­гала его, как смерть; расставанье с любовницей доводи­ло до отчаяния. В остроге ему посоветовали один выход, чтобы остаться на родине, устроить дела и не расставаться со своей любовью. это - проситься в палачи в местном остроге. В отчаянии и спьяну он решился. Это ему стои­ло жестоких мучений, и он пил не на живот, а на смерть. К счастью его, телесное наказание в это время было уни­чтожено в России, и во всю свою карьеру ему удалось наказать человек двух ссыльных, к чему он должен был принудить себя, напившись до одурения вина. Он питал глубокое отвращение к своему званию, проклинал жизнь свою и терял силы изо дня в день. Срок его заключения, к счастью, однако, скоро кончился; наследство попало ему в руки, и он вышел счастливым человеком, - конечно, без всякого следа от своего несчастного прошлого ремесла. Я видел его через день, как он вышел из тюрьмы. Он был богато одет, напомажен и уезжал с нежно любящей его се­строй на собственную мануфактуру в одной из средних русских губерний.

Таким образом, если мы отнимем то кровожадное чувство, то жестокое сердце, которое обыкновенно при­выкли предполагать в палачах, то мы увидим в этих «ис­полнителях правосудия» обыкновенные орудия, про­тив которых можно менее, чем против кого-либо, питать злобу. В самом деле, мы видим, что палачи эти идут не добровольно, а ввиду наказания, ввиду страха его и, же­лая найти себе какой-либо выход; часто люди эти - не только не кровожадные, но скромные и мягкие по нату­ре. Мало того: многие из них становились заступниками арестантов, и своими стачками с подсудимыми старались по возможности смягчать наказание, насколько это было в их власти. Они не имели ни мести, ни злобы к своим жертвам; их роль была вынужденная, и часто они от нее отказывались. Другое дело, если бы они питали другое чувство - то кровожадное и жесткое чувство, которое не видит в преступнике человека, которое не хочет знать чу­жих страданий и которым руководит злоба, месть, холод­ное убеждение в необходимости нанести наиболее вреда, и которому недоступно снисхождение; если бы они в самом деле питали такое бесчеловечное чувство и поддавались ему добровольно, тогда бы только разве можно было на­звать их палачами по натуре. Но они не таковы. Я не заме­чал в номинальных форменных палачах этого чувства.

Но что страннее всего, можно заметить ожестелое чувство в таких лицах, в которых менее, чем в ком-либо, можно предполагать его и которые решительно не долж­ны бы были быть жестки сердцем. Возьмите иного кри­миналиста - часто еще молодого, либерального, который с каким-то удовольствием старается завинить во что бы то ни стало преступника, не щадя для этого средств, - который сурово проповедует всю строгость и жестокость наказания, забывая, что преступник - человек, что это на­казание будет стоить ему столько горя, слез, крови, а ино­гда и величайшего блага - жизни. Как вы назовете такую бесчувственность? Возьмем другой случай. Вы, может быть, видали, когда бедного и потерянного преступника везут на эшафот, - когда страшное, мучительное чувство блуждает на лице его, - и его, почти бессильного, снимают для страшного приговора. Это бывает момент, когда мно­гие закрывают глаза, другие плачут. Но вот находятся в толпе люди, которые говорят: «Поделом ему, злодею». Как вы назовете чувство таких людей?

В старое время бывали случаи, что с таким бесчело­вечным чувством, с такой чудовищной жестокостью отно­сились к преступнику люди, которые самим занятием сво­им и долгом призваны были помочь ему. Я укажу на старых медиков. Эти медики, будучи врачами в острогах, питали к преступникам часто негодование за то, что те пробовали обманывать их фальшивыми болезнями, чтобы увернуть­ся от наказания. Медик за это старался нарочно подставить арестанта под наказание и оказать ему как можно меньше помощи при самом процессе выполнения, забывая в пре­ступнике человека, которому простительны всякие уверт­ки перед ожидающей его участью, и неуместность всякой мести за это. Такой случай я встретил даже в отчете одного медика об его острожной практике. Медик К. рассказывает печатно, как один арестант в остроге сделал себе искус­ственную болезнь, чтобы избавиться от телесного наказа­ния; это возмутило г. К., и он, разоблачив болезнь его, по­старался, чтобы арестанта во что бы то ни стало наказали; при этом он смотрел на самый акт наказания с особенным самодовольствием, чувством превосходства и гордости, а на преступника - с полным торжеством. Когда кончился ужас­ный акт наказания, как описывает г-н К., преступник встал и с видом нераскаянности сказал господину К.: «Любуйся же! Это праздник тебе! Радуйся!» - он был весь окровавлен. Поведение это и нераскаянность арестанта г-ну К. показа­лись отвратительными. И медик, представьте, занося этот факт, не заметил даже всей его уродливости и не понял той роли, в какой он себя выставил.

Но возьмите, кроме того, в самом обществе, сколь­ко еще встречается самых бессердечных людей, сколь­ко варваров-мужей, истязающих своих жен и семейства, сколько грубых педагогов, не могущих обойтись без розог, линеек и оплеух с беззащитными детьми! Сколько теорети­ческих проповедников всякого насилия и жестокостей! Это все люди одной категории.

Да, господа, есть люди с палаческими чувствами и в так называемой цивилизованной среде; есть бесчувственные и грубые тираны, есть бессердечные резонеры, агитаторы казней и преследований в литературе и обществе, которые, проповедуя разные суровые планы и системы, якобы во имя блага людей, забывают, что за ними стоят те же люди, а за осуществлением этих планов польется человеческая кровь.

Перед такими господами что значат грубые невеже­ственные каторжные мужики, безвыходным положением доведенные до необходимости держать кнут или плеть в руках своих!

VII.