Тюремное времяпровождение

Когда я блуждал по «общим камерам» нашего «дома скорби» с моим Вергилием (24) - Ильей Ивановичем, опытным в острожной жизни человеком, то всегда нахо­дил самые разнообразные занятия и времяпровождение у свободного арестантства.

Камера арестантов обыкновенно представляет гряз­ную и мрачную комнату, освещенную сальными окнами, затемняемыми вдобавок железными решетками. Здесь все пропитано промозглым, кислым воздухом; в разных ме­стах развешаны онучи, тряпки, грязные походные мешки бродяг и т. п.; кругом разбросан разный хлам и истертые полушубки; по углам убогая утварь, состоящая из грязных казенных шаек, плошек и горшков; на нарах валяются ис­тертые кошмы и армяки вместо постелей. Мириады тарака - нов блуждают по стенам, и бесчисленное множество дру­гих, менее заметных насекомых, пасутся по арестантскому имуществу. Среди жаркого и удушливого воздуха на нарах раскидывались полураздетые арестанты в разнообразных позах. Одни из них храпели богатырским храпом; другие лениво позевывали и апатично водили глазами по стенам и потолку камеры: видимо, их съедала смертельная скука. Это были бродяги, попробовавшие вольного степного воз­духа, отдохнувшие на свободе. Они чувствовали тесноту острога сильнее, чем те, кто не испытал степной воли и опасностей бродяжнической жизни. Рядом с ними группи­ровались более активные арестанты посреди разных заня­тий. Какой-то подслеповатый старик починял худую сер­мягу; около него бойкий и краснощекий, как деревенская девушка, парень пилил юлку; по соседству собравшаяся кучка арестантов играла в карты; другая группа слушала рассказ авантюриста-бродяги о чудном переходе пустыни из Охотска через Яблоновый хребет.

- И вот, братцы мои, иду я этой самой пустыней, - рассказывал словоохотливый бродяга своим столпив­шимся слушателям, - горы стоят высокие, крутые. Леса стоят темные, непроходимые, и по всему туманы ходят непроглядные.

- Врешь, врешь! Мой козырь, подаянная голова! - гре­мит спор тут же сидящих игроков.

- И скажу я тебе, братец мой, теперь про Серафи­ма этого угодника. - дребезжит какой-то старчески- благочестивый голос.

- И обернул Иван Царевич тую волшебницу са­мую в кобылу. - вдруг рядом экспромтом оканчивается какая-то сказка.

- И как к нему медведи приходили и разные звери окружали. - дребезжит голос старика, гладящего по голо­ве 14-летнего бродягу, который смотрит огненными глазен­ками на соседнюю партию в три листа.

- Фалька! Фалька! Чтоб вас язвило! - ревут игроки.

- Была, сударь мой, у этого палача силища страшен­ная! - вводится новый рассказ. - Раз он подошел к воро­там на мостик. Эх, говорит, из острога не пускают! Под­бодрился, да как топнет, так полуторавершковая плаха пополам. Во как!

При этом общем смешении звуков и говора, треска и хохота, шум из камер стоит по острогу невообразимый. С одной стороны стучит какой-то молот, выбивая на копей­ке оттиск двугривенного; кто-то визжит пилкой по кости; здесь точат осколки железа; там закатывает неистовая острожная музыка; где-то брякают распущенные цепи прогуливающегося по коридору пересыльного; какой- то секретный бьет поленом в запертую дверь. Звуки то сливаются, то дробятся и сталкиваются в поразительных контрастах.

Удивительное разнообразие занятий можно было встретить в каждой камере. Здесь можно было найти все, кроме разве производительного и полезного труда, в кото­ром старый тюремный устав и старые смотрители отказы­вали арестантству[78]. Вместо него арестанты принуждены были создавать свои особые занятия и развлечения. Люди проводили здесь время или в играх, приправляемых пьян­ством, или в разных «свободных художествах», которым в остроге «несть числа» и которые носили свой местный ха­рактер. Мы скажем несколько подробнее об этих занятиях, вошедших в привычки нашего тюремного мира.

Для самых праздных и неумелых здесь существует два занятия: игра в карты и пьянство. Для игры создалось здесь целое сословие игроков, под именем «жиганов», ор­ганизовавших свою артель, с ростовщиком во главе, ко­торый носит название «жиганского старосты» и снабжает своих подчиненных деньгами на игру, получая львиную часть от выигрыша. Жиган - это самый жалкий и бедный парий острога, которого азартная игра заставляет про­игрывать все, что он имеет и что приобретает. Последняя полушка у него ставится ребром. Когда нечего проигры­вать, он проигрывает казенную одежду, отдуваясь спи­ной, порции хлеба и щей, иногда за целые месяцы вперед, а сам питается подобранными на полу корками; потому он всегда голоден, истощен бессонными ночами и вечно в лохмотьях. Игра здесь является не времяпрепровождени­ем от скуки и не развлечением, как думают некоторые, но своего рода средством приобретения, заменяющим труд.

Каждая игра, каждое приобретение арестантства со­провождается выпивкой; горе, отсутствие труда и тюрем­ная тоска особенно способствуют этой страсти. Каждый арестант ищет средств выпить во что бы то ни стало, и каждый острог всегда находит средства добыть вина. Наш «дом скорби» представлял для этого также полный про­стор и удобства. Не только вино продавалось на майдане, но даже местный виноторговец, подсудимый дворянин Б.

Вино благодаря легкому доступу в острог было всег­да в значительном количестве. Перед праздниками иногда скоплялось его до пяти и более ведер, и все это уничтожа­лось в день или два. Проносился в острог обыкновенно спирт. Для проноса измышлялись всевозможные способы и хитрости: проносили вино в кишках, обвитых вокруг тела, в обрубках дерева, в дровах, в метлах, в сбруе во­довозной лошади, в легких говядины и т. п. Вино часто получалось самым оригинальным способом: то его зано­сила ничего не подозревающая водовозная лошадь; то во время службы, в церкви, на хоры к арестантам поднима­лась бутыль, принесенная неизвестным прихожанином. Остроумный торговец Буздевдев заставлял жену свою проносить вино под кринолином. Но большей частью не требовалось прибегать даже и к этим уловкам: надзира­тели, ключники, служители и караульные за известную плату готовы были во всякое время просунуть арестанту полштоф водки. В старом русском остроге не пренебре­гали торговлей вином ни караульные офицеры, ни смо­трители, часто конфисковавшие приносимую водку с тем, чтобы снова перепродавать ее арестантам. Это показыва­ет, какой обольстительный доход давал этот запретный плод острога. Чашечка спирта продавалась по 40, 50 коп. и более; бутылка обходилась арестантству в 2 руб., в 2 руб. 50 коп. и более. Продавец и доставщик получали до 150 % прибыли на рубль, и это еще в довольно патриархальных острогах, где доступ вина был легче.

Кроме игр и продажи водки, в остроге процветают всегда разные «свободные художества». Одним из самых распространенных занятий была в нашем остроге, как и во многих других русских острогах, фабрикация фальши­вых кредитных билетов. Фабрикация эта производилась как в общих, так и в секретных камерах, хотя монетчики все-таки ищут мест по возможности менее людных и бо­лее скрытных. Один из монетчиков, как говорит предание, поместился для своей профессии в нашем остроге даже в церкви, куда впускал его ключник. Все необходимые ма­териалы монетчик получает тем же путем, как и всякую контрабанду - табак, вино, карты и проч. Материал мо­нетчиков носит условные термины на их жаргоне в виде «стекла», «льду», «песку» и т. п., точно так же, как и са­мые бумажки называются «блинками», так как наскоро пекутся. Искусство монетчиков, конечно, различно: неко­торые не могут иначе приготовить бумажку, как на стекле, другие делают чуть не наизусть. Такие искусники даже чертят на стенах карандашом разные тройки и пятитки. Что касается сбыта, то и в этом отношении изобретатель­ность всегда сосредоточенного арестанта открыла самые разнообразные средства. Прислуга острога служит глав­ным агентом для передачи фальшивых бумажек за стены тюрьмы. В нашем остроге, - рассказывают арестанты, - была приучена собака переносить такой товар из остро­га в город: все нужное зашивалось в ошейник, и ее вы­пускали из острожной калитки. Это напоминало хитрости контрабандистов с брабантскими кружевами. Монетчики привязывались к своему призванию тем более, что звание «монетчика» было в остроге не только прибыльным, но и самым почтенным. Это звание делается поневоле идеа­лом острожного жителя. Самый последний из арестантов, самый бездарный из бродяг метит сделаться монетчи­ком. И вот эта профессия приобретает толпу прозелитов. Безграмотный выучивается для этого грамоте; грубые и неумелые руки приучаются к тонкой работе рисования, и, конечно, за десятком гениев этого искусства выходят тысячи пачкунов, готовящихся к этому делу на свою по­гибель. Однажды наш острог был наводнен продуктами этой фабрикации. Рублевые бумажки продавались по 14 и 20 коп. штука; чуть не в каждой камере чертили или ри­совали снимки на папиросной бумаге; рисунки и оттиски ассигнаций встречались во всех острожных книгах. Не­смотря на постоянные обыски, смотритель никак не мог искоренить этого «свободного художества». Во-первых, некоторым находкам - какому-нибудь клочку папиросной бумаги с этюдом и разными каракулями трудно было при­давать серьезное значение, и он уничтожался домашним образом. Во-вторых, дело это было столь обыкновенное и привычное в остроге, что никакие обыски не останав­ливали арестантов. Сидел, например, у нас в секретных делатель ассигнаций Я. и деятельно производил свою работу. Наконец, пало на него подозрение: приходит смо­тритель, обыскивает - и ничего не находит. Желая, однако, добиться какого-нибудь результата, он приказывает раз­ломать кровать, и в секретной лазейке ее находит краски и начатый билет 25-рублевого достоинства. Через два дня смотритель узнает, что фабрикация по-прежнему продол­жается. Внезапно явившись к Я., смотритель говорит: «Ну, отдавай, что ты сделал вновь!» - «Да трехрублевую только, ваше высокоблагородие: больше ей-Богу нет!» - отвечает, не задумываясь, арестант, вытаскивая из-за пазухи ассиг­нацию. «А еще?» - «Больше нет!» Но смотритель нашел и еще начатую десятирублевую. Арестант Я. нисколько не унимался, и материалы вновь появлялись после каждого обыска. При таком положении дел начальству оставалось только опустить руки.

После фабрикации фальшивых ассигнаций более вид­ную отрасль «свободных художеств» острога составляет подделка паспортов для беглых и бродяг. Паспорта дела­ются обыкновенно отставными чиновниками, писарями и тому подобным канцелярским людом; их помощниками являются резчики печатей для этих паспортов. Печати про - даются часто и отдельно. Паспорта предпочитаются в виде крестьянских билетов, в Сибири, например, выдаваемых с приисков горным начальством. Также в ходу и солдат­ские отпускные билеты. Опытные бродяги предпочитают идти солдатами: военного человека, дескать, меньше оби­дят. Паспорта обыкновенно продают по 9 и 12 руб. Те же артисты, которые любят подделку паспортов, отличаются в искусстве подделываться под разные руки, писать про­шения, безымянные доносы и т. п.

За резчиками печатей являются разные техники, под­делывающие фальшивые золотые кольца, серьги и т. п., что сбывается вне острога обыкновенным контрабандным по­рядком. Замечательно, что всеми этими профессиями зани­маются не одни уже готовые артисты, попавшие в острог с знанием этого дела, но множество дилетантов, изучающих подделку во время самого заключения в тюрьме.

После подделки фальшивых бумаг и паспортов наука побегов составляет свою отдельную отрасль преподава­ния; примеры и рассказы о самых геройских делах этого сорта переходят из поколения в поколение в предании и песне. Тут же узнает новичок об искусстве разбивать кан­далы, пилить решетки, а на острожном часовом изучает натуру будущего своего конвоя в партии и искусство при­меняться к ней. Затем идет наука бродяжества и охваты­вает острог самой широкой и горячей пропагандой. Аван­тюристский характер придает этим рассказам особую прелесть; препятствия, опасности и способ обходить их поражают изобретательностью и хитростью; знакомство с новыми местностями, с вольными лесами и степями веют запахом весны в этом смрадном и тесном мире заключен­ных, и влекут их желания в бесконечную даль пустынной Руси. Как пламенная прокламация, они зажигают в серд­це арестанта жажду свободы и влекут его вон из тюрьмы. Наряду с этими рассказами идут сообщения положитель­ных географических сведений о всех замечательнейших острогах и пересыльных пунктах, начиная с громадного московского замка до таких бродяжнических центров, как замки тобольский, томский, иркутский, и кончая дальним Акатуем или Карою, где также привольно течет острож­ная жизнь в увеселениях и «свободных художествах», под звон тяжелых кандалов каторжного люда. Наука острога завершается обширным знакомством с острожной юри­спруденцией, необходимой для каждого, кто попадает на путь преступления.

«Эх! Чему только наш монастырь не научит», - гово­рили арестанты нашего острога. И, действительно, чего только здесь не делалось! «Господи, - думаешь, бывало, - ну как да все это откроет начальство!» Но оказывалось, что опасаться решительно было нечего. В случае надобно­сти обыденная жизнь острога со всеми ее насильственно созданными развлечениями, со всеми ее тайнами и под­польными похождениями вдруг сходила со сцены и при­нимала самый чинный, официальный характер. В остроге было столько нор, лазеек, тайников, провалов, что все за­прещенное исчезало в одно мгновение ока, как в любой волшебной оперетке. Для этого арестант тщательно изу­чает острог, осматривает все его закоулки, замечает все щели; и, действительно, в искусстве прятать арестантство достигло изумительного совершенства. Арестанты свер­тывают в нитку деньги и проводят их по карнизам, гло­тают в случае надобности монету и золотые вещи, прячут их в рот, в волосы, в бороду и в уши. У каторжных бывали целые кожаные несессеры с пилками для решеток, ножа­ми, иглами, деньгами и проч., которые они проносили на своем теле. Своего острожного начальства арестантство совсем не опасалось: оно знало, что все между ними оста­нется делом домашним. Что же касается до посторонних официальных лиц, являвшихся ревизовать острог, то здесь был заинтересован, конечно, и сам смотритель, и потому заранее заботился о порядке в своем ведомстве.

В это время готовилась хорошая пища, выдавались новые кафтаны из цейхауза (которые по отъезде начальства сни­мались снова); камеры запирались; коридоры выметались; арестанты сидели с понуренным и кротким видом, как невинные дети. Начальство тщательно обходило и осма­тривало острог, и единственный беспорядок усматривало разве в неубранной куче сора в углу коридора или в не­чаянно попавшем таракане в образцовые щи. Уезжало на­чальство - и высыпали заключенные на острожный двор играть в чехарду и орлянку: что за важность, что новые халаты отобраны и пища пошла опять скверная! Благо, они опять в своей обычной сфере. Опять являлись на сце­ну засаленные карты, начинался шум и стоустый говор; опять раздавалась арестантская песня, и жизнь острога текла по-прежнему.

Но бывали и другие грозы над острогом. Узнает гу­бернское начальство, что острог уж больно распустился, что в нем идет деятельное производство ассигнаций и паспортов, - еще на днях взятые с такими деньгами тор­говки признаются, откуда их получили, - и вот проснув­шееся начальство вдруг ополчается против «дома скорби» и приказывает внезапно накрыть его и произвести стро­жайший обыск. Смотритель острога приходит в ужас от одной этой мысли, зная, что творится между арестантами. Задумчивым и озабоченным едет он из полиции в острог. Надо найти какой-нибудь выход. И вот только что смотри­тельские дрожки подвезли его к квартире, как через пять минут по камерам острога ходит староста и торжественно провозглашает: «Эй вы! Табак, трубки, кости, карты, кра­ски, олово, “блинки” и все такое убирай! Тайная полиция будет!» «Полиция будет!», - разносится по камерам, и все живое приходит в движение. Весь острог встает на ноги; все осматривает себя и прибирает; полуштофы и бутылки прячутся куда-то под забор; кто рвет начатый паспорт; кто пересыпает махру; кто бежит с картами на чердак; таин­ственная экспедиция пробирается на двор к сорной яме; тут поднята половица, здесь отвален карниз, в печке очу­тились какие-то норы. Скоро острог, однако, угомонился и ждет. Арестанты улеглись, но чутко слушают. Ночь. Медленно и тихо выдвинут караул и оцепляет острог; во всех закоулках здания расставлены темные и неподвиж­ные фигуры. Тихо по коридорам острога прокрадывают­ся тени; невзначай чуть брякнет неосторожный тесак, и сейчас же он подхвачен поспешной рукой; озабоченные и хмурые лица тщательно прислушиваются в окошечки ка­мер. «Ничего в волнах не видно»: спят арестанты как не­винные младенцы! Вкрадчиво и тихо проводится ключ в визгливый замок; с каким-то не то шумом, не то плачем отворился засов. «Вставай!» - загремело на арестантов. Заспанные, робкие и изумленные лица предстают пред внезапно освещенной толпой величественного началь­ства. Перебираются нары, обшариваются печки, перетря­хивается арестантская рухлядь. Нет ничего! Другая, тре - тья, четвертая камера; перерыт и поднят вверх дном весь острог. Утомленное и измученное начальство уезжает уже утром с колодой засаленных карт, найденных где-нибудь в мусоре, с двумя трубками-носогрейками и тремя зата­сканными кисетами махорки вместо трофеев. Ну, и слава Богу, что ничего не оказалось: значит, все обстоит благо­получно! А через час декорации изменяются, и настоящая жизнь острога выступает в своем полном разгуле.

Такая жизнь, конечно, составляла самую дурную сто­рону общего острога. Но должно помнить, что арестант и не мог ничем заняться: ему все запрещалось. Последний но­жик - какое-нибудь кромсало, сделанное из железа, - у него отбирался; шильце, необходимое для штопанья казенной обуви, отбиралось; книга попадется, занесенная в острог, - и ту отберут. Что тут делать?

Были в остроге и люди трудолюбивые. Сидит, напри­мер, арестант и целые дни пилит гребешки из кости; дру­гой целые месяцы делал скрипку. Но куда с этим со всем денешься? Сбыта из острога нет: в остроге ни гребешки, ни скрипки не нужны. От скуки арестант пропадает в старой тюрьме - ну, он и изобретает себе занятия. Знал я зоркого бродягу, который звал себя фельдшером; он то и дело рыскал и суетился по острогу; натура была живая. Прибежит в аптеку, понюхает склянки, поспросит боль­ных и убежит; целый день он рыскает и ищет, не надо ли кому кровь открыть, что и выполняет, когда найдутся же­лающие. Встречаешь его иногда. «Что вы?» - «Да что? - отвечает с озабоченным видом, - я теперь другое заня­тие уж нашел: просто, фельдшерской практики никакой нет!» - «Какое же занятие нашли?» - «По письменной ча­сти - прошения сочиняю». И так он постоянно метался по острогу. Иной возьмет бритву и пойдет брить арестантов; третий наберет кучу старых тряпок и пойдет продавать, якобы торгует; четвертый думает, думает - и начнет ку­кольную комедию устраивать. И понятно, человеку нужен хоть какой-нибудь интерес в жизни, хоть какое-нибудь занятие. Пристройте этих людей, дайте им дело - и этот острог превратится в громаднейшую фабрику, которая закипит, задвигается всеми своими силами. В острогах у нас есть превосходные мастера, отличные писцы, грави­ровщики, часовщики и т. д. Одни только бродяги наиме­нее способны к труду, но и те, имея перспективу в жизни, начнут трудиться.

Чтение точно так же всегда составляло жажду аре­стантов. Они - страстные охотники до путешествий и до русской истории; грамотники их постоянно отыскивают всякий клочок бумаги, чтобы прочитать его на досуге, - будь это хоть чайная обертка или смотрительский рапорт. Арестанты знают стихи, песни и учатся друг от друга. Метода взаимного обучения грамоте у них и теперь суще­ствует. Ни в одной тюрьме между тем у нас не существо­вало хоть ничтожной светской библиотеки. Наш арестант, находясь в праздности, без занятий, оставленный на про­извол, без всякого заработка, при дурной пище, естествен­но, деморализовался; он искал случая или украсть, или выиграть в карты. Та же праздность вела его к изысканию развлечений, иногда самых безнравственных; от нечего делать он болтал всякий вздор, сочинял, навирал на себя, развращал свою фантазию и т. п. В одной из тюрем было придумано для развлечения вести, например, процессы. Так арестанты постоянно жаловались на кражи, на поку­шения, совершаемые друг другом к убийству, и постоянно ходили судиться. Оказывалось, что все они были ужасней­шие разбойники и злодеи, которые только и думали резать друг друга, а на самом деле они просто выкидывали коме­дию с начальством.

Итак, порча наших острогов была вовсе не столько в сообществе, сколько в праздности, бездеятельности и ни­щете арестанта.

IV.