О летописной терминологии

Как указывалось выше, и в дореволюционной, и в советской, и в постсоветской историографии весьма распространенной была идея о том, что политически ак­тивные недружинные слои древнерусского общества скрываются в летописях под наименованиями территориального характера («кияне», «новгородцы», «галича­не», «переяславцы») или под обозначением «люди».

Выше уже отмечались действительно многочисленные случаи, когда в летопи­сях под «киянами», «переяславцами» и проч. подразумевались какие-то недру­жинные слои древнерусского общества. Сейчас нужно рассмотреть вопрос о том, всегда ли такое содержание вкладывалось в эти термины, или хотя бы господство­вало ли оно безраздельно. Если этот тезис будет подтвержден, методика тех иссле­дователей, которые на основании упоминаний в летописном тексте «киян» или «новгородцев» без дополнительного исследования делают выводы о социально-политической активности недружинных групп населения, окажется оправданной; если же нет, то такой подход придется признать бездоказательным.

Первое свидетельство, проливающее свет на эту проблему, встречается еще в ПВЛ. Сообщая о начале действий Святополка Окаянного, летописец пишет: «Свя-тополкъ же приде ночью Вышегороду, отаи призва Путшю и Вышегородьскы'Ь болярьцЪ, и рече им: „Прияете ли ми всЬмъ сердцемь?" Рече же Путыпа с Вышего-

129 Так, И. Я. Фроянов пишет: «В сообщениях о перестановках князей главными ге­роями часто фигурируют „кияне", „переяславцы", „смолняне", „полочане", „новгородцы", „владимирцы", „ростовцы", „суздальцы" и т.

Вече: социальный состав

65

родьци: „Можемъ главы своя сложити за тя"» 13°. Здесь «вышегородцами» прямо называются вышегородские «болярцы», а отнюдь не представители широких слоев городского населения.

Под 1125 г. в Ип. сообщается о нападении половцев на Переяславль Русский и о его отражении Ярополком Владимировичем: «Ярополкъ же князь оукрЪпився и иде по нихъ с Божьею помощью, не жда от брата помощи, ни от другаго, толко с Переяславци постиже я. ВидЪвше ихъ мало, воротишася опять и поидоша, испол-чившеся противу. Тогда же благоверного князя корень и благоверная отрасль Ярополкъ призва имя Божие и отца своего, съ дружиною своею дьрьзну»131. По всей видимости, переяславцами здесь именуется дружина князя Ярополка. Допол­нительным подтверждением этого может служить известие Лавр, о том же собы­тии, в котором «переяславцы» называются «своими» по отношению к князю132.

Под 1132г. в НПЛ сообщается о походе новгородцев во главе с Всеволодом Мстиславичем на чудь: «...иде ВсЬволодъ на Чюдь; и створися пакость велика: много добрыхъ мужь избиша в КлинЪ новъгородьць...»133. Новгородцы тут — «добрые мужи». Не вдаваясь в обсуждение вопроса о том, кто такие эти послед­ние, можно утверждать, что, во всяком случае, — не все рядовое население Новго­родской земли. В той же летописи ниже под 1207 г. читается рассказ о сборе Все­володом Большое Гнездо войска для нападения на Черниговскую землю; в его состав вошли рязанские и новгородские отряды. Среди прочего говорится об «обеде», данном Всеволодом у себя в шатре: «И позва е ВсЬволодъ на обЬдъ, и сЬдоша 6 князь въ шатрЪ, а Гл-Ьбъ и Ольгъ у Всеволода в шатр-Ь, и новгородь-ци» 134.

Под 1147 г. в Ип. в рассказе об уже упоминавшейся выше межкняжеской вой­не «белозерцами» прямо называется белозерская дружина: «Пришедшю же Свято-славоу (Ольговичу. — Я. Л.) в Колтескъ городокъ, и тоу приела емоу Гюргии (Дол­горукий. — Я. Л.) в помочь лысяч'ю Бренидьець, дроужины Б'Ьлоз'Ьрьское135. Святославъ же, перебравъ дроужиноу, и хотЬ Ъхати съ БЪлозерьци на Давыдови-чю (т. е. на Изяслава и Владимира Давыдовичей. — Я. Л.) къ ДЪдославлю» 136.

Под 1147/1148 г. также в Ип. видим совершенно бесспорное отождествление «киян» и «смолян» с княжескими дружинами соответственно Изяслава и Рости­слава Мстиславичей: «Изяславъ же съ братомъ своимъ Ростиславом оттоудоу възъвратистася и поидоста Киевоу, рекша своей дроужинЪ Кияномъ и Смолня-ном...»137.

130 ПСРЛ. Т. I. Стб. 132.

131 ПСРЛ. Т. П. Стб. 290.

132 См.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 295.

133 ПСРЛ. Т. III. С. 22.

134 ПСРЛ. Т. III. С. 50.

135 МЛС дает чтение: «...помочь тысящу бронник дружины БЪлозерьские» Т. XXV. С. 39).

136 ПСРЛ. Т. П. Стб. 338.

137 ПСРЛ. Т. И. Стб. 359.

(ПСРЛ.

66

Я. В. Лукин

Под 1151 г. в упоминавшемся уже рассказе Ип. о войне Изяслава Мстиславича и Володимирка Галицкого фигурируют «галичане»: «Изяславли же стрЪлци пере-гоняхоуть чересъ рЪку (Ушу. — П. Л.) на ону сторону и Галичане на сю. И ту Изя­славли стр-Ьлци яша оу Галичанъ мужа...»138. Галичане в данном случае — все вой­ско, включающее, естественно, и дружину. То же видим и в известии Ип. о сражении у реки Сан между галицким князем и венграми под 1152/1153 г.139. Ни о каких массах рядового населения речи здесь не идет.

Под тем же годом в сообщении Ип. о походе Юрия Долгорукого и рязанского князя Ростислава Ярославича против Изяслава Мстиславича присутствуют «ря-занцы» и «муромцы» также в значении всего войска: «Тогда же Ярославичь Рос-тиславъ с братьею и с Рязанци и с Муромци поидоша с Гюргемъ, а не отрекоша ему» 14°.

Чрезвычайно показательным является словоупотребление в рассказе Ип. под 1154г. о битве Изяслава Мстиславича и союзных ему князей с галицким князем Ярославом Осмомыслом на Серети: «Галичьскии же мужи ... ptuia князю своему: „Ты еси оу нас князь одинъ, оже ся тоб-Ь што оучинить, то што намъ дЪяти? А поЪди, княже, к городу, ать мы ся бьемъ сами съ Изяславомъ. А кто нас будеть живъ, а прибЪгнеть к тобЪ, а тогда ся затворимъ в город'Ь с тобою". И тако посла-ша князя своего прочь, а сами поЪхаша биться. И ступишася полци, и бысть сЪца зла, и бишася от полудне до вечера. И 6t межи ими смятение, и не видяхуть, кото-рии суть поб-Ьдили. Изяслав женяшеть Галичаны, а братья его бЪжаша. И тако по-б'Ьже Святополкъ, Володимерьскии князь, и по немъ и Володимеръ Мьстисла-вичь, и Мьстиславъ Изяславличь, а Изяславъ ту и ста на полчищи на ночь, а Галичане въбЪгоша тогда в город свои Теребовелъ. Изяславъ же изоима Галичь-скыя мужи, а Галичане изоимаша Изяславича на розгонЬ»142. В этом тексте га-лицкие мужи и галичане — синонимы, причем речь явно идет о дружине. Впрочем, термин «мужи» также неоднозначен, и окончательно удостовериться, кого имел в виду летописец под «мужами» в данном случае, помогает Лавр. Там галицкие му­жи прямо именуются «боярами Володимерковича», т. е. Ярослава Осмомысла: «И пришедшю же ему к Теребовлю, здумаша боляре Володимерковича, и piina князю своему...»143.

В хорошо знакомом нам значении всего войска, включающего и дружину, фи­гурируют «ростовцы» и «суздальцы» в летописных известиях под 1154г. о не­удачном походе Юрия Долгорукого на Киев: «...поиде Дюрги с Ростовци и съ Суж-далци и съ всими детьми в Русь, и бысть мор в коних, въ всих воих его, яко не былъ николиже»144.

138 ПСРЛ. Т. И. Стб.411.

139 См.: ПСРЛ. Т. И. Стб. 448.

140 ПСРЛ. Т. И. Стб. 455.

141 См.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 338; Т. 25. С. 56.

142 ПСРЛ. Т. И. Стб. 466-467.

143 ПСРЛ. Т. I. Стб.

144 ПСРЛ. Т. И. Стб. 468; ср.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 341.

Вече: социальный состав

67

Под 1157 г. в Ип. содержится информация о волнениях в Киеве после смерти Юрия Долгорукого. Согласно летописи, киевляне, разграбив дворы князя, «из-бивахуть Суждалци по городомъ и по селомъ, а товаръ ихъ грабяче» 145. «Суз-дальцы», посаженные Юрием Долгоруким по городам и селам Киевщины, види­мо, не могли быть никем иным, кроме как дружинниками суздальского князя, которым он отдал в управление или во владение те или иные населенные пунк­ты !4б.

Под 1169 г. та же летопись сообщает о разграблении Киева войсками захва­тившей город коалиции князей: «И взяша имЪнья множьство... Изнесоша всЪ Смолняне, и Соуждалци, и Черниговци, и Олгова дружина» 147. Вполне вероятно, что смоляне, суздальцы и черниговцы здесь — то же, что и дружина новгород-северского князя Олега Святославича, а именно дружинники, а не представители «широких народных масс».

Под 1174 г. читаем в Ип. известие, в котором речь идет уже о «владимирцах». После убийства Андрея Боголюбского заговорщики, организовавшие его, обрати­лись к «владимирцам» с тем, чтобы, заключив с ними соглашение («кончати»), предотвратить политический кризис. Эти «владимирцы» определенно именуются в тексте «владимирской дружиной»: «А сами воземыпе (заговорщики. — П. Л.) на ся оружья княже милостьное, почаша совокупити дружину к co6t, ркуче: „Ци жда на насъ приЪдуть дружина Володимиря (Володимерскаа — X)", и скупиша полкъ. И послаша кь Володим'Ьрю: „Ти что помышляйте на насъ, а хочемъ ся с вами коньчати; не насъ бо одинЪхъ дума, но и о васъ, суть в той же думЪ". И рекоша ВолодимЪрьци: „Да кто с вами в думЪ, то буди вамъ, а намъ не надобЪ", и разии-дошася, и вьлегоша грабить»148.

Под тем же годом Лавр, повествует об уже упоминавшемся совещании во Вла­димире после гибели Андрея Боголюбского, в котором приняли участие «ростов-

145 ПСРЛ. Т. П. Стб. 489.

146 Такое мнение является и наиболее распространенным в историографии, начиная еще с Н.

147 ПСРЛ. Т. И. Стб. 545.

148 ПСРЛ. Т. П. Стб. 589-590.

68

П. В. Лукин

цы», «суздалыды», «переяславцы»149: «Оув^д^вше же смерть княжю Ростовци, и Сужьдалци, и Переяславци, и вся дружина от мала и до велика, съЪхашася к Воло-димтэрю, и рЪша: „Се ся оуже тако створило: князь нашь оубьенъ, а д-Ьтеи оу него нЪту, сынокъ его в НовЪгород'Ь, а братья его в Руси, по кого хочемъ послати в сво-ихъ князех?.. пошлем къ ГлЪбу (Ростиславичу, князю рязанскому. — П. Л.), реку-ще: „Князя нашего Богъ поялъ, а хочемъ Ростиславичю Мстислава и Ярополка, твоею шюрину"» 15°.

В историографии это последнее известие толковалось по-разному. В XIX в. было распространено мнение о владимирском совещании в 1174 г. как о вече. Еще Н. М. Карамзин писал, что «скоро по кончине Великого Князя съехались Ростов­цы, Суздалыды, Переяславцы и все люди воинские в город Владимир на Вече...». Историк, таким образом, обходил вопрос об оценке социального состава участни­ков этого мероприятия. С одной стороны, считая его вечем, он называл его «на­родным собранием», правда, с участием лишь «Российских знаменитых граждан» (не поясняя, кто это такие). С другой, он отмечал участие в этом «вече» и «всех воинских людей»151, под которыми, видимо, подразумевал «всю дружину» ле­тописного сообщения. В. И. Сергеевич определенно писал о совещании 1174 г. как о вече представителей городов «Ростово-Суздальской волости», при этом тер­мин «дружина» не комментировал152. В советское время появились и другие мне­ния. С. В. Юшков называл владимирское совещание «феодальным съездом»153. В. Т. Пашуто был убежден, что в этом летописном сообщении речь идет о «съезде представителей городов и боярства», который при этом «нельзя считать общена­родной вечевой сходкой» 154. Таким образом, историк полагал, что ростовцы, суз-дальцы и переяславцы — это одно, а «вся дружина» — другое. При этом он не по­яснял, почему первые должны быть обязательно представителями городов, а «вся дружина» не может быть обобщающим понятием. Мнение В. Т. Пашуто в общем

149 В литературе это совещание до сих пор часто датируется 1175 г. (см., например: Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки. С. 179; Лимонов Ю. А. Владимиро-Суздальская Русь. С. 133; Вилкул Т. Л. Дружина-вече. С. 13). Однако 6683 г. и в Лавр., и в Ип., где рассказыва­ется об этом событии - ультрамартовский (см.: Бережков Н. Г. Хронология. С. 78-79; 191-192). Совещание было проведено после убийства Андрея Боголюбского, которое произош­ло 29 июня и до свадьбы уже нового владимирского князя Ярополка Ростиславича, состо­явшейся, согласно обеим летописям, 3 января, что, как показал Н. Г. Бережков, ошибочно и, по-видимому, представляет собой искажение первоначального 11 февраля. Так или ина­че, если учитывать, что владимирцы не пускали в город Ярополка в течение 7 недель (см.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 373; ПСРЛ. Т. II. Стб. 597), совещание, несомненно, имело место ранее ян­варя, а следовательно, — в 1174 г. от Р. X.

150 ПСРЛ. Т. I. Стб. 371-372; ср. ПСРЛ. Т. И. Стб. 595-596.

151 Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. III. С. 374.

152 См.: Сергеевич В. И. Русские юридические древности. С. 23; см. также: Дьяко­нов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. М.; Л., 1926. С. 97.

!53 Юшков С. В. Очерки по истории феодализма. С. 208. 154 Пашуто В. Т. Черты политического строя. С. 44.

Вече: социальный состав

69

повторил Л. В. Черепнин за исключением того, что «от мала до велика» он тракто­вал как младшую и старшую дружину. Ростовцы и проч. — это, с его точки зрения, «руководящая социальная верхушка четырех городов»155, хотя в источнике упо­минаются представители только трех общностей. Ю. А. Лимонов высказался еще определеннее (но также не приводя никаких доказательств): «...уже сразу после убийства Андрея был собран собор, или съезд. На нем феодалы Владимиро-Суздальской земли решили вопрос о кандидатурах на местный стол»; более того, исследователь счел возможным уточнить, что «переяславцы» данного известия — это «переяславские феодалы, часть „младшей дружины"»156. И. Я. Фроянов пред­положил, что «владимирский съезд 1175 г. являлся вечевым собранием общеволо­стного масштаба. Перед нами редчайшее показание летописи о созыве веча, где сошлись представители всей земли-волости»157. В обоснование этого вывода И. Я. Фроянов приводит ряд соображений, однако лишь одно из них основывается на апелляции к источнику. Он ссылается на параллельную статью МЛС, где гово­рится: «УвЪдЪвше же княжу смерть Ростовци и Суздалци и Переяславци и въся область его и снидошяся въ Володимирь...»1^. По мнению И. Я. Фроянова, «это свидетельствует, бесспорно, о вечевом сходе», поскольку, как считает автор, ссы­лаясь на работу М. Н. Тихомирова о крестьянских и городских восстаниях в Древ­ней Руси, МЛС содержит «вполне доброкачественные материалы по истории 12 в.»159. Однако источники делятся не на добро- и злокачественные, а на ранние и поздние, достоверные и недостоверные (разумеется, не an sich, а применительно к конкретной теме). Что касается МЛС, то в нем, как отмечалось выше, действи­тельно, сохранились известия, восходящие к ранним источникам (правда, устано­вил это не М. Н. Тихомиров, а А. А. Шахматов; подробно же рассмотрел этот во­прос А. Н. Насонов), Но в МЛС восходят к древним летописям отдельные статьи, а не весь текст за XII в. Статья МЛС за 6654 г., которую привлекал М. Н. Тихоми­ров 16°, как показал А. Н. Насонов, восходит к «очищенному тексту южнорусского источника», сходного с Ип., но дающего иногда более верные чтения ш. Статья же за 6683 г., по наблюдениям А. Н. Насонова, основана на источнике, близком к Троицкой летописи162, и, следовательно, отражает более позднюю традицию, чем Лавр. Тем самым текст об участии во владимирском совещании «всей области», скорее всего, представляет собой домысел (или вольную трактовку не вполне яс­ного текста, сохранившегося в Лавр.) составителя МЛС или его протографа. Ю. В. Кривошеев весьма противоречиво истолковал это место: «...на вече „всей

155 Черепнин Л. В. Пути и формы. С. 37.

!5б Лимонов Ю. А. Владимиро-Суздальская Русь. С. 101,133.

157 Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки. С. 179.

158 ПСРЛ. Т. XXV. С. 84.

159 Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки. С. 179,180.

160 См.: Тихомиров М. Я. Крестьянские и городские восстания. С. 152.

161 См.: Насонов А. Н. История русского летописания. С. 288.

162 Там же. С. 287. Ср., однако: Приселков М. Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. СПб., 2002. С. 255.

70

Я. В. Лукин

земли" происходила яростная борьба ... представителей городов („дружины от ма­ла до велика") за свою самостоятельность»163. Автор, таким образом, отказывает­ся от трактовки данного события, предложенной И. Я. Фрояновым (в «вече» уча­ствуют не представители «земли-волости», а горожане), но почему-то не пишет об этом открыто и, напротив, пытается создать впечатление о том, что он полностью согласен с учителем.

Конечно, термин «дружина» неоднозначен 164, и здесь он, возможно, употреб­лен в своем самом широком значении: «товарищи, сообщники, спутники» 165. Не исключено также, что «вся дружина» в данном случае — не собирательное наиме­нование ростовцев, суздальцев и переяславцев, а нечто от них отдельное. Текст, действительно, допускает разные толкования. Однако при его анализе, представ­ляется, нужно иметь в виду решения, которые приняли собравшиеся. Они призва­ли на княжение Ростиславичей — племянников убитого князя. Из дальнейшего изложения в летописи перипетий борьбы за власть во Владимирской земле стано­вится ясно, что в поддержку Ростиславичей выступало, главным образом, боярст­во 166. Здесь нужно согласиться с Л. В. Черепниным, писавшим: «Трудно сказать, что это было за собрание: феодальный ли съезд или широкое вечевое совещание с представителями ряда городов Северо-Восточной Руси. Но как видно из даль­нейшего летописного повествования, господствующее положение на совещании заняла феодальная верхушка (под последней историк имеет в виду ростовских и суздальских бояр. — П. Л.)»167. Во всяком случае, показательна позиция переяс­лавцев: ведь впоследствии переяславцы упоминаются в качестве сторонников Ми-халки и Всеволода Юрьевичей168. Видимо, в данном случае имеются в виду все-таки представители переяславской боярско-дружинной знати, тогда как Юрьеви­чи получили поддержку прежде всего от других слоев населения. Подтверждением этого вывода может служить и ответ Ярополка и Мстислава Ростиславичей на приглашение, которое им передали послы, прибывшие из Владимира: «Помози Богъ дружин'Ь, оже не забывають любве отця нашего»169. Князья благодарят именно дружину, о каких-либо представителях недружинного населения они не говорят.

Выше уже цитировалось летописное повествование под 1174/1175 г. о вокня-жении Ярополка Ростиславича во Владимире и отмечалось, что в нем фигурирует две категории «владимирцев», одна из которых, действительно, не имеет отноше­ния к дружине. Но другая, представители которой не оказывали сопротивления

163 Кривошеее Ю. В. Русь и монголы. С. 50.

164 См. об этом: Lowmiariski Н. О skfedzie spotecznym. S. 437-438; Горский А. А. Древне­русская дружина. С. 80,111-112, примеч.; Modzelewski К. Barbarzynska Europa. S. 298-300.

165 См.: СДРЯ. М., 1990. Т. III. С. 91-92.

166 ПСРЛ. Т. I. Стб. 372-381.

167 Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения. С. 269. См. также: Пресня­ков А. Е. Княжое право. С. 213.

168 См. особенно: ПСРЛ. Т. XLI. С. 103-106.

169 ПСРЛ. Т. I. Стб. 372.

Вече: социальный состав

71

Ярополку и, даже напротив, выехали ему навстречу, тоже называется «владимир-цами»! По словам летописца, «Михалко же (Юрьевич. — Я. Л.) затворися в го-родЪ, не сущимъ Володимерцемъ Володимери: Ъхали бо бяху по повеленью Рос-товець противу князема с полторы тысяч-Ь, и ти тако цЪловаша крестъ» 17°. Ясно (в том числе и из последующего изложения, в ходе которого выясняется, что во Вла­димире оставались люди, защищавшие город), что полторы тысячи владимир-цев — это не широкие народные массы Владимирской земли. Выше же указывает­ся, что Ростиславичам присягала именно дружина171. Даже если среди этих полутора тысяч владимирцев были не только представители боярско-дружинной элиты, она явно задавала тон.

Под 1185/1186 г. в Лавр, рассказывается об осаде Пронска — эпизоде войны между рязанскими князьями. На помощь укрывшимся в городе младшим Глебо­вичам, Всеволоду и Святославу, прислал войско из Владимира Всеволод Большое Гнездо. Однако Пронск все равно был сдан Святославом старшим рязанским князьям. Последствия не заставили себя ждать: «А что дружины Всеволожи (Все­волода Глебовича. — П. Л.), повязаша всЬх, жену же его и з д'Ьтми, а свою ятровь ведоша в Рязань, и бояръ его, и именье ихъ розоимаша, и Володимерци много по­вязаша, иже бяху послани в засаду къ нимъ... Всеволодъ же Гюргевичь слышавъ то, оже передался Святославъ (Глебович. — П. Л.) на льсти, а дружину его выдалъ, нача збирати вой, река: „Дай мою дружину добром, како то еси оу мене поялъ, аще ся миришь с братьею своею, а мои люди чему выдаешь?"»172. «Владимирцы» этого сообщения — «засада», присланная на помощь союзникам Всеволодом Юрьеви­чем, — ранее прямо называются «владимирской дружиной»173, а в приведенном фрагменте сам Всеволод Большое Гнездо называет их «моей дружиной» и «моими людьми», что не оставляет никаких сомнений в социальной принадлежности чле­нов этого отряда.

Впрочем, самым выразительным аргументом против тенденции видеть в ле­тописных «киянах», «владимирцах» и т. д. непременно представителей «широких народных масс» может служить следующий отрывок (под 1186 г.) из того же рас­сказа Лавр, о борьбе между рязанскими князьями: «...приходи епископъ Черни-говьскыи Перфурии ко Всеволоду Гюргевичю Володимерю, мира прося оу него, абы оумирити его с Рязанци съ Глебовичи, занеже есть Рязань Черниговьскыи епископъ»174. Нетрудно заметить, что рязанцами здесь называются отнюдь не «широкие народные массы» и даже не знать, а рязанские князья — Глебовичи.

Сложность и неоднозначность рассматриваемых понятий хорошо может быть проиллюстрирована фрагментом статьи Лавр, за 1196 г., где идет речь о походе

170 ПСРЛ. Т. I. Стб. 373.

171 См.: Там же. Ю. В. Кривошеее называет этих владимирцев городской дружиной, подчиненной владимирскому вечу и отправленной им навстречу Ростиславичам. Ни о чем подобном в источнике не говорится (см.: Кривошеее Ю. В. Русь и монголы. С. 33).

172 ПСРЛ. Т. I. Стб. 402-403.

173 См.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 401. 17« ПСРЛ. Т. I. Стб. 404.

ряда князей на черниговских Ольговичей, организованном Всеволодом Большое Гнездо: «...посла Давыдъ и-Смолиньска сыновца своего Мстислава, свата великого князя Всеволода, в помочь зятю своему на Витепескъ, и побЬди его Василко (Во-лодаревич, сын минского князя Володаря Глебовича. — Я. Л.) с Черниговци...»175. «Черниговцы» тут — общее наименование всего черниговского войска. Даже если допустить, что в его составе были недружинные формирования, ясно, что летопи­сец включал в понятие «черниговцы» князей и знать.

Наконец, постоянно «галичанами» в Галицко-Волынской летописи именуют­ся галицкие бояре, что было отмечено В. Т. Пашуто. Наиболее яркий и показа­тельный пример — статья Ип. под 1234 г.176, в которой рассказывается о том, что после поражения Даниила Романовича от половцев «...бояре Галичьстии ... воз-двигоша крамолоу». Боярин Судислав, узнав об этом, заявил Даниилу: «Княже, льстивъ глаголь имЪют ГаличанЪ, не погоуби се, пойди прочь!»177. «Бояре галиц­кие» и «галичане» здесь, бесспорно, синонимы178.

Таким образом, под «киянами», «переяславцами» и т. д. летописцы далеко не всегда имеют в виду недружинные слои населения. Поэтому в каждом случае не­обходимо проделывать тщательный анализ контекста, в котором фигурируют та­кого рода термины.

Русь не была в этом отношении уникальным явлением. В Чехии Х-ХП вв. по­нятие «Boemi» («чехи») также могло обозначать не весь народ в целом, но лишь элитные группы. Так, согласно т. н. «Второй старославянской легенде (Легенде Никольского)», относящейся к рубежу X-XI вв. 179, св. Вацлав участвует в г. Боле­славе, куда он прибыл по приглашению своего коварного брата, вместе со своими дружинниками в «игре»: «И абие причинився съ дружиною своею, и вс^дь на конь нача играти», при этом «глаголя кь нимъ: азъ ли бых не оум%л сь вами чехи на

*75 ПСРЛ. Т. I. Стб. 413.

176 Здесь и далее даты в Галицко-Волынской летописи в составе Ип. переводятся на летосчисление от Р. X. с учетом исследования: Грушевсъкий М. С. Хронольопя подш Га-лицько-Волиньско! лггописи // Записки наукового товариства 1мени Шевченка. Льв1в, 1901. Т. XLI. Кн. 3.

177 ПСРЛ. Т. II. Стб. 774.

178 Так традиционно понимается этот фрагмент в историографии, см.: Грушевсъ­кий М. С. 1стор1я Украши-Руси. Киев, 1993. Т. 3. С. 52; Пашуто В. Т. Очерки по истории Га­лицко-Волынской Руси. М., 1950. С. 216. Однако А. В. Майоров пришел к другому заклю­чению. Он пишет: «Источник, как нам (курсив мой. — П. Л.) представляется, рисует совсем иную картину, где наряду с боярами, несомненно, действуют простые галичане, и отноше­ние их к Даниилу такое же, как у бояр. Это значит, что против Романовича выступила вся община...» (Майоров А. В. Галицко-Волынская Русь. Очерки социально-политических от­ношений в домонгольский период. Князь, бояре и городская община. СПб., 2001. С. 571). Этот вывод прямо противоречит летописному тексту. В статье Ип. под 1234 г. не упомина­ются ни «простые галичане», ни тем более «община» (которая, несмотря на широчайшее использование этого термина И. Я. Фрояновым и его учениками, вообще в текстах домон­гольского времени не встречается).

179 См.: Сказания о начале Чешского государства в древнерусской письменности. М., 1970. С. 69 (комментарий А. И. Рогова).

Вече: социальный состав

73

комони обрести противьник наших? Но не хочю» 18°. «Чехи» здесь — дружинники, ближайшее окружение князя. В 1164 г., по сообщению хроники Винценция (одно­го из продолжателей Козьмы Пражского, нотария и каноника Пражского костела, составившего свой труд между 1168 и 1174 гг.ш), в Праге было созвано собрание знати для решения вопроса о войне с Византией, соперничавшей тогда с Чехией за влияние в Венгрии: «...были назначены поход и собрание знати в Праге» (expeditio et conventus primatibus Prage indicitur). Выслушав речь короля, «чехи ответили, что они готовы быть с ним везде, где бы он ни захотел, и за /землей/ савроматов» (Boemi... quocunque voluerit, et ultra Sauromatas se cum eo esse paratos referunt)182. В этом случае чехами названа знать (primates). Как отмечал О. Бальцер, термины типа Boemi можно считать «терминологически нечеткими общими понятиями», относящимися чаще всего к захватившей власть знати ш. Разумеется, отсюда не следует, что эти термины всегда означали знать. Нередко они использовались в широком значении, наиболее яркий пример такого словоупотребления встречаем у Ярлоха (Герлаха), аббата премонстранского монастыря в Милеве, еще одного продолжателя Козьмы, окончившего свою хронику в 1215-1222 гг.184. Под 1175 г. он рассказывает о совместных действиях чешских князей против Австрии: «Они ... собрав весь народ, подчиненный своей власти, а именно чехов и моравов, знатных и незнатных, рыцарей и селян, напав со всеми ними на Австрию, опустошали, жгли и грабили, и даже не жалели церкви Божий» (Qui ... congregantes omnem populum ditioni suae subiectum, Boemos, scilicet /et/ Morauos, nobiles et ignobiles, milites et rusticos cum his omnibus ingressi Austriam devastant, incendunt atque predantur, nee etiam ecclesiis dei parcunt)185. Ясно, что «чехи» и «моравы» этого сообщения — все воины, вне зависимости от социального статуса, в том числе сельские жители (rustici). В Чехии, как и на Руси, правильная интерпретация та­ких понятий непременно требует изучения контекста и исключает априорные де­финиции.

Посмотрим теперь, как обстоит дело с другими летописными понятиями. Можно ли однозначно трактовать такие термины, как «люди» или «мужи»?

Относительно «людей» нужно отметить, что, хотя, действительно, это слово часто употребляется в летописи применительно к недружинным слоям населения, оно не носит ни в коей мере характера terminus technicus. Наиболее часто встре­чающееся его значение в древнерусском языке, в том числе и в летописях — это просто люди, в самом широком смысле, без социальных характеристик. О том,

180 Sbormk staroslovanskych literarmch pamatek о sv. Vaclavu a sv. Lidmile / usp. J, Vajs. V Praze, 1929. XVIII. S. 108.

181 См.: Лаптева Л. П. Источники по истории Чехии (до середины XIX в.) // Источни­коведение истории южных и западных славян. Феодальный период / Труды Исторического факультета МГУ. Серия III. Instrumenta studiorum. M., 1999. С. 59.

182 Letopis Vincencia, kanovnika kostela Prazskeho // Fontes rerum bohemicarum (да­лее - FRB). V Praze, 1875. T. II. Pars II. S. 455.

!83 Balzer 0. Pisma posmiertne. S. 209-210.

184 См.: Лаптева Л. П. Источники. С. 59.

!85 Letopis Jarlocha, opata klastera Milevskeho // FRB. T. II. Pars II. S. 471.

74

Я. В. Лукин

можно ли обнаружить в летописях некий слой «людства» в понимании И. Я. Фро-янова и его учеников, пойдет речь ниже. Пока же можно привести следующий ха­рактерный пример, убедительно демонстрирующий общий характер летописного понятия «люди». В уже цитировавшемся сообщении Лавр, о землетрясении в Кие­ве «людьми» названо все население Киева: и князь с митрополитом, и бояре, и собственно «кияне» 186.

С другой стороны, в литературе встречается мнение, что в летописи «мужами» называются дружинники187. или в широком смысле — высшие слои общества1SS. Иногда это так, но вовсе не обязательно, о чем вкратце шла речь в историогра­фии 189. Несводимость понятия «мужи» к общественной элите становится очевид­ной уже при изучении начального летописания. Под 907 г. ПВЛ сообщает о походе Олега на Византию 19° (в данном случае существенен не спорный вопрос отраже­ния реальности в этом известии, а терминология источника). После победы «за-повЪда Олегъ даяти на 2000 корабль, по 12 гривенъ на человекъ, а въ корабли 40 моужь» 191. Воины Олега, среди которых были, конечно, не только дружинники, но и представители разных славянских и неславянских «племен», называются тут «мужами».

В летописном рассказе под 1071 г. о движении под руководством волхвов в районе Белоозера «мужами» именуются трое восставших, участвовавших в дви­жении, организованном волхвами и подавленном Янем Вышатичем. По прибли­жении карательного отряда восставшие «...сташа исполчившеся противу. Яневи же идущю с топорцем, выступиша от них 3 мужи, придоша к Яневи...»192.

В рассказе о сопротивлении жителей Минска Ярославичам в 1067 г. под «му­жами» явно имеются в виду просто горожане мужского пола: «...и МЪняне затво-ришася в граде. Си же братья взяша МЪнескъ, исЬкоша мужЪ, а жены и дЪти вда-ша на щиты...» 193.

В летописных статьях более позднего времени обнаруживается еще больше примеров. Вот лишь некоторые.

186 См.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 454.

187 См., например: Юшков С. В. Очерки по истории феодализма. С. 31-33; Греков Б. Д. Киевская Русь. С. 339.

188 См.: Zernack К. Die burgstadtischen Volksversammlungen. S. 74. Немецкий исследова­тель вообще увидел в киевских «мужах» потомков «старой землевладельческой знати, осевшей в городе» (см.: Ibidem). Этот тезис К. Цернак выводит, естественно, не из источни­ков, где ничего подобного усмотреть нельзя, а из работ П. Б. Струве и М. Н. Тихомирова, причем последний говорит вовсе не о «старой землевладельческой знати», а о формирова­нии городского патрициата из оседавшего в городах по мере разложения дружинной орга­низации боярства (см.: Тихомиров М. Н. Древнерусские города. С. 161-166).

189 См.: Rahbek Schmidt К. Soziale Terminologie in russischen Texten des friihen Mittelalters. Kopenhagen, 1964. S. 470-472, 491-495; Горский А. А. Древнерусская дружина. С. 48-49.

190 См.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 29.

191 ПСРЛ. Т. I. Стб. 30.

192 ПСРЛ. Т. I. Стб. 176.

193 ПСРЛ. Т. I. Стб. 166.

Вече: социальный состав

75

В НПЛ под 1189 г. содержится информация о международном конфликте с участием Новгорода: «...новгородьце ... на весну не пустиша из Новагорода своихъ ни одиного мужа за море, ни съла въдаша Варягомъ...»194. «Мужи» здесь — явно просто люди в самом широком смысле слова. На самом же деле отправиться за море могли скорее не бояре, а купцы.

В той же летописи под 1190 г. рассказывается об отражении псковичами набе­га чуди: «...избища (sic! — П. Л.) пльсковици Чюдь поморьскую: пришли бо бяху въ 7 шнекъ и оболочилися около порога въ озеро, и удариша на не пльсковици и не упустиша ни мужа...»195. Ясно, что чудские мужи — это просто люди.

В известии HIV о Липицкой битве196 говорится о потерях суздальцев: «Не 10 бо оубито, ниже 100, но 1000 тысящами, а всихъ избитыхъ 9000 и 200 и 30 и 3 мо-ужа»197. Но в том же источнике сообщается о том, как была собрана огромная суз­дальская армия, «вся сила Суздальской земли»: «...бЪше бо погнано ис поселки до пЪшца»198. Ясно, что среди тысяч погибших были люди самого разного социаль­ного статуса, в том числе и упомянутые здесь сельские жители. Все они именуются «мужами».

В рассказе НПЛ о Невской битве в перечне убитых «мужей» упомянут «Дро­чило Нездыловъ сын кожевника»199.

Но, пожалуй, выразительнее самый общий характер таких слов, как «мужи» и «люди», выглядит на примере известия Лавр, под 1169/1170 г. о нападении по­ловцев: «И ixauia за Кыевъ воевать ... и взяша села безъ оутеча с людми, с мужи и с женами, конЪ, и скоты, и овцЪ погнаша в Половц'Ь» 2°°. Слово «мужи» употреб­лено здесь в значении «мужчины», и относится оно даже не к горожанам, а к жи­телям сел, разоренных кочевниками.

Изучение изданных к 2004 г. берестяных грамот показывает, что общий ха­рактер понятий «мужи» и «люди» был свойственен не только для «нарративов», но и для обыденной речи. Слово «мужи» встречается 15 раз в 14 грамотах, самая ранняя из них относится к концу XI — первому двадцатилетию XII в., самая позд­няя — ко второй половине XIII вв.201. Лишь в четырех случаях, и то при макси­мальном допущении, речь может идти о представителях общественной элиты (грамоты № 109, второе упоминание; № 724; возможно, № 160 и № 295). При этом в № 109 фигурирует не просто «муж», а «княж муж», участвующий в преду­смотренной законодательством процедуре «свода», а в № 724 — $

194 ПСРЛ. Т. III. С. 39. i9^ Там же.

196 Подробный разбор этого известия см. ниже.

197 ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 194-195.

198 Там же. С. 188.

1" ПСРЛ. Т. III. С. 77.

200 ПСРЛ. Т. I. Стб. 358.

201 См.: Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. М., 2004. С. 247 (№902), 257 (№109, дважды), 299 (№160), 320-321 (№794), 350-354 (№724), 361-362 (№509), 402-403 (№548), 416-420 (№531), 433-434 (№296), 453 (№150), 471 (№600), 473 (№ 295), 502-504 (№ 775).

76

Я. В. Лукин

202. Поскольку упомянутый в грамоте Андрей — это, по всей видимости, князь Андрей Боголюбский, здесь подразумевается также «княж муж», т. е. дру­жинник. Таким образом, остается только два упоминания «мужей» без эпитетов в качестве представителей высших слоев общества, да и то эти упоминания сомни­тельны. Зато есть бесспорные контексты, в которых понятие «муж» выступает в совершенно других значениях. Чаще всего мужами именуются лица мужского пола вне зависимости от социального статуса (грамоты № 902; № 109, первое упоми­нание; № 794; № 296). В грамоте № 509, относящейся к 50-70-м гг. XII в., «му­жи» — это лица, обязанные неким платежом, который они вносят через отрока, т. е. вряд ли представители привилегированной категории населения: а отрокоу въдлите по коун'Ь ллоужь203. В грамоте № 548 (середина 50-х гг. XII в. — начало 1210-х гг.) «мужами» in corpore названы, очевидно, жители какой-то территори­альной единицы: [а] азо не едино былъ АрАллиръ л инихо лоуже«г« ------[ъ] 204

(последнее слово А. А. Зализняк предположительно интерпретирует как «уличан, рушан и т. п.»). В грамоте № 531 слово «муж» употреблено в значении «супруг»: a koyaoy люди на томо тове не сетрл (sic! — П. Л.) а л^жеви не женл205. В гра­моте № 600 (10-40-е гг. XIII в.) действуют два лоужл хотылАне. Хотыняне, как отмечает А. А. Зализняк, «вероятно, жители местности при реке Хотынке (прито­ке Мшаги, притока Шелони)». Это сельские жители, занимающиеся, как следует из грамоты, ловлей бобров (оуректавлютсА кекрта206). Наконец, самый показа­тельный пример — грамота № 775, датирующаяся, правда, несколько более позд­ним временем, второй половиной XIII в. Она представляет собой просьбу некоего Дрочила, занимавшегося торговыми делами, к Поникарпу прислать денег. И в этом послании автор пишет о себе так: а а муже невоглтое кланаюса 207. Если бы слово «муж» без добавления эпитетов подразумевало бы принадлежность к соци­альной элите, такое обращение лишалось бы всякого смысла (здесь, конечно, надо переводить вслед за А. А. Зализняком: «А я, человек небогатый, — кланяюсь», где муж — просто человек мужского пола вне зависимости от социального статуса).

Слово «людье» в разных графических вариантах («людъе», «люди» и т. п.) упоминается в берестяных грамотах около 40 раз208. О том, что это понятие дале­ко не всегда имело отношение к низшим слоям населения, свидетельствует хотя бы уже упоминавшаяся грамота № 724, в которой идет, по-видимому, речь о кон­фликте Новгорода и Андрея Боголюбского из-за сбора дани с Заволочья. В ней слово «людье» употребляется, в частности (оставили ма ктали людье), примени­тельно к отряду, занимавшемуся во главе с автором послания сбором дани (от­правлен он был, судя по всему, новгородским князем Святославом Ростислави-

2°2 Там же. С. 350. 2оз Там же. С. 361. 2°4 Там же. С. 402. 2°5 Там же. С. 416. 2»б Там же. С. 471. 2°? Там же. С. 502. 2°8 См.: Там же. С. 756, 825.

Вече: социальный состав

77

чем), и, что еще важнее — к членам другого отряда, которым командовал «муж» Андрея Боголюбского (дане $али людье209) — т. е., по-видимому, к членам его «двора». Высказывалось предположение о том, что в грамоте № 119 (отъ розггЬгл въдлле есмь гюрьгевнцоу вез дев/хти коунъ :в: гривьн^ възьмьши въдлже прочь людьмъ) под «людьми» надо понимать дружинников210. В берестяных гра­мотах «людьми» могли называться и свидетели, в число которых могли, естест­венно, входить лица разного социального статуса, в том числе и высокого (см., например, грамоты № 531 и 502 211).

Таким образом, нужно полностью согласиться с замечанием Л. В. Черепнина о том, что на основе таких «трафаретных в общем формул ... не всегда можно ус­тановить, какие социальные группы имеет в виду летописец» 212.

Существовали и понятия с более определенным значением. Таким был и сам термин «вече», использовавшийся в летописях, как выясняется, для обозначения политических собраний горожан213. Однако стоит ли придавать, как это делают многие исследователи, большое значение упоминаниям именно слова «вече» (или отсутствию такого рода упоминаний)? Например, М.Б.Свердлов на основании того, что в 997-1097 гг. вече (повторю еще раз, слово «вече») упоминается 6 раз, делает вывод об эпизодическом и несущественном характере этого явления; а за­метив, что в XII в. понятие «вече» не употребляется в новгородском и Северо-Восточном летописании, пишет о «полном отсутствии сведений о вече как органе самоуправления на северо-востоке Руси» 214. В результате он приходит к выводу о том, что вече «как орган феодального государства» существовало только на севе­ро-западе Руси», а известное сообщение Лавр, под 1176г. об изначальности веча на Руси историк назвал «политической конструкцией» и «неправомерным распро­странением новгородской вечевой практики»215.

Справедливо критикуя И. Я. Фроянова за тенденциозность (в частности, за то, что он игнорирует сложный социальный состав веча), М. Б. Свердлов сам до­пускает вполне тенденциозные толкования. Стремясь доказать, что в северо­восточной Руси веча не существовало или оно не играло значительной роли, он пишет о «полном отсутствии сведений о вече как органе самоуправления на се­веро-востоке Руси». Но в то же время, по его мнению, в случае с Новгородом, где вече бесспорно существовало, «отсутствие упоминаний о вече в новгородском летописании до XIII в. можно расценивать как обычное для летописца умолча­ние об органах государственного управления, о которых они сообщают крайне

209 Там же. С. 350.

210 Там же. С. 273.

211 Там же. С. 405-406, 416-420.

212 Черепнин Л. В. Пути и формы. С. 27.

213 См.: Лукин П. В. О так называемой многозначности понятия «вече» в русских лето­писях. Домонгольское время // Неисчерпаемость источника. Сборник статей в честь 70-летия В. А. Кучкина. М., 2004.

214 Свердлов М. Б. Генезис и структура феодального общества на Руси. Л., 1983. С. 53.

215 Там же. С. 54.

78

Я. В. Лукин

мало» 216. Итак, один и тот же факт может свидетельствовать одновременно о двух взаимоисключающих феноменах! Естественно, такая аргументация не выглядит убедительной.

В действительности отсутствие веча (если, повторим, иметь в виду реаль­ность, а не слово) в Северо-Восточной Руси — историографический миф. Выше уже отмечалась высокая степень социально-политической активности недружин­ных слоев населения Владимира, Суздаля, Ростова, Переяславля Суздальского, например, в 70-е гг. XII в. Именно во владимирском летописании появилась зна­менитая фраза, характеризующая вечевые порядки Древней Руси: «Новгородци бо изначала, и Смолняне, и Кыяне, (и Полочане — РА), и вся власти якоже на дому (думу — Р) на вЪча сходятся, на что же старейший сдумають, на томь же пригоро­ди стануть» 217. Из последующего изложения становится ясно, что в число неупо­мянутых в перечне «всех волостей» летописец включал Ростов и Суздаль. Мнение М. Б. Свердлова о том, что «это была политическая конструкция, а не обобщение реально существовавших межгородских отношений, порожденных вечевой прак­тикой» 218, прямо противоречит смыслу летописных известий о борьбе за власть в Северо-Восточной Руси в 70-е гг. XII в. К тому же и слово «вече» появляется во владимирском летописании, но уже в статьях, относящихся к периоду после мон­голо-татарского нашествия219. Очевидно, мы имеем дело, так же как и в Новгоро­де, с разными предпочтениями разных летописцев: один описывал ситуацию сло­вами «владимирцы реша...», другой употреблял слово «вече», третий — «совет». По-разному проявления коллективной политической активности могли характе­ризоваться даже в одной летописной статье. Прекрасным подтверждением может служить цитировавшаяся выше статья Ип. под 1158г., где рассказывается об из­гнании из Полоцка Ростислава Глебовича. В ней действия полочан вначале опре­деляются как «совет зол» на князя Ростислава, потом передаются описательно, с помощью глаголов («съступиша», «послашася» и т. д.), и, наконец, приехавший к Ростиславу дружинник определяет происходящее как «вече» (опять-таки «на кня­зя» — синонимично «злому совету на князя») 22°.

Несостоятельны и тезисы о «молчании» веча в Новгороде в XII в. или в Севе­ро-Восточной Руси. Достаточно привести несколько самых ярких примеров.

Говоря об отсутствии упоминаний новгородского веча в XII в. М. Б. Свердлов ссылается на НПЛ, в статьях которой за соответствующее столетие слово «вече», действительно, не встречается. Однако в Ип. есть не просто упоминания о вече в Новгороде, но и совершенно определенное указание на то, что во второй по-

2*б Там же. С. 53, 54.

217 ПСРЛ. Т. I. Стб. 377-378.

218 Свердлов М. Б. Генезис и структура. С. 54. Мнение о том, что летописец в этой ста­тье выступал в роли публициста, высказывал уже В. О. Ключевский, но куда более осто­рожно (см.: Ключевский В. О. Курс русской истории. Лекция XVIII// Он же. Сочинения в 9 томах. М., 1987. Т. I. С. 329-331).

219 См.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 476, 526 (последнее известие содержится в А).

220 ПСРЛ. Т. П. Стб. 494-495.

тяя^

Г

Вече: социальный состав

79

ловине XII столетия это было обычное, рядовое явление. Согласно статье Ип. 1159/1160 г., «оттол'Ь начашася Новгородци мясти, и в^че часто начата твори-ти»221. Ю. Гранберг, полемизируя с мнением К. Цернака о том, что вече здесь вы­ступает в качестве института, с помощью которого новгородцы «самостоятельно решали вопрос о приглашении и изгнании князей» 222, интерпретирует это место так: «Новгородцы с этого времени стали волноваться и часто собираться»223. Тем самым игнорируется прямое указание источника на то, что новгородцы не просто собирались, а «в-Ьче часто начаша творити».

Под 1160 г, в Ип. содержится подробный рассказ об изгнании из Новгорода Святослава Ростиславича: «ВЪче створиша Новгородци, и посластася къ князю своему Святославу Ростиславичю, и рекоша ему: „Не можемъ дву князю держати, а пошли, выведи брата Давыда с Нового Торгу"... И не дотуда ста злоба ихъ, но паче на горшее зло подвигошася: мало веремя переждавше, и створше вЪче на Святослава ... и се поиде множьство народа людии, и емше князя, запроша в ыс-тебкЪ, а княгиню послаша в монастырь, а дружину его исковаша...»224. Здесь весь­ма красочно описывается и вече с многолюдным составом участников225, и соци­ально-политическая активность новгородцев вообще.

Этому рассказу соответствует краткое сообщение вообще весьма лаконичной НПЛ: «Прияша новгородьци Ростиславиця Святослава, и поправиша и въ Ладогу, а княгыню въпустиша въ манастырь святыя Варвары, а дружину его въ погрЪбъ въсажаша» 226. Совершенно ясно, что события, охарактеризованные в Ип. как «ве­че», здесь описываются иносказательно, с помощью глаголов: «прияша», «попра­виша», «впустиша», «всажаша». По сути же, речь идет об одном и том же.

Такие же результаты дает сопоставление известий Синодального и Комисси­онного списков НПЛ под 1193 г. об избрании нового архиепископа:

Синодальный список

«Преставися Гаврила, ар-хепископъ новгородь-скыи, мЪсяця майя въ 24, на святого Смена, иже на ДивнЪи горе, и положенъ бысть в притворе святыя София, посторонь брата, нареченаго въ чьрнецьстве Григории. Новгородьци же съ княземъ Ярославомъ и съ

Комиссионный список

«Преставися архиепископъ новгородчкыи Гаврила мая въ 24, на память святого отца нашего Симеона, иже на ДивнЪи ropt, и положенъ бысть честно въ притворЪ святыя Соф'Ья, построив брата, и наре­ченаго въ черничьстве Григореи. И пакы по вре-менЬ семъ новгородцы же съ княземъ Ярославомъ, съ игумены и съ софъяны и с попы и думаша собгъ: инии хотяху Митрофана поставити, а друзии Манту-риа, а и сии хотяху пакы Тричина; в нихъ пакырас-пря бысть немала, иркоша къ себгъ: «да сице поло-

221 ПСРЛ. Т. П. Стб. 510.

222 Zernack К. Die burgstadtischen Volksversammlungen. S. 93.

223 GranbergJ. Veche in the Chronicles. P. 76.

224 ПСРЛ. Т. II. Стб. 510.

225 См.: Черепнин Л. В. Пути и формы. С. 45.

226 ПСРЛ. Т. III. С. 30.

80

Я. В. Лукин

игумены и съ софъяны и съ попы съдумавъше, изволи-ша богомъ избрана Марту-рия, и послаша по нъ съ чъстъю (курсив мой. — П. Л.). И иде с передними мужи, и прия и съ любъ-вью князь Святослав и митрополитъ...» 227

жим три жребиа на святгъи тряпезгь въ святгъи Софгъи». И абие положиша и повелгыиа пгъти свя­тую литургию, и по совершении службы и послаша с вгьца слгьпца, да котораго дастъ богъ, и выняся бо-жию благодатью жребии Мантуриевъ (курсив мой. — П. Л.} и послаша по него, и привезоша и из Pyct, и посадиша его въ епископыгЬ дворЪ; и по­слаша о немь къ митрополиту, и митрополит пакы прислаше по него съ великою честью. Сице же оному пошедши съ предними мужи, и въсприяше его с любовию князь Святославъ и митропо­лит...» 228

НПЛ младшего извода прямо свидетельствует о том, что избрание Мартирия совершилось на вече. Следовательно, описательные формулы («новгородцы сду-мавше / думаша о собе») и термин «вече» взаимозаменимы и используются для характеристики одного и того же явления.

Выясняется также, что коллективные проявления политической активности недружинных слоев населения могли характеризоваться не только словом «вече», но и скрываться под другими терминами, например под наименованием «совет». Оба термина во многих случаях являются синонимами 229. для Древней Руси, где еще не сформировалась четкая политико-правовая терминология, было характер­но окказиональное использование такого рода понятий.

Похожая терминологическая неопределенность была, как отмечал О. Баль-цер, характерна и для иных регионов славянского мира2зо. Другой польский исто­рик, Францишек Буяк, рассматривая судебные собрания («веча») в Великой Польше, которые в латиноязычных источниках обычно назывались colloquia, пи­сал, что этот термин «не был обязательным в формулярах документов» и это от­нюдь не доказывает, «что веч в этом уделе не было». Напротив, «на основе доку­ментов, выданных на вечах и содержащих судебные решения, мы можем сделать вывод о том, что документы, ничем не отличающиеся от таких решений, кроме отсутствия слова colloquium, были выданы на вече» 231. Хотя в данном случае мы

227 ПСРЛ. Т. III. С. 40.

228 ПСРЛ. Т. III. С. 231-232. А. А. Гиппиус полагает, что дополнительная информация НПЛ младшего извода была вставлена с целью прославления умершего архиепископа Мар­тирия, скорее всего, непосредственно после его кончины (Гиппиус А. А. К истории сложения текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сборник. СПб., 1997. Вып. 6 (16). С. 26), т. е. хотя и представляет собой вставку, но раннюю.

229 См. об этом подробнее: Лукин П. В. К вопросу о так называемом совете в домон­гольской Руси // Древнейшие государства Восточной Европы. 2003 год. Мнимые реально­сти в античных и средневековых текстах. М., 2005. См. также: Дьяконов М. А. Очерки. С. 94.

230 См.: Balzer О. О ksztaitach. S. 91.

231 Bujak F. О wiecach w Polsce do konca wieku XIII ze szczegolnym uwzgl^dnieniem Wielkopolski // Studia historyczne ku czci Stanislawa Kutrzeby. Krakow, 1938. T. 1. S. 47-48.

Вече: социальный состав

81

имеем дело не с «народными собраниями», а с сословными судебными органами, в которых были представлены знать, чиновники и рыцари, терминологическая не­определенность (при том, что их деятельность отражена не в нарративных памят­никах, а в актовом материале!) бросается в глаза и здесь.

Терминологическая лабильность вообще характерна для Средневековья, по крайней мере, для Восточной Европы. Хороший пример — составленная в XIV-XV вв. на немецком языке Помезанская правда, отнюдь не «нарратив», а законо­дательный памятник, регулирующий отношения в покоренной завоевателями По-мезании, самой западной из 11 прусских земель. По мнению исследователей, в ней сохранились существенные черты прусского архаического строя. В частности, в ряде ее статей обнаруживаются «следы вечевых установлений»232. Однако если во введении о вече говорится explicite [Diss sint rechte, die in der Pomezenischen wayden getailet...], то в статьях — через описательные конструкции [die Pomezanen sprechen..., die Pomezenen haben funden...]» 233.

Проведенные наблюдения приводят к мысли о необходимости отказа от «тер­минологического фетишизма». Нет смысла изучать социально-политическую дея­тельность «киян» или «владимирцев» вообще, нужно всякий раз анализировать, какие именно социальные группы скрываются под такого рода наименованиями. Нет смысла изучать «вече» или «совет» как абстрактные категории, «институты» в традиции историко-правовой науки XIX в., надо исследовать действительные со­циально-политические отношения и уже в связи с этим разбирать применяющиеся к ним в источниках понятия.

Иными словами, если в летописных известиях о проявлениях коллективной активности «киян», «новгородцев», «переяславцев» и т. д., или в сообщениях о «вече» нет конкретной информации о социальной природе этих феноменов, они не могут нам помочь пролить свет на участие в политической жизни Древней Руси тех или иных слоев населения.